Александр Александрович Матюхин - 13 маньяков [антология]

13 маньяков [антология] 1184K, 244 с. (сост. Парфенов) (Антология ужасов-2015)   (скачать) - Александр Александрович Матюхин - Александр Геннадиевич Щёголев - Дмитрий Александрович Тихонов - Алексей Викторович Шолохов - Владислав Александрович Женевский - Александр Александрович Подольский - Андрей Сенников

Максим Кабир, Андрей Сенников, Александр Щёголев, Александр Подольский, Игорь Кременцов, Александр Матюхин, Владислав Женевский, Виктория Колыхалова, Мария Артемьева, Дмитрий Тихонов, Алексей Шолохов, Владимир Кузнецов, Парфенов М. С
13 маньяков (сборник)

© Авторы, текст, 2015

© М. С. Парфенов, составление, 2015

© В. Гусаков, обложка, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015


13 фактов о маньяках и серийных убийцах, которые полезно узнать перед тем, как приступать к чтению книги «13 маньяков»

1. У терминов «маньяк» и «серийный убийца» разные значения. Не всякий маньяк совершает серии убийств, и не всякий серийный убийца страдает какой-либо манией.

2. Словосочетание «серийный убийца» (serial killer) взяли на вооружение в ФБР лишь в 1990-е годы. Прежде подобных преступников называли «массовые убийцы».

3. Первым серийным убийцей считается так и оставшийся непойманным лондонский маньяк Джек-потрошитель. В 2014 году с помощью тестов ДНК удалось установить, что проституток в Уайтчепеле резал психически больной польский эмигрант.

4. Как правило, серийными убийцами становятся белые мужчины среднего возраста или молодые. Но из этого правила есть немало печальных исключений – азиатов, африканцев, женщин, подростков, стариков.

5. Серийных убийц разделяют на две категории – организованные и дезорганизованные. Первые считаются более опасными, так как расчетливы, стремятся заметать следы и могут убивать долго, в течение десятилетий. Преступления других отличаются особой извращенной жестокостью. Выделяют и третий тип – смешанный. Вероятно, самые ужасные убийцы относятся именно к нему.

6. Большинство серийных убийц осознают свои действия, планируют их (порой на это уходят годы). Многие забирают какие-либо предметы или части тел своих жертв, приходят на места убийств, снимают фото и видео – на память.

7. В быту серийные убийцы редко вызывают у окружающих подозрения. Они могут быть примерными мужьями, отцами, детьми, работать, учиться, дружить, заводить личные отношения. Убийцей может оказаться любой.

8. Серийные убийцы могут действовать сообща. Существуют даже примеры супружеских пар, в которых священные узы брака соединяют сердца двух влюбленных маньяков. Известны случаи, когда маньякам так или иначе помогали родственники.

9. Среди прообразов известного литературного, кинематографического и телевизионного маньяка Ганнибала Лектера был реальный серийный убийца Тед Банди. На сегодня о докторе Лектере сняты пять полнометражных кинолент и один популярный телесериал.

10. Популярностью пользуются не только маньяки, выдуманные писателями и сценаристами, но и настоящие убийцы. В социальной сети ВКонтакте существует несколько десятков сообществ, посвященных «серийникам» и маньякам. В самых крупных таких сообществах состоит до сорока тысяч человек.

11. В США проживает всего пять процентов населения Земли, однако семьдесят четыре процента всех известных серийных убийц – жители Соединенных Штатов.

С 1990 годов в России постоянно росло число преступлений, совершаемых серийными убийцами. До 1998 года в среднем заводили 20–30 уголовных дел такого рода. В 2002 году было заведено уже 205 дел. В 2003-м – 350. И в том же году доступ к статистике серийных преступлений на территории России был официально закрыт.

13. Сколько сейчас по городам и весям России орудует серийных убийц и иных маньяков – можно только догадываться…


Маньяк № 1
Максим Кабир
Метод сборки

Блажен муж, направляющий сына своего на путь истинный, в коем тот будет восхищен бичеванием.

Альберт Фиш

Когда Глеб Минаков поднялся на сцену, его заметно шатало, и выступление предварила пауза, заполненная немой борьбой со страницами его собственной книги.

Слушатели – их в этот вечер было много, ни одного пустого столика, – ждали, снисходительно прощая популярному автору манеру выступать подшофе. Наконец их ожидание было вознаграждено.

Сперва заплетающимся, но с каждой строкой твердеющим языком он зачитал отрывок из «Рабов». Даже те, кто читал роман Минакова (а таких было большинство), оторвались от еды и напитков и внимали автору.

Глеб Минаков любил выступать и делал это лучше многих коллег. Впрочем, он и писал лучше коллег – не на каждой обложке красуется надпись: «Национальный бестселлер». На его книге такая нелишняя пометка была.

Он закончил выступление практически трезвым и под гром аплодисментов спустился в зал.

На сцене появился организатор мероприятия, объявивший, что третий, последний день литературного фестиваля завершен.

«Хвала небесам», – подумал Минаков, который терпеть не мог писательские сборища, но исправно посещал их во имя статуса и бесплатной выпивки.

Протиснувшись сквозь завистливо-восхищенные взоры, он сел за свой столик и махом выпил бокал невкусного коктейля.

Впереди его ждала еще одна ночь в безликой гостинице, утреннее похмелье и поезд домой, к надоевшей жене.

– Ну, умеешь, брат, умеешь! – гулко похвалил его Рокотов, неприятный, но солидный детский писатель.

С тех пор как Минаков из юного красавца-поэта превратился в респектабельного, обласканного критикой молодого прозаика, он пил только с признанными литераторами. И не его вина, что все признанные оказывались редкими мерзавцами. К тридцати пяти Минаков обзавелся премиями и брюшком и на себя прошлого смотрел так же снисходительно, как на всех начинающих творцов.

– Давай за качественную литературу, – сказал Рокотов, пододвигая Глебу стопку водки. Висящая на локте детского писателя похожая на лемура поэтесса Лерочка поинтересовалась:

– Над чем вы сейчас работаете, Глеб Юрьич?

«Над разводом», – подумал писатель.

– Над сборником рассказов о войне, – соврал он вслух и обвел взглядом клуб.

Публика постепенно редела, оставались лишь самые стойкие любители литературы, чьи организмы еще выдерживали третий день пьянства. Он искал рыжую деваху, которая в течение всего вечера кокетливо поглядывала в его сторону, прижимая к внушительной груди экземпляр «Рабов». Но рыжая, видимо, удовлетворилась автографом и покинула клуб. Сделать минет любимому писателю в этой дыре не считалось хорошим тоном.

Минаков выругался про себя и потянулся к очередной стопке, но его рука замерла на полпути.

За столиком напротив сидела худенькая блондинка в черной кофточке с блестками и черной же кожаной юбке, и эта блондинка не сводила с писателя глаз.

«Так-так-так, – немедленно заинтересовался Минаков. – Кто это тут у нас?»

В своей жизни он больше всего любил три вещи, и литература в тройку не входила. Еда, выпивка и женщины – вот что приносило ему удовольствие. Еда – жирная и острая. Выпивка – любая. И женщины тоже любые. Он не перебирал харчами.

Девушка за столиком напротив смотрела, не отрываясь, уцепившись за него зрачками, как гарпунами. Лицо узкое, скуластое, светлые прямые волосы обрезаны у костлявых ключиц. Минаков предпочитал барышень с формами, а блондинка была худой, даже чересчур, свободная ткань кофточки не выдавала никаких округлостей. Зато ее ноги были стройными и длинными, и поблизости не наблюдалось других красоток, готовых дать популярному автору.

– Прости, – прервал Минаков болтовню Рокотова. – Увидел знакомую, пойду пообщаюсь с ней.

– Ага, давай. У нас с Лерочкой через час поезд. Ты завтра уезжаешь, да? Ну тогда до следующего фестиваля. Давай на коня.

Минаков торопливо выпил и, поправляя волосы, направился к блондинке.

– Не помешаю?

Вблизи блондинка показалась старше – лет тридцати или около того. Ее глаза были карими, неожиданно темными. Обильно подведенные голубыми тенями, они выделялись на бледном лице.

– Понимаете, я там сидел с коллегами-графоманами, слушал их невыносимый поток сознания и мечтал увидеть хоть одного красивого человека. Понимаете, я три дня не видел ни одного красивого человека, и мое чувство прекрасного совсем исстрадалось. А тут появились вы. И я просто хотел поблагодарить вас. Честное слово, во мне бы что-то умерло, если бы не вы.

Минаков замолчал. Его речь не вызвала у девушки никаких эмоций. Если бы она не смотрела прямо на него, можно было бы подумать, что она его игнорирует. Минаков хотел уже извиниться и уйти, но тонкие губы блондинки дрогнули, и она широко улыбнулась. Будто чудесным образом ожила античная статуя. Улыбка писателю понравилась. Да и сама девица была бы ничего, если бы не бледность и перебор с тенями. Черты тонкие, брови красивой формы и нос. Она подошла бы на роль древнеримской богини. Не Венера, конечно, но вполне себе охотница Диана.

– Спасибо-спасибо. Рада, что спасла вас.

Она говорила быстро и негромко.

– Я был на волоске от смерти. Вы не представляете, какими ужасными могут быть братья по перу.

– Догадываюсь.

– Глеб Минаков.

Он протянул ей руку, она ответила скованным движением тонкой кисти. Улыбка держалась на ее губах, подбадривая его. Минаков поцеловал холодную, почти прозрачную кожу руки, отмечая, что его новая знакомая грызет ногти. Его это, впрочем, нисколько не покоробило. Он сам грыз ногти, работая над романом.

– Я знаю, кто вы.

«Это плюс», – подумал он самодовольно.

– А я вот, к своему стыду, вас не знаю.

– Нина.

– Очень красивое имя. Что ж, Нина, и каким образом мы с вами будем переходить на «ты»? Вино, коньяк?

– Предпочту коньяк.

– Прекрасно.

К тому времени, как официантка принесла бутылку «Арарата» и колу, литераторы освободили соседние столики, их место заняли обычные завсегдатаи клуба. Грянул оглушительно драм-энд-басс.

– Как тебе вечер? Впервые на фестивале?

– Нет. В прошлом году была здесь.

Она сделала неловкий жест кистью, словно отгоняла невидимую муху, и, застеснявшись собственной руки, потупилась.

– Ты местная? Как же я сразу не догадался! Только вблизи моря появляются такие нимфы.

Размягченный алкоголем, он изрекал недопустимые банальности, но не мог остановиться.

– Ты сама пишешь? Ставлю сотню, что ты поэтесса.

– Ошибся. Я медсестра.

– Одно другому не мешает.

– Но я не пишу. Я читаю.

– В наше время это редкость. Один читатель на легион писателей. За настоящего, чистого читателя!

Он выпил, не сводя с нее глаз, прощупывая ее: опьянела ли? Но она оставалась трезвой, скованной… и улыбчивой.

«Ладно-ладно», – он заново наполнил бокалы.

– Мой муж был писателем, – сказала она. Глаза ее погрустнели, затуманились, но через миг она вновь сверкала аккуратными зубками.

– Был? Он что…

Она нервно тряхнула волосами.

– Да, умер полтора года назад. Обширное кровоизлияние в мозг. Он был хирургом. Закончил оперировать пациента, сел на кушетку и умер.

– На самом деле нехудший вариант. Спасти кому-то жизнь и… – Минаков подумал, что пора сворачивать с этой темы, и спросил: – Как фамилия твоего мужа? Может быть, я читал его?

– Нет, – усмехнулась Нина. – Он не печатался. То, что он писал, было только для меня. Ну а ты женат?

Врать не имело смысла – его биография с указанным семейным статусом печаталась на обороте книги. Он и не соврал:

– В состоянии развода. Собственно, послезавтра идем в ЗАГС. Как говорится, все что ни делается…

Они допивали коньяк уже хорошими знакомыми, которым есть о чем поговорить.

Когда Глеб предложил прогуляться, она согласилась, но попросила подождать ее на улице. Он взял бокал пива и вывалился из клуба, расталкивая молодежь.

Время приближалось к полуночи, курортный город не собирался спать. Многочисленные парочки бродили вдоль аллеи с пальмами, музыка из ресторанов сливалась в какофонию, и летние звезды цвели огромными гроздьями.

– Это же тот писатель, – донесся обрывок разговора. – Я видела его на ток-шоу…

Минаков сделал вид, что не услышал, но про себя довольно крякнул. Почему бы и не быть довольным? Послезавтра он освободится от семейных уз, глупой ошибки длиной в семь лет. А дальше – свобода, новые романы, возможно, экранизация «Рабов»…

Впервые за долгое время он почувствовал то, что обычно именуется «вдохновением».

Курортный город не спал, и он тоже не собирался спать.

Нина эта слегка странная, но странные девочки быстрее дают писателям. Это было бы идеальным окончанием фестиваля.

Он успел допить пиво прежде, чем Нина вышла из клуба. Она обновила макияж, но стала еще бледнее. Улыбка диссонировала с тяжелым, трезвым, чересчур серьезным взглядом.

«Может быть, это ее первое общение с мужчиной после смерти мужа?» – предположил Минаков.

Нина шагнула к нему, прижалась к его груди и неожиданно рассмеялась. Смех был резкий и немного искусственный.

– В чем дело, Ниночка?

– Вспомнила, как увидела тебя впервые в прошлом году.

– О, это было ужасно! – Он закатил глаза и скорчил пьяную гримасу. – Я же едва на ногах держался, скандал закатил на сцене.

– И все-таки я подумала тогда…

– Что подумала?

– Что я должна прочитать твою книгу. Что это то, о чем говорил мой муж. Книга, которую надо читать.

– Что же еще делать с книгами? – хохотнул Глеб, ненавязчиво поглаживая Нину по спине. От застежки бюстгальтера вниз, к талии, потом вверх, под волосы. Рука мягко массировала женскую шею.

Нина отпрянула со ставшей уже традиционной резкостью и по-кошачьи мяукнула. Это должно было символизировать флирт, но на деле прозвучало диковато.

– Не все, – сказала она.

– А? Ты о чем?

– Не все книги надо читать. Только важные.

– Как же узнать, важная книга или нет, если не дочитать ее до конца?

– Можно узнать. Муж научил меня. Пошли к морю.

Она схватила писателя за руку и потащила через толпу, то и дело оглядываясь на него. В ее огромных, узурпировавших всю власть на бледном лице глазах сверкали отражения неоновых реклам, рот растягивался в улыбке.

Попадавшихся на пути людей она отпихивала свободной рукой, и Минакову, плывшему за ней в алкогольном тумане, казалось, что она продолжает тихо мяукать.

«Странные все же женщины интересуются литературой, – думал он. – Нормальные бабы должны любить деньги, а не это скопление строк и слов».

– Не так быстро, – попросил он.

Впереди темное ночное море сливалось с ночным небом, делясь между собой звездами и кораблями.

– Постоим на пляже, – то ли попросила, то ли приказала она. И добавила почти испуганно, когда у него в кармане зазвонил телефон: – Не отвечай!

– Слушай, – раздраженно произнес Минаков, вытаскивая мобилку, – не гони лошадей. Я успею и ответить на звонок, и постоять с тобой.

Длинные ноги и маленькие причуды – это, конечно, хорошо, но он терпеть не мог, когда женщина начинала им командовать.

– Алло.

Звонил организатор фестиваля узнать, всем ли довольна звезда и не желает ли продолжить ночные посиделки в ресторане. Звезда соврала, что уже в отеле и готовится ко сну. Когда занудливый организатор наконец отключился, Глеб обнаружил, что стоит на проспекте один.

«Мать твою, – подумал он, вертя головой. – Если эта дурочка смылась, придется действительно возвращаться в паршивый отель».

Яркий свет фонарей и рекламы не дотягивался своими электрическими лапками до пляжа, и в темноте у самого моря писатель различил одинокую фигурку. Он перепрыгнул через парапет, захрустел по мокрому песку туфлями. Из полумрака выплыли очертания Нины. Она стояла, обхватив руками плечи, и морской бриз развевал ее волосы.

– А вот и беглянка…

Минаков осекся, услышав, что Нина бормочет что-то, будто молится набегающим волнам. Он поравнялся с ней у черты прибоя и прислушался.

– Перед глазами, после долгих километров бурого гравия, наконец-то возник неровно очерченный, словно первый шаг ребенка, край горизонта. Цвет хлынул на меня и сшиб с ног, я лишь отупело смотрел вдаль, едва различая, как полоса насыщенно синего сменяла голубоватый, а затем глубоко зеленый. Я бросился вперед, снимая на ходу шарф, стягивая перчатки и расшнуровывая ботинки, чтобы вобрать через поры холод и соль декабрьского моря. Вдруг вода забурлила: на водной глади появлялись пузырьки воздуха, громко лопаясь и отдавая серой. Я отступил. В голове щелкнуло, и я уже представлял себе обнаженную деву, которая выйдет из утренней пены и пропоет сладким голосом оду любви. Я замер в ожидании и каком-то сладостном предвкушении – наверное, так ждут смерти, опасаясь и одновременно наслаждаясь.

Сквозь морок водки, пива, коньяка и коктейлей Минаков попытался вспомнить, где он слышал этот отрывок раньше.

– Это же… Вот черт…

Да, он вспомнил. Он не просто слышал – он сам написал то, что читала Нина наизусть.

– Это же из моих «Рабов». Слово в слово. Как ты это запомнила?

– У меня хорошая память, – улыбнулась она широко. – Я знаю твой роман от первой до последней буквы.

Минаков взглянул в ее глаза изумленно и понял, что она не врет. Весь роман на память. Триста сорок три страницы.

Легкое беспокойство закралось в душу писателя.

– Сколько же раз нужно было прочитать его?..

– Один. Всего один раз. Я никогда не перечитываю. Я знаю на память все книги, которые прочла.

– Ты разыгрываешь меня.

Она прикрыла веки и продекламировала:

– Полчаса спустя солнце выглянуло из-за туч, и на подъездной аллее у дома Гэтсби показался автофургон с провизией для слуг – хозяин, я был уверен, и куска не проглотил бы. В верхнем этаже горничная стала открывать окна… Она поочередно показывалась в каждом из них, а дойдя до большого фонаря в центре, высунулась наружу и задумчиво сплюнула в сад. Пора было возвращаться. Пока вокруг шумел дождь, я как будто слышал в гостиной их голоса, то ровные, то вдруг повышающиеся в порыве волнения… Но сейчас, когда все стихло, мне казалось, что и там наступила тишина.

Минаков слушал, затаив дыхание.

– Это Фицджеральд, – закончила Нина все с той же улыбкой, – «Великий Гэтсби»[1].

Глеб, к его стыду, не читал Фицджеральда, но у него не было повода сомневаться, что он услышал только что отрывок из «Гэтсби».

– Ты же уникум! – воскликнул он искренне. – И ты работаешь медсестрой с таким талантом? Ты могла бы зарабатывать на этом большие деньги, например…

Нина перебила писателя, неуклюже сунувшись в его объятия и впечатывая свои губы в его раскрывшийся от удивления рот. Удивление сменилось страстью, когда их языки соединились. Нина целовалась так же по-детски, как двигалась, но ее открытость распаляла Глеба. Его руки уже тискали маленькие, немного костлявые ягодицы девушки. Сначала сквозь юбку, потом – сквозь трусики танга, наконец, под ними. Его ладони деловито сдавили прохладную плоть.

Нина не останавливала писателя, тычась, как котенок, губами в его губы.

Он прижал ее к себе крепко, так, чтоб она могла ощущать его эрекцию. Пальцы скользнули между ее ног сзади, в жесткие волосы, в поисках влажного тепла. Однако там было очень сухо и так же прохладно. Сквозь возбуждение Глеб отметил, что ни дыхание девушки, ни ее пульс не сбились, как должно было быть.

– Все в порядке? – спросил он, отстраняясь.

– Да-да, конечно, – она сосредоточенно почесала горло.

– Я делаю что-то не так?

– Все так, – Нина улыбнулась, подтверждая свои слова. Ногтями она продолжала чесать шею.

Он затоптался на месте, чувствуя себя не в своей тарелке. Ночью, на пляже, с этой странной девицей, с полнометражной эрекцией в штанах.

– Я бы, пожалуй, выпил еще, – сказал он досадливо.

Нина энергично царапала ногтями свою кожу и улыбалась.

– Комары, – пояснила она.

– Ну хватит, – он не грубо, но настойчиво отвел ее руку от шеи.

Она смотрела на него отрешенно, не забывая улыбаться.

«А не вколола ли она себе что-то, пока была в туалете?» – спросил себя Глеб, присматриваясь к зрачкам Нины. Он неплохо разбирался в наркотиках и реакции на них. Изучал эту тему, пока работал над первым романом. Нет, непохоже, что Нина под кайфом. Скорее просто коньяк.

Нина находилась в ступоре полминуты и так же резко вышла из него:

– Я бы тоже выпила.

– Ну да…

– У меня дома вино. Это в пятнадцати минутах ходьбы. Пойдем.

И она положила ладонь на его промежность.

«Ты странная, но сегодня я тебя трахну», – пообещал ей мысленно Минаков.

И она вновь повела его за руку – через бессонный приморский проспект, по взбирающимся в гору улочкам. Едва они отошли от центра города, как попали в соответствующую времени суток тишину. Курортники остались позади, редкие фонари слабо освещали безлюдную дорогу. Нина стала вести себя спокойно, как в начале их знакомства, наладившийся диалог вновь вертелся вокруг литературы. Минаков решил, что ночной воздух протрезвил ее; его он точно протрезвил.

– Ты живешь одна? – спросил он, запыхавшийся от долгого подъема вверх. Прогулки по этому городу напоминали альпинизм.

– Одна. Детей у нас не было. Дети нас мало интересовали, понимаешь? У нас были книги.

– Я тоже считаю, что книги лучше детей, – поддержал Глеб. – Могу признаться тебе, как поклоннице номер один. Когда я писал «Рабов», я…

Он замолчал, увидев, что спутница остановилась. Перед ними, в низине, раскинулся частный дом времен, кажется, Чехова. Стены его едва виднелись сквозь заросли сирени.

– Послушай, – сказала Нина медленно, будто тщательно подбирала слова. – Я вовсе не твоя поклонница.

– Нет? – шутливо вскинул он брови.

– Нет. Твой роман, «Рабы»… в нем слишком много слюны.

– Слюны? – Удивление стало не наигранным.

– Да. Много слюны и спермы. – Ее правильный римский носик сморщился. – Много мужского запаха. Не самого мужчины – его там нет, а именно запаха. Старых трусов, пота, несвежего дыхания. И слюна, она висит на каждой строчке жемчужными ниточками. Ты не обижайся, хорошо?

– Хорошо, – оторопело повторил он.

– И там слишком много тебя, понимаешь? Ты выводишь на сцену персонажа, этого Фому, но вместо него ты постоянно суешь себя. А ты не интересен читателям. Ты только рассказчик, да? Ты должен рассказывать, а не падать на слушателя огромным пахнущим телом. Куда ни сунься, слюна, да?

– Продолжай, – с энтузиазмом закивал Глеб. Удивление сменилось в нем весельем, саркастическая ухмылка заиграла на губах. В дилемме «плакать или смеяться» он выбрал последнее. Ведь это правда происходило: шизоватая пьяная медсестра критиковала его роман, получивший четыре международные премии, переведенный на шесть языков (и это только начало!), ждущий скорой экранизации… Она говорила ему в лоб о недостатках того, к чему ни она, ни ее покойный бесталанный докторишка и на милю не приблизились бы! И пускай он не помнил наизусть ни одного стихотворения (даже своих, юношеских), а она вызубрила всего Фицджеральда (тоже мне величина!), она не имела никакого права!

Но Минаков сдержался. Подавил справедливый гнев. Он мог бы отвесить ей оплеуху, наорать и вернуться в отель. Но существовала другая возможность. Промолчать. Проглотить. Поиметь ее. А уж потом высказать все, что накипело в душе за время вынужденного общения с этой дурой.

– Все так плохо? – заискивающим тоном спросил он.

Получилось реалистично.

– Ну не знаю, – вздохнула она серьезно. – Возможно, хорошее редактирование помогло бы. Если выбросить все лишнее, возможно…

Минаков скрипнул зубами и сказал приветливо:

– Я рад, что ты так искренна со мной. Я это очень ценю, правда.

Она не заметила подвоха и застеснялась.

– Мне приятно помочь тебе. Ну чего же мы стоим?

«И верно, чего же? – хмыкнул он про себя. – Чем скорее я кончу, тем скорее объясню тебе, как это плохо – хамить известным писателям».

Нина побежала к дому по каменным ступенькам. Минаков – за ней, полный злого азарта. Вопреки всему, заявление девушки не убило в нем сексуальную тягу, а лишь распалило ее.

Сегодня он будет жестким, быстрым и грубым.

Обстановка в доме Нины заставила Глеба вспомнить о квартире своей бабушки-долгожительницы. Дряхлая венгерская мебель, телевизор «Электрон», накрытый накрахмаленной салфеткой, искусственные цветы в вазах. На стене – черно-белые фотографии и вышитое панно с оленями. Ужасная ковровая дорожка под ногами – как без нее. Минаков прогулялся мимо серванта, разглядывая с отвращением выставку пыльного хрусталя и фарфоровых зверушек.

Это не было похоже ни на жилье хирурга, ни на обитель молодой женщины.

И вдруг он понял, почему не уходит, почему игнорирует звоночки, сигнализирующие о явной ненормальности блондинки.

Она заводила его. Ее странность притягивала. Ее хотелось ударить и трахнуть одновременно.

И – да, из нее выйдет неплохой персонаж для будущей книги.

– Здесь ничего не изменилось после смерти мужа, – сказала Нина, входя в комнату с двумя бокалами вина. – Он вел аскетический образ жизни. Ненавидел роскошь.

Глеб взял бокал, осмотрел его придирчиво. Бокал был чистым, и он сделал один осторожный глоток и еще два жадных.

– А где же книги? – спросил он, отрываясь от вина.

– Я не держу дома книг. Они все здесь. – Нина коснулась виска.

– Ах, ну да.

– Вот он, мой муж.

Минаков покосился на фотографию, запечатлевшую пожилого мужчину, похожего на старичка-геолога. Понятно, почему у них не было детей.

– Он выглядит взрослым.

Нина проигнорировала его замечание. С трепетом в голосе она сказала:

– Он научил меня всему, что я знаю. Представляешь, до встречи с ним я не любила читать. Я не прочла по-настоящему ни одной книги. Он привил мне любовь к чтению. Показал, как это важно. Важнее всего на свете. И он научил меня находить главные книги. И запоминать прочитанное.

– Ты имеешь в виду наизусть? Он научил тебя заучивать книги? Как Фицджеральда?

Минаков заглянул в карие, обведенные голубой тушью глаза Нины. Что-то щелкнуло в его голове. Он спросил вкрадчиво:

– Он заставлял тебя зубрить их?

– Ты не понимаешь, – улыбнулась она. – Я помогала ему создавать его роман. То, чему я научилась, стало основой его метода. Он называл это метод сборки. Ты спрашивал меня, как отличить важную книгу от той, которую не стоит читать. Я научилась отличать пальцами. Я просто касалась обложки и чувствовала или не чувствовала. Вспышка, понимаешь. Здесь, в затылке. Если ее нет, значит, нет никакой книги, значит, это просто страницы с глупыми буквами. Но если есть вспышка и разноцветные огни, получается, ты нашел главное.

– Прости, но это звучит как бред, – сказал Минаков.

– Вовсе не бред, – с жаром выпалила она. – Сколько книг ты прочитал?

– Много. Сотни или тысячи. Не знаю.

– А я прочитала тридцать девять книг. Но все они были настоящими. Там было слово. Ты знаешь про слово?

– Просвети, будь любезна.

– В каждой важной книге есть одно-единственное слово. Обычно его не замечают. Оно затеряно среди других слов. Даже автор может не знать о его предназначении, но он вставляет его подсознательно в свою книгу. Оно светится, надо только уметь видеть это. Оно не похоже на слова рядом. Даже если это слово «я» среди множества «я» в романе, оно другое. Будто набрано отличающимся шрифтом.

Минаков, до этого момента пытавшийся вникнуть в мысли Нины, расслабился, сообразив, что девушка абсолютно не в ладах с головой, и, скорее всего, причины этому следует искать в пожилом враче с фотографии.

– Это очень любопытно, – сказал он, допивая вино.

Он поставил пустой бокал на сервант и отобрал у Нины ее бокал, к которому она так и не притронулась. Его руки легли на плечи блондинки, недвусмысленно массируя их. Но она не замечала прикосновений. Вперившись в пустоту, она продолжала быстро говорить:

– Я читала книги и находила слова для Игоря, а он собирал из них свой роман. Метод сборки. Роман, составленный из самых важных слов. Игорь так гордился им, он никогда не упоминал, что я причастна к написанию, что я являюсь частью процесса. Я его очень любила, но я сердилась, я хотела, чтобы он понял, что без меня он не смог бы… А когда он умер, не дописав, я решила продолжить, закончить труд его жизни. И… я покажу тебе! Я покажу.

Она выпуталась из его объятий и быстрым движением сорвала с себя кофточку.

Кровь стала приливать к члену Минакова, когда он увидел маленькую грудь в черном бюстгальтере. Кровь отхлынула, когда он опустил взгляд ниже.

Все тело Нины, от чашечек лифчика до пояса юбки, было испещрено шрамами. Они расположились так плотно, что кожа девушки превратилась в подобие шершавой древесной коры. По этим рубцам можно было изучать хронологию боли: цвета чайной розы на ребрах, переходящие от бледно-лилового к багровому на животе.

Рубцы сливались в буквы. Буквы – в слова. Тот, кто вырезал их, старался, чтобы текст можно было легко прочитать.

Минакову не хотелось читать, но, прикипев к жуткой картине взглядом, он увидел, что слова расположены в хаотичной последовательности, и если в написанном есть логика, то доступна она лишь психопату, их создавшему.

– Боже мой, мне жаль, – выдавил из себя Минаков.

Но Нина не нуждалась в жалости. Она провела пальцами по шрамам и сказала ласково:

– Вот она, незаконченная книга моего мужа. Тридцать девять слов.

«Пора сваливать», – отчетливо сказал Минакову внутренний голос.

Он понял это и без подсказок.

– Так, прости, дорогуша, но мне надо домой. Поезд уходит рано утром, и я не хотел бы опоздать.

Он бросился к выходу мимо застывшей Нины. Она не остановила его, продолжая пялиться в никуда лихорадочно сверкающими глазами.

– Извини, но это чересчур, – бормотал он, обуваясь. – Слишком яркое окончание фестиваля.

Его голова кружилась, и шнурки выскальзывали. Кое-как скрепив их узлом, он выскочил из дома несчастной искалеченной женщины.

Южная ночь встретила его приветливым треском цикад и низкими звездами. Через пятнадцать минут он будет в центре, откуда такси повезет его в отель. Сегодня он вряд ли уснет, ничего, отоспится в поезде. А послезавтра начнется новая глава его жизни.

Воздух вокруг был пропитан запахом сирени, и он хотел вдохнуть его, но легкие сжались до размеров крошечных мешочков. Голова шла кругом, и круги расходились перед глазами. Он сделал шаг, но нога подломилась, он попытался ухватиться за ствол дерева, но промахнулся. Тело грузно рухнуло на плитку Нининого двора. Гаснущее сознание подарило ему последнюю мысль: «Это вовсе не наркотики. Это называется маниакально-депрессивный психоз».


Если бы Глебу Минакову рассказали о персонаже, который очнулся голым, привязанным кожаными ремнями к железному столу (узкая комната, холодный свет ламп, набор хирургических инструментов на столике поменьше), он бы скривился: «Какой ужасный штамп! Мы говорим о литературе или о фильме „Пила-7“?»

Штамп или нет, но сегодня Минаков был этим самым персонажем. На столе, голый, обездвиженный, в комнате с больничным светом и переливающимися скальпелями.

И Нина, одетая лишь в черный бюстгальтер и кожаную юбку, стояла у его ног, почти красивая. Вот такое вышло свидание. Лобовая встреча писателя с читателем. Медсестра и автор популярных романов. Энни Уилкс и, мать его, Джеймс Каан.

Минаков, конечно же, закричал, а Нина, безусловно, сказала, что его все равно никто не услышит. Дом находится в низине, с природной звукоизоляцией и всеми удобствами для начинающего маньяка.

– Чего ты хочешь, больная дрянь?

Он не удивился бы, если бы она сказала: «Напиши для меня еще один роман про Мизери, Пол!» Но ответ был другим:

– Я хочу помочь тебе. Исправить твою книжку.

– Мою книжку? О чем ты, черт возьми?

Нина вздохнула и подняла руки к лицу. Она засунула пальцы себе в рот и вытащила оттуда передние зубы. Под протезом розовели голые десны. Она широко улыбнулась.

– Видис? Я не любила ситать. Муз наусил меня. Ему прислось повозиться, презде чем я полюбила.

– Господи, – простонал Минаков.

Нина вернула протез в рот, но демонстрация последствий педагогического метода ее мужа на этом не закончилась. Она подняла чашечки лифчика, демонстрируя писателю голую грудь. Грудь была маленькая, соски – неаккуратно срезаны, на их месте остались вдавленные шрамы.

Минаков задергался, но ремни крепко держали его.

– Муж научил запоминать, – сказала Нина, пряча изувеченную грудь. Она повернулась к столику с инструментами и взяла скальпель.

– Прошу! – завопил Минаков.

– Боль, – произнесла Нина, улыбаясь, – учит.

Глеб, задыхаясь, смотрел, как она подносит скальпель к его обнаженному паху. Член сжался, тщетно пытаясь втянуться в тело.

– Я прошу, я заплачу тебе, – затараторил Минаков. – Я могу помочь, найти хороших врачей. Ты не виновата, это все твой муж. Ты должна понять, что его больше нет, ты свободна, ты…

Она коснулась скальпелем его лобка, будто намеревалась побрить. Ее бледное лицо было сосредоточенным, глаза – остекленевшими. Минаков понял, что ни угрозы, ни убеждения не остановят ее.

Лезвие скользнуло по лобку, обжигая. Кожа медленно расплылась в стороны, раскрылась, как лепестки цветка, явив белую с желтым оттенком жировую прослойку. Тонкие горячие струйки потекли в пах.

– Я думала, что смогу закончить роман без Игоря, – тихо сказала Нина, не обращая внимания на вопли писателя. – Ведь я делала все это раньше. Находила особенную книгу и особенное слово. А Игорь только вставлял его в текст. Я бы сама могла вставить.

Она провела лезвие вниз, чертя вертикальную линию на основании его сморщившегося члена, параллельно вздувшейся дорсальной вене. Моча шумно потекла по столу. Нина прервалась и продолжила вновь, когда поток иссяк.

– Не надо, не надо, Боженька, не надо, – бился в судорогах писатель. Слюна летела из его рта, зрачки закатились под веки, и пальцы сжимались, мечтая добраться до глотки медсестры.

– Я увидела тебя на прошлом фестивале, – отрешенно рассказывала Нина. – Я решила, что ты – настоящий. Я дотронулась до твоей книги. Вспышка была. И вспышка, и разноцветные огни. Я стала читать.

Она скорбно покачала головой:

– Я ошиблась. Я думала, что найду сороковое слово, но в твоем романе его не было. Там не было ничего. Огни меня обманули. Огни не работали без Игоря. Пустая, мучительно пустая и ничтожная книжонка.

Лезвие медленно достигло головки. В рытвине, которое оно оставило, набухали икринки крови. Потом, словно змея, пенис сбросил кожу. Внутри он оказался кричаще-красным, с белыми пятнами и розовыми прожилками. Сквозь желейную плоть просвечивалось что-то похожее на фиолетовую трубку.

Нина вытерла пот, вздохнула и аккуратно разрезала головку. Теперь рана рассекала пенис пополам. Из огибающей вены струйкой хлестала кровь, раздвоившаяся головка лилась алой мочой.

Минаков отрывисто выл в потолок.

– Теперь ты понимаешь, что такое боль, – сказала Нина. – Но ты никогда не поймешь, каково это – читать пустоту, искать большое и не находить его. Подавиться пустотой, рыгать ею, чувствовать, что теперь она навсегда внутри, рядом с великим, как опухоль. Во всей твоей книге нет ни одного слова, которое бы сделало мне больно. И самое страшное, что я не могу ее забыть.

Минаков поднял к Нине белое, перекошенное страданием лицо. Пена пузырилась на его губах, когда он прохрипел отчаянно:

– Прости меня!

– Я не сержусь, – улыбнулась Нина. – Я хочу помочь тебе. Может быть, вместе мы сможем сделать твою книгу лучше. Может быть, мы поработаем над ней и найдем настоящее слово где-то внутри? Кто знает.

Скальпель перешел к яичкам.

Через некоторое время Минакову удалось потерять сознание.

Нина продолжала редактировать.


Маньяк № 2
Андрей Сенников
Прямо в темноту

Иисус Христос пришел в этот мир, дабы спасти грешников, среди коих я – самый страшный.

Джеффри Дамер

Мертвые – не выбирают.

Это дар Бога живым.

«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».

Это свобода и… ответственность. Поэтому я не собираюсь что-то оправдывать, объяснять, произносить нравоучение, нет. Только рассказать.

Тот апрель выдался теплым. Снег сошел рано, и земля нежилась в солнечных лучах, потягиваясь к небу молодой порослью, яркой, свежей, словно сама природа готовилась к светлому празднику Воскресения Христова. Редкие облачка, прозрачные и невесомые, как пух, неспешно проплывали в ясном небе, солнышко «играло».

В ночь с предпасхальной субботы, после крестного хода, когда он протягивал настоятелю Свято-Cергиевской церкви кадило, а потом вместе со всеми запел радостный пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», – так вот, в это самое время трое молодых подонков совершали насилие над его пятнадцатилетней дочерью в заброшенном доме на южной окраине Сутеми.

В конце утрени, когда отец настоятель читал «Огласительное слово святителя Иоанна Златоуста», провозглашая вечную победу Христа над смертью и адом: «Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа? Воскресе Христос, и ты низверглся еси. Воскресе Христос, и падоша демони. Воскресе Христос, и радуются ангели. Воскресе Христос, и жизнь жительствует. Воскресе Христос, и мертвый не един во гробе», – насильники продолжали свое дело, а девушка перестала сопротивляться. Четвертый, которому через две недели исполнялось четырнадцать лет, снимал происходящее на камеру мобильного телефона.

Это продолжалось и продолжалось.

Жертву перетаскивали из комнаты в комнату, из комнаты в кухню, из кухни в сени и обратно. Крошечный глазок камеры следовал за нею повсюду, пока в телефоне не сел аккумулятор.

Под утро насильники утомились, забава им наскучила, и они оставили истерзанное тело. Самому старшему шел двадцать второй год. Двумя часами позже девушка смогла выползти на дорогу, где ее и подобрал патруль ППС.

Сутемь содрогнулась.

Под пасхальный перезвон двухсоттысячный городок окунулся в тягостный, леденящий кровь кошмар слухов, сплетен, пересудов и недолгого судебного разбирательства, в котором потерпевшей оказалась дочь диакона Свято-Cергиевской церкви, отца Василия Скородомского. Казалось, люди ждали знака свыше, грома небесного, наказания Господнего, знамения…

Но был только суд.

Диакон редко виделся с семьей. Когда-то давно, когда он принял решение посвятить остаток своей жизни служению, мать его дочери наотрез отказалась становиться матушкой. «Ты все время прячешься от жизни! – заявила она. – Двадцать лет ты прятался от нее в армии, а теперь решил перебраться под крылышко церкви. Я – не хочу! Хватит с меня уставов!» Он понимал ее. Она не была злой или дурной женщиной, но натура ее – суетная и мирская – не терпела каких-либо сдерживающих рамок. Они тихо развелись до его рукоположения в сан. Бывшая жена контактам с дочерью не препятствовала, но и не поощряла. Для нее он почти перестал существовать, вплоть до этого дня боли и скорби.

«Ну и где Он был, твой Бог?!! – кричала она в больнице, куда доставили их девочку, заламывая руки и расталкивая медсестер. – Где Он был, я тебя спрашиваю?! Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты!»

Потом она обмякла и тихо заплакала. Ее усадили на кушетку в больничном коридоре, и он, высокий, широкоплечий, с мертвенно-бледным лицом и глубоко запавшими глазами, немного нескладный в своей черной рясе и взъерошенный, словно ворон на колокольне, молча стоял рядом и гладил женщину по голове.

Она не была злой. Он мог бы сказать ей, что Господь каждый день и час стучит в сердце каждого человека, призывая принять дар жизни полной мерой, против смерти и зла, отринуть от себя вражду, пристрастия, себялюбие и еще многое. Но Он никогда не войдет силой, уважая человеческую свободу, которую даровал Сам. Он будет стучать вновь и вновь, ожидая, когда отворит Ему человек, вольный в выборе своем.

Да, он мог бы все это сказать, но там, у постели истерзанного ребенка, было не место и не время. Скучно и тускло поблескивал серый линолеум, визгливо скрипели колесики каталок, буднично бубнили в приемном покое, пахло карболкой, нашатырем и казенным дерматином обивки на кушетках. Он задыхался. Его родительский гнев, глубокое отвращение мужского начала к насилию над женщиной, ужас и кощунственность содеянного людьми пронизали не только сознание, но и каждую клеточку тела, задевали каждый нерв и душили, душили…

Преступников схватили очень быстро. Они и не думали скрываться. «Все по согласию» – такова была их версия.

На суде диакон Василий не следил за ходом разбирательства. Не мог. Он беспрестанно молил Бога даровать насильникам прощение. У него на это не хватало сил, как и на подробности дела: кто, как, почему, зачем? Скованный внутренним холодом, он смотрел на скамью подсудимых в беспрестанных попытках понять. Ведь и в их сердца стучит Господь, к ним обращается с призывом. Как можно простить того, кто даже не осознает своей вины?

Они вели себя очень дерзко. Перемигивались, посмеивались, отпускали скабрезные комментарии, пока судья не пригрозила удалением из зала и продолжением разбирательства в отсутствие обвиняемых. Адвокат не протестовал. Те немногие слова, сказанные им за время разбирательства, проскальзывали почти не замеченными никем, кроме судебного секретаря, словно засаленные от частого употребления в процессуальной процедуре. Солнечный свет лился из зарешеченных окон, в косых лучах плавали пылинки, буднично, неспешно. Отец Василий поймал взгляд одного из обвиняемых…

И отшатнулся, пальцы пронизала дрожь. Он глубже просунул руки в рукава рясы.

Глаза молодого человека были пусты.

В них не было печати порока, страха перед наказанием, злобы на притесняющих его. В них не плескалось отчаяние от невозможности исправить содеянное. Проблески сострадания, мерцание Божьей искры, казалось, погасли навсегда. Но в глазах этих не было тьмы и зарева сатанинского огня, словно сам ад отвернулся от него. Зеркала души не отражали ничего, как будто сама душа этого человека отсутствовала в теле.

Взгляд диакона заметался от одного лица к другому, ногти вонзились в предплечья, но он не чувствовал боли. Несколько долгих минут спустя отец Василий обессиленно обмяк в кресле и зажмурился. Глаза подсудимых походили друг на друга, как стеклянные бусины на нитке. «Тело, разобщенное с душой – лишь мертвая плоть, – подумал диакон заученно, а потом мысль эта отозвалась в сердце с силой громового раската. – Мертвая плоть… мертвая плоть… мертвая».

Он пришел в себя на чтении приговора.

Старший из преступников получил восемь лет строгого режима, еще двое – семь и пять лет. Подростка приговорили к трем годам условно с отсрочкой приговора до достижения им четырнадцатилетнего возраста. Суд постановил взыскать с обвиняемых материальное возмещение причиненного ущерба здоровью и морального вреда в пользу потерпевшей в размере шестидесяти пяти тысяч рублей. Сотовый телефон, на камеру которого снималось преступление, был возвращен владельцу – условно осужденному подростку. Запись, естественно, была удалена…

«Это тебе на память», – сказал кто-то из старших осужденных и ухмыльнулся.

Отец Василий вздрогнул. Он знавал жестокосердных и некогда сам крепил сердце и черствел душою, чтобы сохранить рассудок, но это… И много дней спустя тревожила диакона жадная, сосущая пустота в глазах-шариках осужденных, знакомая до боли безжизненная муть умершей плоти, которую уже не заполнить ни Светом, ни Тьмой.

Привычный, спокойный порядок жизни диакона нарушился. Он сделался задумчив и молчалив, стал рассеян на службах. Скорбные складки у рта угадывались под окладистой бородой, глаза потухли. Он не находил привычного утешения в молитве, о чем и пожаловался настоятелю.

– Крепись, отец Василий, – сказал настоятель, – неисповедимы пути и дела Его. Тяжкое испытание ниспослано тебе. Молись!..

И диакон молился.

В середине мая на территории больничного комплекса, где находился храм Спаса-на-Крови, уничтоженный большевиками в двадцатые годы, поставили и освятили крест. Заложили первый камень. Великопермский приход, в административном подчинении которого находилась Свято-Сергиевская церковь, прислал своего представителя и решение о начале сбора пожертвований на восстановление некогда поруганного храма.

Отец Василий трудил себя бесконечными заботами: искал фотографии, рисунки и чертежи, выезжая в архивы Перми и Соликамска; хлопотал в администрации о разрешении на строительство и согласовывал размеры площади под застройку; вместе с инженерами-строителями и геодезистами подрядчика искал остатки фундамента прежней церкви.

Дел было много, но не проходило и дня, чтобы отец Василий не навестил дочь – Надежду – в больнице и потом, когда ее выписали, дома, в обычной «хрущевской» двушке, которую оставил семье. В Сутеми не существовало центра психологической поддержки жертв насилия. С девушкой работал штатный психолог женской консультации, но результат оставался неутешительным. И хотя молодой организм быстро залечил физические раны, девочка оставалась безучастной ко всему, являя собой лишь тень того человечка, каким она была прежде. Чаще всего она лежала на постели, отвернувшись к стене, почти не разговаривала и не ела.

«Сделай же что-нибудь! – твердила ее мать отцу Василию сердитым шепотом. – Ты же поп! Ты должен знать нужные слова!»

Он молчал, глядя в дверную щель на худенькую спину под покрывалом, остренькое плечико и черный хвостик волос на подушке. «Поп, – думал он с тоской, – поп, да не тот!» Она не поворачивалась, когда он входил. Они не разговаривали. Он усаживался у постели, клал широкую шершавую ладонь на плечо дочери и молился про себя, испрашивая сил для нее, утоления горестей. Несколько раз он пытался заговорить словами утешения, участия, но привычные обороты пастырской речи застревали в горле. В девичьей комнате с компьютером, яркими (частью – страшными) постерами на стенах, фотографиями каких-то знаменитостей, горкой DVD-дисков у плеера такая речь казалась еще нелепей, чем в больничной палате, как литургия онлайн, передаваемая прихожанину-пользователю с помощью веб-камеры.

Отец Василий сжимал челюсти и молился истовее. Уходя, он не забывал перекрестить спину дочери, беззвучно шевеля губами, а потом приходил снова. В один из вечеров июня, едва он опустился на стул у постели, девочка вдруг спросила:

– Почему ты стал служить в церкви?

Он радостно замер при звуках ее голоса, а потом смысл вопроса достиг сознания, и у него перехватило горло: горечи и затаенного упрека там было больше, чем интереса. Он не нашелся, что ответить, и через некоторое время вышел, хрипло пробормотав на бегу:

– Потом… Обязательно…

На следующий день геодезисты закончили работы по определению остатков фундамента церкви Спаса-на-Крови, был вычерчен план. Специалисты предполагали хорошее состояние каменной кладки. Отец Софроний, настоятель Свято-Сергиевской церкви, немедля отписал об этом в Великопермский приход. Решение о восстановлении храма на старом фундаменте вызревало само собой…

Церковь была построена в тысяча семьсот втором году, под призором местного рудознатца и промышленника Михайлы Ведимова, держателя железного рудника в недрах горы Стылой и царского поставщика. В архиве Великопермского прихода диакон Василий отыскал свидетельства, относящиеся к тысяча семьсот тридцать второму году, о мироточении иконы Пресвятой Богородицы в церкви Спаса-на-Крови, начертанные рукой тогдашнего настоятеля – отца Амвросия. К сожалению, не сохранилось бумаг, проливающих свет на дальнейшую историю этого чуда, а в тысяча девятьсот двадцать третьем году храм был уничтожен воинствующими безбожниками. Трагично оборвалась жизнь и последнего настоятеля, великого страстотерпца и мученика, отца Феодосия Игнатова: он был подвергнут жестокому публичному поруганию, замучен и утоплен в Стылой Мглинке.

Всего этого оказалось достаточно, чтобы главы светских властей вняли просьбам святых отцов. Надзирать за работами поручили диакону Василию.

Несмотря на протесты больничной администрации, жалобы на шум и запыленность, тяжелыми машинами сняли верхний слой почвы, обнажили фундамент и вскрыли старый церковный подвал. Отец Василий дивился умению старых каменотесов: столь ровно обточены и точно пригнаны друг к другу оказались камни. Строители приступили к обследованию фундамента, а диакон получил небольшую передышку.

Тяжело было у него на сердце. Дело уже не отвлекало от мыслей о состоянии Надежды, и ему было немного стыдно, что до сих пор он так и не ответил на ее вопрос, который мог бы звучать и так: «Почему ты нас бросил?» Он решился. Его «потом» наступило…

В тот июньский вечер он заехал в свою старую квартиру прямо с работ на территории больницы. От рясы пахло солнцем и пылью, под ногти набилась грязь. Он уселся как обычно, но руки спрятал в рукава и сразу заговорил, словно боялся, что ему не хватит духу, неотрывно глядя в стену, на постер в мрачных синих тонах, изображающий несколько молодых людей, у каждого из которых на одной половине лица проступал под плотью оскаленный череп.

Рассказ диакона относился к последним годам его армейской службы. Большинство дел и тогдашних мыслей совсем не предназначались для девичьих ушей. Он не смотрел на дочь, но ничего не таил. Память вела все дальше, приоткрывая дверцы, которые, как ему казалось, он заколотил навсегда. За ними хранилось время, которое он проводил в ожидании и рядом со смертью. Время, заполненное тяжелой, жестокой работой, потерями, победами, ложью, предательством и снова смертью. Тогда он почувствовал, что еще чуть-чуть – и он не сможет вернуться к семье, которую так любил. Жизнь, отличная от той, которую он вел, начала казаться ненастоящей и игрушечной, как лубок, и смысла в ней было не больше, чем в клочках разорванных фотографий, припорошенных жирным пеплом. Стоило ли туда возвращаться? Что он туда принесет? Грязь, пот и кровь? Надсадный крик по ночам и зубовный скрежет?

На плановом курсе реабилитации он вывалил все это на психолога с мятыми погонами майора. Тот подвигал морщинами на лице, напоминающими складки на морде шарпея, и почиркал авторучкой в медицинской карте, назначая лечебный курс препаратами в сочетании с ароматерапией и релаксационными водными процедурами. Больше он ничем не мог ему помочь…

Через день в палату вошел священник. Большой, грузный, ростом под два метра. Ему пришлось пригнуться, чтобы скуфьей не задеть притолоку. Он тяжело уселся на кровать (сосед ушел на процедуры) и молча уставился на Скородомского ясными синими глазами. Василий остался равнодушен. Многое из того, что он видел и делал, утвердило его в мысли, что никакого Бога нет, но, едва завидев огромного попа, он почувствовал всплеск злого озорства и острое желание съездить ему по физиономии. Просто так, посмотреть, что он станет делать…

«По канону святого Василия Великого, – начал вдруг священник таким густым и глубоким голосом, что, казалось, модерновые двойные стеклопакеты в окнах вот-вот треснут, – солдат, исполнивший свой долг на войне, не допускается к причастию три года. Грех должен быть очищен, даже необходимый…»

То ли от того, что святой оказался тезкой, то ли от спокойной мощи голоса священника, но злость тут же ушла, оставив только горечь.

«Чем?! Чем ты его очистишь?» – спросил Скородомский, садясь на кровати. Память уже волочила его сквозь строй мертвецов с пустыми глазами, своих и чужих. Они молча смотрели на него: рваные осколками, культяпые, в кровавых ошметках, с двойными улыбками от уха до уха, обугленные, в красных сочащихся трещинах…

«Молитвой. Покаянием…»

Скородомский криво усмехнулся, перед глазами поплыло.

«„Покаяние – это дар, о котором тоже нужно молиться, – услышал он сквозь гул крови в ушах. – Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением. Отвергните от себя все грехи ваши, которыми согрешили вы, и сотворите себе новое сердце и новый дух, и зачем вам умирать?“ Новое сердце и новый дух, понимаешь? Есть всего два пути. Это просто, только надо услышать, не пройти мимо…»

Нет, качал головой Василий, все еще не видя ничего. Нет, это не может быть так просто, но голос густой и сильный звучал в голове:

«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».

– Так началось мое возвращение домой, – сказал отец Василий, глядя на постер в мрачно-синих тонах с лаконичной подписью: «Пункт назначения». – По-другому не сумел, а я очень хотел вернуться к вам… к тебе…

Он замолчал, к горлу подступил комок. Диакон заставил себя посмотреть на дочь. Она давно повернулась к нему, и глаза ее, чистые и глубокие, как закатное небо, кричали о жизни. Она все понимала…

– Пап, – сказала она, – я хочу покреститься.

Диакон Василий заплакал…

Таинство совершил отец Софроний через несколько дней. Лицо Надежды под скромным ситцевым платочком светилось, словно снизошла на нее благодать. Простенький оловянный крестик на черном шнурке невесомо лег на грудь.

Только тогда отец Василий ощутил, какой камень свалился с его души, и в радости своей он испытал греховную гордыню – самую малость – за свое дитя. Она выстояла. Вынесла боль, поругание и обратилась к Свету. Выбрала жизнь…

Через два месяца, в начале сентября, Надежда дождалась момента, когда мать ушла на работу в ночь, набрала ванну, погрузилась в воду, как была – в одежде, – и вскрыла себе вены. Крестик она сжимала в кулаке. На столе в ее комнате остался чистый лист бумаги с одним-единственным словом, адресованным не то матери, не то отцу Василию: «Прости».

Он не поверил.

Он не поверил в это, когда рано утром к дому при церкви, где он жил, прибежала его бывшая жена: босиком, простоволосая, в слезах и с размазанной по лицу помадой. Он еще не верил в это, когда стоял у гроба и смотрел в бескровное лицо, казавшееся таким маленьким, детским и удивительно живым…

Он читал погребальный канон самовольно, прямо в квартире. Отец Софроний запретил отпевать покойницу в церкви.

– Ты знаешь сам, – сказал он диакону, красные пятна уродовали его обычно добродушное лицо, – ОН – никому не дает непосильного креста! И совершить такой грех! Не проси! Нет, нет… и в поминальных службах имя ее чтобы не звучало! Запрещаю!..

«Как же так? – думал диакон Василий. – Как же это?»

И мерещилась ему долина смертной тени, куда рукою Божией был взят пророк Иезекиль, долина смерти и отчаяния, долина мертвенной пустоты и бесконечной тьмы. Здесь ничто не имело дыхания жизни – только мертвые сухие кости.

«Ну почему, почему?» – спрашивал он беспрестанно то ли у Господа, то ли у мертвой дочери.

Никто ему не отвечал.

После похорон он сник, сгорбился, согнулся. Стал ходить тихо, словно старик. На людей не смотрел, отводил глаза в сторону. Строительство Спаса-на-Крови не занимало его, но он ходил на площадку по-прежнему, стоял подолгу, скользя бессмысленным взглядом по растущим ввысь стенам, и губы его беззвучно шевелились. И всегда, возвращаясь обратно к Свято-Сергиевской церкви, он заходил в знакомый двор, в подъезд старой пятиэтажки, поднимался, шаркая, на четвертый этаж, в квартиру бывшей жены.

Она впускала его без слов, если была дома, и уходила куда-нибудь: на кухню или в комнату, всегда плотно притворяя за собой дверь, а диакон Василий шел в комнату дочери, где все осталось так, как было при ее жизни, вплоть до клейких постиков на мониторе компьютера с какими-то быстрыми, летящими пометками ее рукой. Ее вещи – что-то из одежды, – небрежно брошенные на кровать, ее сотовый телефон с севшей батареей на тумбочке, потрепанные учебники на книжной полке, ощетинившиеся закладками, – все это еще хранило ее прикосновения, создавая ауру присутствия: здесь, сейчас…

Наверное, он хотел говорить с ней. Объяснить…

«Смерть – не есть освобождение бессмертной души из-под непосильного гнета физического тела. Это распространенное заблуждение, чуждое духу Святого Писания, проистекало из греческих, языческих источников.

Смерть – это наказание за первородный грех. Прах не станет источником жизни. Умершее однажды – умерло навсегда. „Мы умрем и будем как вода, пролитая на землю, которую нельзя собрать“. Такова участь человека без Бога, вне Истины. Прах и пепел в долине смертной тени, пустота и тьма.

Истинное бессмертие души человеческой заключается в постоянном пребывании человека в познании Отца и Его Единородного Сына, Господа нашего, в силе Духа Святого. Только тогда слава Креста и Воскресения будет явлена в собственной нашей жизни».

Так писал отец Георгий Флоровский, так думал диакон Василий, оплакивая дочь.

Он проводил в ее комнате около часа и уходил с тяжелым сердцем. Замок на двери щелкал, словно иссушенная кость. «Умершее однажды – умерло навсегда».

Но он приходил снова, на следующий день или позже. Может быть, он приходил бы еще много раз, но в первых числах ноября, когда небо роняло на мерзлую землю колкие снежинки, сидя в прохладном сумраке комнаты дочери, он почувствовал что-то.

И включил компьютер…

Так же бездумно отец Василий открыл электронную почту. Почтовый сервер послушно скинул в ящик шелуху спама. Он не обратил на это внимания. Сердце отчего-то замедлило свой бег. В теме последнего прочитанного сообщения стояло: «Приколись, че нарыл!!!» Дьяк щелкнул мышкой. В тексте письма была только одна ссылка. Щелчок. Очнувшийся от спячки эксплорер стремительно перебирал адреса, а потом распахнулся, словно окно в Содом и Гоморру.

Сердце отца Василия замерло.

На экране, в маленьком дополнительном окне для просмотра файлов видео, он увидел искаженное страданием лицо дочери. Рука диакона дернулась. Белая стрелка курсора метнулась и остановилась в кружке с треугольником, запускающим просмотр. Над курсором всплыла любезная подсказка: «Продолжить».

Отец Василий понял в долю секунды.

Все.

И закричал, вцепившись ногтями в лицо.

Не важно, кто и когда поместил в мировую паутину, на англоязычный порносайт видео с насилием над его дочерью. Не важно, кто прислал ей эту роковую ссылку. Важно было другое.

В ту пасхальную ночь ничего не закончилось.

Все эти месяцы кто-то продолжал насиловать Надежду, пусть мысленно, но источая каждой порой вполне реальные похоть и пот, раз за разом щелкая мышью: «Продолжить… Продолжить… Продолжить…»

Возможно, кто-то делал это прямо сейчас.

Полторы тысячи просмотров. Шестьсот двадцать пять скачиваний. Три сотни комментариев.

Она не вынесла этого.

Крик застрял в горле диакона, воздух в легких кончился. Что-то рвалось в груди и лопалось с пронзительным звоном, но мысль работала ясно и четко. Он твердо знал, что больше не хочет быть пастырем стада – носителя заразы смерти и горя. Ему будет невыносимо заметить в глазах своих прихожан, где-то на самом донышке, крошечную язвочку пустоты мертвой плоти…

И его не стало. Как раньше не стало офицера спецназа внутренних войск в отставке, «крапового берета». Не стало двух чеченских кампаний и тяжелых снов о «зеленке»: бесконечной, шепчущей, источающей угрозу и ненависть.

Остался только я.

И я услышал: «Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты…»

Я слышу это и сейчас, но не сомневаюсь ни единого мгновения.

Трудно было ждать, когда освободятся твои дружки и не выпускать вас из виду, а собрать всех в одном месте оказалось несложно. Достаточно было взять одного. Знаешь, некоторые услуги операторов сотовой связи могут оказаться полезны не только для разговоров. «Розыгрыш», например…

Не хнычь. Мертвые не выбирают…

Вот возьми. Это телефон моей дочери. У него отличная камера. Тебе придется припомнить свои операторские навыки. Не забыл?

Открой глаза! Открой глаза, я сказал! Иначе я вырежу тебе веки. Ты не поверишь, как быстро можно унять кровь. Ты отснимешь все. До последней секунды…

Теперь держи руку повыше и смотри туда.

Прямо в темноту…


Маньяк № 3
Александр Щёголев
Читатило

Серийные убийцы – это мы, ваши сыновья, ваши мужья. Мы повсюду. И завтра умрет еще больше ваших детей.

Тед Банди

Убить взрослого я, наверное, не смогу. Особенно если тот понимает, что сейчас произойдет. В понимании все дело. Ужас, который испытывает перед смертью разумное существо, поистине вселенского размера. Легко представить себя на месте этого несчастного.

Вернее, совершенно невозможно представить.

Дети – другое дело…

Снимаю парик, бороду и прочий маскарад. Всегда гримируюсь перед реконструкцией. Лицо у меня стандартное, правильной формы, без примет; волосы ношу короткие. Надеваю резиновые перчатки.

Мальчишки, увидев такое преображение, впадают в ступор. А через миг один вытаскивает пластмассовый пистолет. Ну и детки нынче… Отнимаю игрушку.

– Откуда оружие?

– Папа дал.

Дурак ты, папа. Еще и потому, наверное, твой отпрыск пошел с посторонним, что из-за этого твоего пистолета чувствовал ложную защищенность.

Второй пацан ничего не предпринимает: он просто напуган. Он молча плачет.

– Вы кто? – с вызовом спрашивает первый.

– Меня зовут Тараканище.

– Как это?

– Прозвали в детстве.

– А это не про вас случайно? «Вдруг из подворотни страшный великан, рыжий и усатый Та-ра-кан!»

Я смеюсь:

– Молодец, правильные книжки читаешь. Там еще замечательные строчки есть: «Принесите-ка мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю».

Второй, прерывисто всхлипнув, шепчет себе в нос:

– Взял и клюнул Таракана, вот и нету великана…

Мечтает о чудесном спасении?

Я посмеиваюсь, следя за этими двоими. И когда первый вдруг бросается в комнату – к окну, – я хватаю обоих за шкирки. Они лягаются и пытаются заорать; нет уж! Стукаю их друг о друга головами. Игры закончились. Крик длится всего долю секунды. Тела превращаются в мешки…

Как зовут их самих, я не спрашиваю, и так знаю. Димка и Олег. Димка – который посмелее. Учатся во втором классе, живут в соседних домах, дружат, утром встречаются и идут вместе в школу. Фамилии я тоже знаю… вообще знаю о них почти все, в том числе имена одноклассников и родителей, и главное – имя-отчество учительницы, ведущей класс.

Не собрав информации по максимуму, немыслимо приступать к реконструкции. В пятницу, когда пацаны остались после школы погонять мяч, у Олега в ранце моими стараниями завелся электронный «клоп», так что сегодня, в понедельник, сведений у меня достаточно.

Занятия начинаются в девять. Без пятнадцати, как обычно, моя парочка направилась в школу. Один держал другого за ранец и как бы рулил, урча вместо мотора, – импровизированный такой автомобиль. Трогательная картинка… Встретились мы у дома, где была подготовлена квартира. На мне была домашняя одежда и тапочки, чтоб никаких сомнений – живу тут. Окликнутые по именам и фамилиям, они остановились. Говорю, что Татьяна Максимовна, их учительница, подвернула ногу, ходить не может, а тут как раз ее любимые ученики мимо окна идут. Говорю, нужно срочно отнести в учительскую классный журнал, иначе у нее будут неприятности, так что заскочим к ней домой, это здесь, на первом этаже… Всегда выбираю первый, в крайнем случае второй. Чем меньше времени проведем на лестнице, тем меньше вероятность кого-нибудь встретить. Дверные «глазки», не исключая нашей квартиры, залеплены жвачкой – типа шпана баловалась. Видеокамеру с лестничной площадки заберу, когда уйду…

Они не знали, где живет Татьяна Максимовна, откуда бы? Вопрос, почему им просто не вынесли журнал, в голову мальчишкам не пришел (у меня был ответ); не стали они и звонить родителям, прежде чем зайти в подъезд (на этот случай работала глушилка). Все произошло быстро и непринужденно.

Пока они в отключке, раздеваю догола и связываю. Мычат и стонут – сознание к ним возвращается.

– Вы нас съедите? – догадывается Димка.

– С чего ты взял?

– В школе рассказывали.

– Сказочники у вас в школе, не то что было у меня.

– Полицай два раза приходил…

Понятно, в школах обо мне предупредили. Куда чиновным ловцам было деваться? Провели повальные инструктажи. Обычно параноики в высоких креслах избегают огласки. Прикрывая тайной следствия страх ответственности, они скорее допустят несколько новых трупов, чем признают существование серийного маньяка, но с какого-то момента держать правду взаперти стало невозможно.

Мне приходится учитывать эти обстоятельства.

А они не учитывают, насколько хорошо я умею вызывать доверие у детей.

Хватит болтовни! Заклеиваю пленникам рты.

– Вас обманули, я деток не кушаю, – говорю, готовя шприцы. – Но рецептом, раз уж вы спросили, поделюсь. Омлет готовится из взбитых мальчиков. Сначала ощиплю вас, вымою в пиве, залью яичной массой, только потом буду взбивать. Обваляю в муке с табаком, ну и… зажарю, конечно.

Они таращат глаза.

– Честно предупреждаю: это больно. Так что предлагаю укольчик. Ничего не почувствуете.

В шприцах – морфин. Однако мальчики не понимают хорошего отношения, бьются на полу, не дают сделать инъекцию, вынуждая снова ударить, отправив одного в нокаут. Сопротивление сломлено. «Пчелка укусила», – шучу, вгоняя иглу в вену. Все, дурман растекается по жилам строптивцев, превращая последние минуты их жизни в странный сон.

Пока препарат не подействовал, заглядываю во вторую, маленькую комнату. Там лежит хозяин квартиры, спеленатый, как мумия. Живой, разумеется. Я не полоумный убийца, истребляющий каждого встречного, я – другое. Судя по запаху, мужик не вытерпел и нагадил под себя. Так… С этой стороны ждать сюрпризов не приходится, а значит, можно не отвлекаться от главного.

Выбор места, кстати, не всегда сопряжен со сложностями и насилием, вариантов много. Как много и способов заманить ребенка. Но это детали, это легко нарабатывается. Если честно, больше всего мне нравится удивлять людей в их собственных жилищах, как оно было в первый раз, в самый-самый первый – я про настоящую реконструкцию, подросток в костре не считается…

Можно начинать.

Ощипываю тушки, освобождая их от волос и ногтей. Обливаю пивом. Раскалываю над каждым по десятку яиц. Приступаю ко взбиванию. Рабочей поверхностью служит столешница, разложенная на кафеле в коридорчике, под нее подложен войлок в два слоя, чтоб не так было слышно. Действую тяжелым стальным пестом, чем-то похожим на гантелину. Сначала обрабатываю Димку, потом Олега: под моей «гантелиной» они и умирают. Сыплю муку с табаком: серая пыль смешивается с кровью…

Второклассники – удобный полуфабрикат.

Вечная проблема: членить тела или нет? В рецептах прямо об этом не сказано, но как можно приготовить хоть что-то, например из свиньи, не разрезав ее? Как обычно в таких случаях, я решаю, что Мастер промолчал в силу очевидности, и вынимаю пилу из чехла…


– Я пришел тебя предупредить, дурак, – прошептал Боб, оглянувшись на раскрытую дверь комнаты. – Не догоняешь?

– Почему не догоняю? – сказал Санька. – Не пускать ребенка одного на улицу, забирать из школы, и все такое. Мы с женой и без твоих подсказок давно живем в режиме ЧС. Просто гнида эта тыкает вас, писак-дармоедов, носом в стол: не пиши, не пиши, не пиши. Вот ты и бесишься.

– Да не бешусь я… уже. Отбесился. Боюсь я, Санек. Это ведь что-то запредельное, по ту сторону обычного зверства или безумия.

– А что менты?

– Работают менты, что ж еще. Только, по моим наблюдениям, продвижения ноль. Тсс, это большой секрет…

Боб, он же Борька, Санин сосед по лестнице и давний приятель, был журналистом, хоть и считал себя писателем. Но если писательские амбиции заметно превосходили его творческие возможности, то журналист он был хороший: с надежными связями и борзым пером. Интересовался, в основном, криминальными темами. Сегодня ему удалось попасть на место последней вылазки серийника, нагнавшего панику на миллионный город, вот и прибежал делиться новостями. Сильно был впечатлен, оттого пафос и драматизм.

– Вы, щелкоперы, с вашими фантазиями когда-нибудь всерьез доиграетесь, – заговорил Санька. – Достоевского, видите ли, в школе изучаем. А чему он учит? Тому, как носить под курткой топор в веревочной петле, как это просто, эффективно и, главное, круто. И романтически настроенные дебилы с восторгом выполняют его инструкции, сколько уже случаев было в истории. Да что – классика! Взять этого, как его… фантаста популярного… Лакуненко?

– Лукавинка, – подсказал Боб. – Сергей Лукавинка.

– Извини, фантастику с некоторых пор не читаю… Что делает ваш Лукавинка? Красиво так, смачно показывает, что убивать детей – норма и что, когда дети убивают – тоже норма. Какого результата ждать от такого «чтения», учитывая, что читают его книги как раз те самые дети?

– Притягиваешь примеры за уши. Нашел, блин, врагов.

– Не нравятся эти, приведу десяток других. Дело-то не в фамилиях, а в том, что безобидные с виду книжонки ломают чьи-то жизни, и что есть люди, для которых каждое напечатанное слово – святыня. Таким читателям и дают потом кличку Читатило, которую они с гордостью носят.

– Читатило – это выверт, отклонение.

– Это, Бобик, образцовый поклонник. Эталон.

– А ты уверен про гордость? Ну, что маньяк свою кличку носит с гордостью? – Борис явно завелся. – Может, он страдает.

Санька оторопел.

– Кто страдает? С дуба рухнул, журналист?

– Я только стараюсь не делать поспешных выводов. Человек, возможно, хочет что-то крикнуть из своего зазеркалья нашему миру, чтобы его услышали и помогли ему.

Санька обреченно махнул рукой:

– Психи. Вы оба. Страдальца нашел…

Друг Борька писал цикл статей как раз по материалам дела. Понятно, что это деформирует мозги самым причудливым образом. Публиковать написанное в полном объеме пока было нельзя, но автор рассчитывал, что в итоге получится книга. Он ставил на эту книгу, мечтая, что она выпрыгнет в бестселлеры. Потому-то не всегда было понятно, на чьей Борька стороне: то ли ужасается выродком, то ли восхищается им, бессознательно следуя читательским ожиданиям.

– Ты сильно преувеличиваешь воздействие литературы на реальность, – подытожил журналист.

– Есть яды, которые очень долго воздействуют. Годами.

– Литература – это яд?

– Да плевать мне на вашу литературу, я за сына беспокоюсь. И за твою дочь, кстати.

В комнату вбежал Севка, неся впереди себя здоровенную модель танка «Абрамс», склеенную из пластмассовых деталей. Только что закончил.

– Вот!

Сыну было десять, и он обожал военную технику. Лучшим подарком для него всегда был конструктор; не считая солдатиков, конечно. С началом учебного года пошел в авиамодельный кружок – сам, без папиного совета.

– Блеск, – сказал Санька. – Т-90 курит на запасном полигоне.

– Т-90 – самая жесть! – оскорбился Севка. – Круче «Абрамса», я читал!

– Жесть? А я думал, тоже сделан из пластмассы. Во всяком случае тот, который у нас на серванте.

– «Я читал…» – задумчиво повторил Боб. – А спросим-ка мы у младого поколения. Севыч, ты как, веришь всему, что написано в книгах?

Мальчик задумался на миг – с комичной серьезностью:

– Когда был маленький, верил.

– А сейчас?

– А сейчас он большой, – ответил Санька и развернул сына к двери. – Иди, маме покажи.

Друзья помолчали.

– Опять он, сука, выставил на стол тарелки, – заговорил Боб все о том же. – Как обычно, две. Кто второй, это понятно. Другое непонятно – почему сам к своим «блюдам» не прикасается.

– Может, не нравится, как приготовлено? – высказал Санька версию. – Не умеет готовить?

С кухни заглянула разгоряченная Тамара:

– Кто тут не умеет готовить? Не слушай его, Боря, это говорит человек, который не то что яйцо, даже пельмени сварить не может.

Санька вскочил и обнял жену:

– Молчи, женщина, твое место на кухне.


Все когда-то происходит впервые: первая невосполнимая утрата, первое убийство, первая прочитанная книга. И тому подобные события, составляющие суть нашей жизни.

Сознание крепко привязано к этим колышкам.

Вот, например, устраивают старшеклассники двухдневный поход с ночевкой. Я заметно младше всех и попадаю в компанию случайно. Просто соседский парень по прозвищу Кентыч таскает меня повсюду с собой, как собачонку на веревке, а я только «за», потому что собачонка и есть. Кентыч – это из-за отчества Иннокентьевич, однако история не о нем. Один из великовозрастных дебилов, который достает меня в школе, здесь совсем борзеет – на привалах разрешает мне передвигаться только на четвереньках. «Раз ты Тараканище, – ржет, – ну так и бегай от людей!» Тараканище – это уже моя кличка, прилепившаяся аж с детсада. Я бегаю, вернее, ползаю, а он бьет меня по спине снятыми сапогами и орет: «Бойся тапка, паразит!» И всем весело. Кентыч за меня не вступается, потому что трус…

Вечером разводят костер и к ночи ужираются вусмерть – буквально все. Спиртного набрали с собой немерено. Расползаются по палаткам, и все бы ничего, если б вскоре не обнаружили очень специфическую закуску: тот жлоб, который надо мной издевался, упал в догоревший костер, в самые угли, и хорошенько прожарился. Заснул сидючи, вот и упал, а приятели не заметили. Выбраться из костра самостоятельно не смог. Не кричал. Пробил острым сучком шею – может, потому и не кричал… Я, в отличие от старших товарищей, не сплю. Я наблюдаю за интересным процессом. Впервые вижу, как готовится человечина: впитываю необычные ощущения, цвета и запахи…

Откровенно говоря, вонища. Именно тогда и понимаю, как это гнусно – горелое мясо. Вообще, все было не так – вульгарно, грязно, неправильно. Остро не хватало красоты. И решаю я для себя, как Ленин когда-то, что пойду другим путем. Ибо нет ничего важнее, чем строгое следование рецепту.


– Вы с Санькой по садовому участку в сапогах ходите? – спросил Боб.

– Без сапог, – сказала Тамара.

– Что, у вас так сухо?

– Нет, устаем ноги вытаскивать.

Посмеялись.

Дачные муки – обычное дело в конце октября: снег выпадал и таял, дожди нескончаемые, так что развезло землицу и на дорогах, и в огородах.

Сидели в фойе музыкальной школы, ждали детей.

Севка и Оксанка, дочь Бориса, прибежали с сольфеджио первыми, яростно жестикулируя и хватая друг друга за руки: спорили насчет правильного дирижирования на четыре четверти. Следом – вся группа. Гардероб превратился в сущий дурдом, сотрясаемый беготней и криками:

– Эй, это чейный портфель?

– Надо говорить не чейный, а когошный!

– Как дела? – спросила Тамара сына, засовывая в мешок сменную обувь.

– Была контрольная по интервалам. Я ни разу не ошибся.

Севка старался быть сдержанным, но гордость так и перла.

– А в школе?

– Раздали дневники. У меня ни одной тройки.

Так-так, сегодня Санька проставлял четвертные оценки. Это значит – грядут каникулы.

– За ведение дневника почему-то «хорошо», – добавил Сева со значением. – Не «отлично».

Санька работал учителем русского и литературы в школе, где учился сын, мало того, был у него классным руководителем, так что неслучайно тот удивлялся оценке «хорошо» за дневник – законно удивлялся.

Оделись, собрались, дошли до машины. Санька недавно подъехал – ждал. Залезли в салон: дети и женщины сзади, мужчины впереди. Авто было – старая «Лада»-«девятка», которая в умелых руках пока еще не то что бегала, а летала.

– Раскрутил мэтра на интервью, – похвастал Боб, когда поехали.

– Которого?

– Не придуривайся. Того, того самого. Столько лет никто не мог вытащить из скорлупы нашего затворника, а я на днях это сделаю.

– Мечтаешь, наверное, чтобы Читатило приготовил к твоему триумфу праздничный обед? Как он там говорит… «к столу»? Сенсационное интервью подавать со свеженьким репортажем!

– Он говорит «блюдо подано», – проворчал Боб.

Маньяк, и правда, всегда звонил от какого-нибудь метро на полицейский «пост номер один», то бишь по дежурному телефону, и сообщал адрес, куда ехать следственной группе. Голос был изменен, а звонок обычно начинался с фразы про поданное блюдо, ставшей жутковатым кодом.

– Каковы его планы? – принялся размышлять Боб, оседлав своего конька. – Отработать всю книгу? Действует не по порядку, берет сюжеты вразбивку, усложняя работу сыскарей… И что, скажи на милость, он будет делать, когда рецепты закончатся? Их там много, этих рецептов, но число их конечно. Неужели остановится?

– Он сумасшедший, логика его безумна. Нам, кстати, обязательно это сейчас обсуждать? – Саня кивнул назад, на детей.

Тамара дремала, закрыв глаза. Севка с Оксаной, не обращая внимания на взрослые разговоры, обсуждали здания, мимо которых проезжали. С сиденья доносилось: «А что такое „архитектор“?» «Не что, а кто. Видела старые красивые дома? Их архитекторы строили…»

– Я вообще не понимаю, зачем ты об этом говоришь, – сказал Саня. – В смысле пишешь. Мозг чешется?

– Труба зовет.

– Мундштук не проглоти, трубач. Не боишься, что психопат обратит на тебя внимание с твоими репортажами и статьями? Уж больно ты активен. Ради чего рискуешь? А главное – кем рискуешь, ты хоть понимаешь?

Боб не ответил: обиженно скрестил руки на груди и молчал до самого дома.


Забавы маньяка, получившего в прессе прозвище Читатило, и впрямь пробирали. Чего только не находили в квартирах, где он побывал! Труп, политый вареньем, украшенный цукатами и слониками из марципана. Труп, обмазанный в несколько слоев ванильной глазурью. Отрезанные головы с напиханной в рот всякой всячиной – то это манная каша, то ощипанная тушка синицы. Ванны, заполненные лимонадом или кефиром. А то вдруг в ванне – простая вода, где в компании с утопленником плавают пластмассовые кораблики и уточки, соски-пустышки, елочные игрушки и почему-то радиоуправляемая модель подлодки… Что касается сковородок с кастрюлями, оставляемых извергом на плите, вернее, их содержимого… эту экзотику, ей-богу, лучше не описывать.

И обязательная находка – две тарелки, красиво расставленные на обеденном столе. С положенным туда… как бы поточнее… лакомством.

А жертвами были дети. Всегда – только дети. Школьники младших классов или дошкольники.

Вычурность убийств, их неповторяемость сбивала с толку, долгое время не позволяла выстроить хоть какую-то систему. Пока, наконец, кто-то не догадался, что безумец всего лишь реализует сюжеты из книги. И книга эта, как ни странно, оказалась детской. Мало того, автор ее, известнейший писатель, можно сказать мэтр, жил здесь же, был почетным горожанином… Сведения просочились из следственных кабинетов в прессу, тогда-то и возникло первоначальное прозвище маньяка – Читатель, естественным образом превратившись в Читатило…


Едва припарковались, инициативный Севка сразу взял быка за рога:

– Папа, а почему мне за ведение дневника только «хорошо»?

– Потому что всегда отсутствует подпись родителей, – абсолютно серьезно ответил Санька.


Как замечено классиком: подставь в обычную поваренную книгу вместо слов «говядина» или «свинина» слово «человек», и получишь идеальный ужастик.

А если подставить слово «ребенок»?

А если людоед – реален, и книжные рецепты для него – нормальная практика?

Получим идеальную связь литературы с жизнью, фактически симбиоз.

Я, правда, ни разу не людоед. Бывает, думаю: взять бы и попробовать блюдо, приготовленное мной. Из уважения, что ли, пусть и не хочется. Проделана большая работа, да и ребенка зачем обижать… Где-то писали, что самое вкусное – щеки. Также ценятся уши… Нет, все равно не пробую. Потому что – ну не людоед я, какие бы слухи обо мне ни распускали!

Они назвали меня Читателем. Хотя я не столько читатель, сколько реконструктор написанного. Все в жизни случается впервые: первое убийство, первая книга… Рваная, без обложки – тем и ценна. Массивная глянцевая обложка сорвана, когда книга внезапно превращается в орудие. Страничный блок разваливается, иллюстрированные истории рассыпаются, закрывая мертвое тельце…

Сильные воспоминания.


– Это книга шуточных рецептов! – горячился Борис. – Ты понимаешь слово «шуточных»? Да невозможно было предвидеть, что кто-то примет их за инструкции!

– Делать из детей обеды – по-твоему, шутка? Я знаю, что для вас, для писателей, допустимо и даже почетно глумиться над всем, над чем нормальные люди плачут, но ТАКИХ шуток я не понимаю и никогда не пойму.

– Ты никаких не понимаешь. Ты человек без чувства юмора.

– А ты смог бы повторить все то же родителям жертв? Глядя им в глаза?.. А лучше – у мэтра спроси, когда будешь брать интервью. Интересно, автор ощущает хоть какую-то вину?

– Спрошу. Хороший вопрос.

– Его «Поваренная книга людоеда», Боб, отвратительна и опасна, с чем согласится любой человек, любящий детей. Я тебе говорю как педагог.

– Любой человек, любящий детей, согласится, что эта книжка развивает ребенка, приучает его к парадоксам. Я про нормальных людей. А нормальный ребенок не усомнится, что перед ним отличный образец юмора, пусть и черноватого, а вернее – абсурдного. Читательское племя, Санек, в целом здоровое…

– И послушное, – закончил Саня. – Как стадо. Стадо племенных читателей.

– «Племенной читатель» – хорошо сказано, – Боб засмеялся. – Покупаю…

Спор этот длился месяцами, как хроническая болезнь с обострениями, – с тех пор как Борис взялся освещать в СМИ дикие инсталляции маньяка.

Сидели в машине, поглядывая на детскую площадку. Сказочный городок, построенный там, почти пустовал, детей было немного. Сева уже расставил на скамейке солдатиков, которых вечно таскал в карманах и в которые играл при любом удобном случае; он увлеченно двигал раскрашенные фигурки и что-то объяснял Оксанке, сидевшей тут же.

– Почтенный автор, гуру детской литературы, навязывает нам сомнительную мысль, что сделать из человека стейк так же естественно, как из свиньи. Это нормально? – стоял на своем Саня. – По его словам, у того, кто кушает маленьких мальчиков и девочек, великолепный вкус. А людоед, если себя уважает, должен выбирать отличников и спортсменов, не говоря уже о юных талантах. Все это – многотысячными, даже миллионными тиражами.

– Не там ищешь виноватого, Санек. Виноват не «гуру», который просто прикалывается и, повторюсь, развивает в детишках ироничный взгляд на мир.

– Сеет добро?

– А что ж еще?

– Цитирую близко к тексту. Противную недотрогу отжать до хруста в суставах, поместить в сеточку и повесить над горячим противнем сушиться. Надутого победителя олимпиады проткнуть шомполом, выпуская благородные газы. Мальчика-ботаника, нарезанного прозрачными ломтиками, сервировать очками, скрипкой и включенным планшетом. Дырявую голову фаршировать куриными мозгами… Это – прикольно?

– Да! – сказал Боб с вызовом. – Прикольно!

– Особенно как представишь себе дырявую голову ребенка… В теории все здорово, книжка полезная, автор – изысканный остряк. А на практике душегуб каждую фразу понимает буквально. Пошутил писатель, мол, надо снять с драчуна три шкуры… Ты помнишь, ЧТО нашли в июне?

– Ну нельзя же сравнивать! Ты так говоришь, как будто между автором книги и маньяком существует связь.

Санька в сердцах ударил руками по рулю:

– Именно связь! Ты, Бобер, никак не врубаешься. Человек, придумавший все, что я сейчас цитировал, не мог не проделывать это сам. Все, что с таким смаком описал. Для начала – у себя в больных фантазиях, а потом, глядишь… А чего? По приколу… Вот мне кажется – мог, вполне мог. Здоровому человеку, например, не вообразить то, что он предложил делать с сорвиголовами. Так что нечего было удивляться, когда возник адепт-единомышленник.

– Ты шутишь? – осторожно спросил Боб.

Санька отвернулся.


Оксана и Юля.

Вернее сказать, Оксана или Юля…

Красавицы, умницы. Грациозные, как лебедушки. Ленивые, капризные, сумасбродные и много чего еще. Такие похожие и такие неповторимые… С какой из них начать? Кто истинная принцесса?

Одна – перед моими глазами, играет на детской площадке. Вторая – где-то далеко, может с мамой, может, с гувернанткой… в любом случае, не с дедом. Дед у Юли – культовый детский писатель, слишком высоко летает, чтобы заниматься собственно детьми…

Которую выбрать?

Обеих держат взаперти, над обеими трясутся, ни на минуту не оставляя без присмотра, так что сложности, возникающие с обеими, одинаковы…

И до чего же они, эти девочки, напоминают мне ту – первую!

Первая… Помню как сейчас. В очередной раз я зависаю на скамейке возле бывшей своей школы; люблю здесь сидеть, вновь и вновь испытывая ненависть и омерзение. Она САМА подошла, САМА села рядом. Первоклассница. Тот возраст, когда правило «Не разговаривай с незнакомцами» еще воспринимается как родительская блажь. Ей не нравилось на продленке: группа была смешанная, состояла из учеников разных классов, четвероклассники издевались над первоклашками – обычное дело. Вот и сбежала. Я привожу ее к ней же домой. Родители на работе, никто нам не мешает. «Тушеная любопытная дурочка, фаршированная каштанами» – ах, что за прелесть… За каштанами пришлось сбегать на рынок – после того как маленькая хозяйка задохнулась в духовке… Как ни крути, это была первая настоящая реконструкция. Что там ночной костер в моем тараканьем детстве – никакого сравнения.

Смотрю на Оксану, не могу оторвать взгляд. Она не обращает на меня внимания, попросту не видит, и это хорошо. Она целиком занята своим другом, распустившим перед нею хвост. Неужели, милая крошка, ты мой новый источник вдохновения?


– Ничего не перепутал? – Боб толкнул Саньку в плечо. – Вот так походя записал великого писателя в психи и преступники?

– Ты человек без чувства юмора.

– Ах, это был юмор.

Негодование Бориса понятно. С автором «Поваренной книги людоеда» он познакомился еще по молодости, когда посещал литературную студию, которой тот руководил, и с тех пор неровно дышал к живому классику, полагая себя его учеником.

– Преступник, Саня, это маньяк, и только маньяк, – вколотил Боб. – Мэтру и так тяжко, совсем не пишет. Несколько лет – ни строчки, ни одной книжки или сценария. Опять же, родня задолбала, плевать им на творческий кризис, присосались и тянут, тянут. А ты про него – такое… Обидно даже. Слышал бы ты, как с ним дочери общаются…

– Да накласть! И помочиться. Речь-то не о нем.

– Вот именно! Читатило, в отличие от шаловливых детских книжек, приносит в дом не радость, а горе. А ты…

– Все это – слова! – крикнул Саша в ярости. – Ты ведь не понимаешь, о каком горе говоришь! Вообще не понимаешь, о чем говоришь.

– Наше с тобой счастье, что не понимаем, – сказал Боб.

Некоторое время молча смотрели сквозь лобовое стекло на детей.

Севка важничал, показывая Оксане, как быстро и ловко умеет забираться на горку. Он покровительствовал Бобкиной дочери, что было неудивительно: старше на два года.

– Может, поженим их, когда вырастут? – предложил Борис.

– Может, и поженим.

– Все-таки наш маньяк непоследователен. Был бы последовательным, тогда…

Не договорил.

– Что – тогда? – подтолкнул Санька.

– Тогда не был бы трусом. Трус он, Читатило, вот и вся его великая тайна.


Дело, конечно, не в том, здорово ли читательское стадо, и есть ли в нем племенные бычки-осеменители. И не в писателях-пастырях. Плевать мне на них на всех. Но если ты что-то сказал – будь готов, что тебе ответят, и сам будь готов ответить.

А если написал – сделай.

Это очень просто, если вдуматься. Ты написал, но не сделал? Значит, кому-то придется дорабатывать за хорошего парня, который, увы, только говорить горазд.

…Папаша Оксаны – полное ничтожество. Прячется в автомобиле со своим приятелем, пока дочь гуляет. Мне слышно каждое их слово: я незримо присутствую в разговоре, практически участвую, ибо говорят они обо мне. Оба несут ахинею. Я еле сдерживаюсь, чтоб не засмеяться в голос…

Однако обвинение в непоследовательности и трусости, если честно, меня цепляет.

Размышляю: не дать ли журналисту шанс? Не отодвинуть ли намеченную реконструкцию и не посмотреть ли, как он распорядится полученным временем? Я достаточно знаю о нем, равно как и о его семье. Информация – это сила, ее не бывает много. Родители Оксаны не выпускают свою принцессу из-под контроля, свободы у нее ноль. Учится она в школе, где преподает мать, так что по утрам мама с дочкой всегда идут вместе, одна на работу, другая на учебу. После учебы – музыка. Музыкальная школа расположена в двух шагах от обычной, и сопровождает туда принцессу мальчик по имени Сева, паж, рассудительный и ответственный. С музыки обязательно кто-то забирает: либо мама, либо папа. В Дом творчества школьников тоже одна не ходит. Гулять без взрослых не выпускают никогда: так и скучает Оксанка дома, если некому пойти с нею во двор…

Где слабое место в этой броне?


Санька выпрыгнул из машины и помчался по бывшему пустырю, бросив дверцу открытой, – к детскому городку. Перемахнул через песочницу, обогнул качели, поднырнул под каркас для лазанья и экстренно затормозил возле горки, исполненной в виде древнего замка. Боб с изрядным опозданием – за ним.

Севка уже подымался. А до того – лежал неподвижно возле желоба, пугая и папу, и сбежавшихся детей. Санька быстро осмотрел его, ощупал: вроде обошлось. «Где болит?» – «Нигде». – «Не ври. Голова как?» – «Нормально». – «Чем стукнулся?» – «Попой…»

В Севкиных глазах стояли слезы.

– Это вот он его толкнул! – закричала Оксана, показывая на оболтуса лет тринадцати, наблюдавшего сверху, с горки, за происходящим. Оболтус ухмыльнулся, съехал на корточках вниз и сказал:

– Он сам.

– Врет! Он еще у Севы пушку отнял!

– Это правда?

Севка шмыгнул носом:

– Из батареи Раевского.

– Что ж ты такие вещи с собой таскаешь? – встрял Борис. Игрушечная пушка была хороша, гордость коллекции, жаль такую терять.

– И еще солдатики! – Оксана подпрыгивала от возмущения.

– Все честно, – возразил парень, откровенно куражась. – Я говорил, что он не угадает, в каком кармане я спрятал пушку, а он приссал угадывать. Значит, проспорил.

Презрительная ухмылка не сходила с его наглой хари. Уйти или убежать он не пытался – с какой стати, что ему сделают? Привык к безнаказанности, страха не знал.

Сева тихонько плакал.

– Что мы ему ответим? – спросил Санька сына.

Тот, исказившись лицом, подскочил к обидчику и с ходу влепил ему ногой в живот. Синтетика приняла удар, но все равно получилось смачно. Оболтус согнулся крючком и упал на пятую точку. Барахтаясь в песке, красный от ярости, он попытался встать, а тут и Борька – поднял его, отряхнул и громко спросил у собравшихся, имеет ли кто честь знать этого доброго молодца? Через секунду личность была установлена. Отрок выкрикивал невразумительные угрозы. Подошел Санька, нежно прижал его к себе – не вырваться – и громко заговорил, нагнувшись к самому уху маленького негодяя:

– Значит, папа у тебя крутой олигарх? А дядя, наверное, мент, правильно? Другой дядя – бандит, а старший брат – чемпион по миксфайту? Мне на это насрать. Нас-рать. Запомни хорошее слово. Почему насрать? Потому что, Артурчик, я знаю, кто ты и где ты. Этого достаточно, чтобы я выиграл спор. Ты ведь спорил, помнишь?

Он поднял сопляка в воздух, перехватил за ноги и перевернул. Хорошенько потряс. Из карманов высыпалась всякая всячина. Среди прочего – пушечка времен первой Отечественной, стреляющая дробинками, а также несколько солдат-пехотинцев тысяча восемьсот двенадцатого года и два конника-гусара. Артурчик вопил и извивался, как червяк. Санька опустил его на землю, прижал коленом, чтобы встать не мог, и собрал Севкино добро.

– Ты проспорил, дружок. Все честно. Хочу тебя предупредить, потому что, мне кажется, ты с чем-то не согласен. Если ты вздумаешь, например, пожаловаться папе, натравишь на нас свою родню, то первым пострадавшим – угадай, кто будет? Ты. Лично ты. Ты один. Хоть что-то случится с моими близкими или с моей квартирой – ответит не папа и не дядя, а твой организм. Поразмысли о том, какой хрупкий и ломкий у тебя организм. Надави чуть сильнее… чувствуешь? Вот я опять надавливаю… Вижу, чувствуешь. Отвечать будешь в двойном размере. Моему сыну сломают ногу или руку? Значит, тебе сломают две. Моему сыну выбьют глаз? Тебе выбьют оба. И так далее. У тебя что по арифметике – умножать на два умеешь? Сожжете мою машину – будешь лечиться от ожогов. Знаешь, как это мучительно – ожоги? Это жуть, поверь на слово. Ты, кстати, любишь себя? Ты хочешь жить долго, и, вообще, ты жить-то хочешь?

Санька взял чужой мобильник, выпавший вместе с прочим имуществом, снял крышку и вытащил аккумулятор. Замкнул контакты ключом от квартиры, подержал так с полминуты и вставил все обратно. Телефон, естественно, сдох.

– Надеюсь, ты умный и понял, что я тебе рассказал. Ну а если дурак, то… лучше сразу беги из города.

Он оставил поверженного врага – переваривать унижение и страх. Вернул Севке его сокровище и повел прочь от сказочного замка. Севка светился от восторга.

Боб шел рядом, держа Оксанку за руку, и был несколько обалделый.

– Да ты сам психопат, – сообщил он приятелю. – Реально. У этого Артурчика, может, и в мыслях не было, чего ты ему приписал. Еще и убить грозил… Я фигею, дорогая редакция.

– Достали, уроды. Мало того что в школе таких половина, так и во дворе опять они.

– Детей не любишь?

– Терпеть не могу, – шепотом сознался учитель.


Когда Борька обнаружил на куртке Оксаны сзади под воротником эту крохотную дрянь, похожую на кусочек застывшей слюны, он поглупел на пару десятков лет.

– Как это?

– А вот так. – Санька бросил найденное устройство на кафель в прихожей и раскрошил его каблуком. – Я тебя предупреждал, с огнем играешь.

– Подожди… Это правда «закладка»?

– Нет, елочное украшение.

– Думаешь, он прилепил?

– Нет, папарацци, подслушивать, как девчонка ходит в туалет.

– Е-мое… Бред какой-то…

Вечером Санька заглянул к соседу в гости, и сразу – такие сюрпризы. Не готов был Бобер, поплыл, тюфячок… Зашел Санька попросту, без церемоний: лестничную площадку пересек – и на месте. С тревожным разговором. Оказывается, и вчера, и позавчера видели, как за Галиной и Оксаной после школы перся какой-то мужик. Галина – это жена Бориса. После музыкальной школы – тоже перся, как и после Дома творчества школьников, куда Оксана вместе с Севой ходят на кружки… Кто видел? Неважно. Сказали. По описанию, мужик во всех случаях один и тот же. Более того, этот подозрительный тип каждый раз был в наушничках: то ли плеер слушал, то ли… Что – «то ли»? (В этот момент Борька и начал «плыть».) А то, что, если тебе кажется, будто за тобой следят, – не противься паранойе. Следуя этому правилу, Санька проверил машину, нашел под багажником радиомаячок, проверил свой макинтош, ничего не нашел и побежал к другу-журналисту поднимать тревогу…

– Теперь займемся тобой, – распорядился он.

Вещи он обследовал детектором, ради которого смотался на другой конец города. Где одолжил аппаратуру? Да тоже – какая разница, долго объяснять. По знакомству, на фирме, продающей всевозможную электронику… К Бобкиному плащу, как и к куртке Оксаны, оказался подвешен «жучок».

Кто-то прослушивал и отслеживал Борькину семью, включая – персонально – малолетнюю дочь.

– Ты мечтал о славе? – напомнил Санек. – Вот она, подкралась незаметно.

Борька был белым от ужаса.

– Что же делать? – вымучил он.

– Обратись в полицию, пусть ставят вас под охрану. У тебя ж там полно друганов. А сами переходите в режим осажденной крепости. Я бы Оксану подержал дома, никуда не выпускал – совсем никуда. И чтоб в квартире с ней кто-то сидел.

Борис ожесточенно массировал лоб.

– Чтоб кто-то сидел в квартире… Я – не смогу. Гале, получается, брать отпуск…

Борькина жена занималась в комнате с дочкой. Было слышно, как она втолковывает что-то ровным голосом, а Оксана истерично отвечает, почти кричит:

– Галина Васильевна нам не так объясняла…

Галиной Васильевной, собственно, и была Галя, родная мать Оксаны. Она же – учитель младших классов. Дочь называла ее в школе по имени-отчеству, как все дети. Совсем у девочки крыша съехала от этой учебы, или у матери – от ослиного упрямства. Чего мучить ребенка, всего два дня осталось до осенних каникул…

– Блин, – выдохнул Борис, – когда Галине скажу, помрет со страху. И вообще, кто ей отпуск даст в середине полугодия?

– Никто не даст, знаю я нашу директрису. Тебе сидеть.

– Да не могу я! Работы – как никогда. Интервью у мэтра, кстати, завтра беру…

– Ну, сам решай. Что думаешь с полицаями?

– Шум поднимать… не уверен. Сколько нас будут охранять – год? Два? Это вряд ли, да даже месяц невозможно вынести… Слушай, может, это за мной следят, лично за мной? – сказал он вдруг с отчаянной надеждой. Словно просил, причем просил Саньку. – Мало у меня врагов, что ли? Материалов горячих полно в работе. А может… за тобой?

Санька улыбнулся:

– Ну пусть за мной, если тебе легче. Завтра проверим обе квартиры, особенно твою. Одежду, сумки…

– Завтра я занят, – напомнил Боб.

– Ну, послезавтра. У меня как раз свободные дни. Ты когда забираешь машину из ремонта?

– Обещали на этой неделе.

– Как возьмешь – посмотрим, не завелись ли «жучки». На колесах тебе станет гораздо легче.

Боб воодушевился, практически воспрянул:

– Я вот думаю: даже если это маньяк, он же теперь отскочит! Мы ведь нашли его «закладки»? Нашли. Значит, дело провалено, родители на стреме. Зачем ему рисковать?

Саня пристально посмотрел на приятеля, тяжело помолчал.

– Дурак ты, Бобер.

– Почему?

– Потому. Хотя бы неделю-две подержи девочку дома.


Мысль мечется. Приближается миг истины, я очень волнуюсь. Чувства не чужды мне, как может показаться, и я отлично понимаю, что делаю.

Новое блюдо – новая седина, а вовсе не адреналиновый кайф. Какой-нибудь писатель назвал бы эту историю: КИПЯЩИЙ МОЗГ. Речь про мой мозг, а не про блюдо, которое довелось мне однажды жарить. Помню, хорошо помню шипящую и скворчащую сковороду, брызгающую маслом…

Обожаю писателей, они наполняют смыслом мою пустую жизнь!

В этот раз готовлюсь с особой тщательностью, слишком высоко задраны ставки, слишком близка развязка, и будет зверски несправедливо, если случайность разрушит мою мечту.

Квартира не просто надежна: место для реконструкции подобрано со вкусом. То-то папаша удивится… а уж как удивится его супруга! Наготове лебединые перья и живая лягушка. Разбитые хрустальные туфельки придется заменить раскрошенными фужерами, потому что ну где в реальности взять туфли из хрусталя? Ждет своего часа кастрюля для крови и половник, которым я буду вычерпывать кровь из брюшной полости. Наконец – антология стихов о любви, разобранная по страницам. Стихи предстоит сжечь во вскрытой груди моей принцессы. Ахматова, Есенин, Северянин, Цветаева, Бальмонт, Асадов, Лохвицкая, Тушнова… какие имена!

Девочка сидит дома одна, запертая и запуганная, я знаю это точно. За стальной дверью. Они думают, если заперли, то она в безопасности. Какие же они наивные, если не сказать грубее! Не понимают, что самое слабое место в этой крепости – их же собственная дочь.

Что мне дверь, когда у меня есть ключ к ребенку…

Прежде чем поехать, обстоятельно гримируюсь – так, чтоб родная мать не узнала, столкнувшись со мной нос к носу. Хотя зачем поминаю покойницу? Надеюсь, на небесах ей нет до меня дела.

Нервы, нервы.

Паркую мини-вэн метрах в двухстах от назначенного мне места встречи и вдруг понимаю, как на самом деле следовало бы назвать рассказ про меня.

КИПЯЩАЯ ДУША.

Не мозг.


Интервью с мэтром показали в прайм-тайм.

Высокий, подтянутый господин чуть за шестьдесят. Безупречно моложавый, в джинсах и свитере с оттянутым воротом. Ничего лишнего – ни во внешности, ни в одежде. Все, что нужно, при нем. Живая легенда детской литературы, автор множества культовых мультфильмов и полудюжины игровых фильмов, лауреат международных премий. Скромный солдат культуры. Боб на его фоне выглядит штатским.

Вопросы-ответы – как перестрелка.

Не чувствует ли Мастер вину за проделки Читатило? Нет (гость студии улыбается), безумец мог выбрать любую книгу, и то, что выбрал мою, – случайность. Допустимо ли шутить на темы убийства детей? В моих книгах нет убийств, все дети живы, у меня все понарошку, даже жаль. В каком смысле – жаль? А в таком, что кому-то это показалось нелогичным, вот и решил он меня поправить. В результате я пошутил, он посмеялся…

Мэтр опять улыбается – много и со вкусом.

– А если б, наоборот, уже он пошутил? – возбуждается журналист. – Как-нибудь по-своему. Вы бы посмеялись?

– Разве можно знать заранее? Шутку – в студию. Я могу оценить только готовое произведение.

– Преступник всегда оставляет на столе две пустые тарелки. Психологи сходятся на том, что он приглашает разделить трапезу именно вас.

– Я вынужден отказаться от приглашения. Врачи сильно ограничили мне животные белки и жиры.

– Не думаете, что вашим внукам и внучкам угрожает опасность?

– У меня их так много – одним больше, одним меньше… – Мэтр подмигивает. Очередная шутка. Мол, глядите, я не утратил с возрастом ни озорства, ни способности смеяться над собой…

Он явно валяет дурака, этот известный провокатор и хулиган. Интервью, ускоряясь, катится по скользкой тропинке скандала, что, понятное дело, замечательно, однако меру знать все же нужно. Журналист пытается вернуть разговор к началу: от имени обоих он наконец-то выражает соболезнования родителям жертв, говорит о скорби, которую испытывает весь, буквально весь огромный город… Поздно. Писатель, развернувшись на камеру, преображается. Нет больше улыбки. Лицо застывшее, голос хлесткий, слова как камни:

– Вы хотите знать, как я отношусь к серийным убийствам, в которых якобы есть моя вина? Объясню без розовых соплей, коли настаиваете. Никак не отношусь. Меня не трогают беды воров, которые смеют называть себя публикой, мне безразлично, что там у них плохого или хорошего. Это не мои трудности, если кто-то превратил их в скот, а их дома в скотобойню… Не перебивайте, Борис!.. Казалось бы, маньяк делает мне такой пиар, что моя «Поваренная книга людоеда» должна продаваться как холодный квас в жару… Кукиш. Ее даже не переиздали. Зато в сотни раз увеличились дармовые скачивания в Сети. Не бойтесь, я не буду метать бисер про психологию халявы. Но агрессивная уверенность так называемых людей, что писатель обязан писать бесплатно, а искусство принадлежит народу, позволяет называть эту толпу коллективным идиотом. Меня спрашивают, почему не выходят мои новые книги? Почему больше не снимают мультики по моим сценариям? Да потому, господин коллективный идиот, что ты будешь потреблять все это бесплатно и еще нос воротить: исписался мэтр, постарел, и шутки пресные, и герои плоские! Ни книги, ни мультики теперь не покупают. Зачем покупать, если можно просто взять?.. Помолчи, Борис… Читатели, развращенные халявой, добивают писателей всем миром. На очереди – режиссеры и прочие убогие. Так что ты, любитель бесплатного, перечитывай своим детишкам «Поваренную книгу людоеда» и жди в гости Читатило. А вымирающее племя честных людей пусть скажет тебе спасибо. Ты качал, качаешь и будешь качать, а мы умоемся твоим харканьем. Ведь мы, «пейсатели», по-твоему, нищеброды истеричные, враги прогресса, полицейская мразь, халтурщики и графоманы, нас нужно убивать. Именно так ты пишешь про нас в своих чахоточных форумах, господин коллективный идиот. По-твоему, написать книгу – как сесть и покакать? По-твоему, творец обязан удовлетворяться одной только радостью творчества, а также семечками, которые накидают ему поклонники в пущенную по кругу шапку? Вот и получи. Мне плевать на мир людей в такой же степени, как людям на меня… Не перебивать!.. Это мертвый мир, Боренька. Все гниет. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, как сказано в Евангелии. Пусть хоронят. И это справедливо…

В студии – тишина.

– Сильно.

– Положить и постучать, – расслабляется Мастер.

– У вас есть возможность обратиться к преступнику напрямую. Воспользуетесь?

– Нет. Разве что… не нравится мне псевдоним Читатило. Не работает. Не страшный и не смешной. Пугал бы или смешил – это да, а так… Простое слово «Читатель» мне больше по душе.


Оксана исчезла.

Днем Борис позвонил домой, и никто не ответил. Вдобавок мобильник дочери оказался выключен. Он примчался, бросив все: квартира была пуста. Он позвонил Галине: та ничего не знала.

Кошмар материализовался.

Почему Оксана открыла дверь, кого впустила? Кто мог ее уговорить, что за бес? Ей было строжайше сказано, чтоб никому не открывала, чтоб даже в прихожую не выходила, как бы дверной звонок ни надрывался. Чтоб немедленно звонила папе, если кто-то будет проситься войти…

Полиция подключилась к поискам тут же (Боб задействовал все связи). Ни в музыкальной школе, ни в Доме школьников пропавшая не объявлялась. Соседи по площадке ничего подозрительного не заметили, да и как они могли что-то заметить, если дверные глазки были залеплены жвачкой?

Во дворе видели, как двое грузили в машину коробку с телевизором. Машина стояла возле подъезда, где жила Оксана. Двое – это водитель, пожилой мужчина весьма благородного вида, а помогал ему высокий худощавый бородач.

Кодовое сообщение от маньяка на пульт дежурного пока не поступало, только это Борьку и держало… до поры до времени.

Он связался с Саньком. У того, как назло, был один из свободных дней, занятий нет, вот он и откомандировал сам себя в какой-то из пригородных дворцов-музеев, договариваться насчет экскурсии с классом – чтоб учеников непременно пустили во дворцовые театр и обсерваторию. Обещал вернуться максимально быстро. Санькина жена Тамара, коммерческий представитель крупной фирмы, тоже была вся в пене: утрясала непонятки с оборзевшей торговой сетью.

Прискакала из школы Галя, мать Оксаны. Некоторое время супруги сходили с ума, накручивая друг друга, потом Борька оставил жену дома – на телефоне, – а сам не усидел, поехал по больницам. Вот тогда-то и поступил звонок со страшной фразой: «Блюдо подано…»

Читатило позвонил не в полицию. Нет – непосредственно Галине. Голос, пропущенный через «Аноним-профи» и мало похожий на человеческий, уведомил несчастную женщину, что стол сервирован по такому-то адресу – на квартире, где ее муж обычно принимает любовниц. Она сорвалась туда, пробежав весь путь пешком: это неподалеку было. Дверь оказалась не заперта.

Она вошла…

Борька появился позже и успел вовремя, чтобы вызвать скорую. Несколько минут – и он потерял бы вместе с дочерью еще и жену… хотя, скорее всего, и так потерял. Квартира, снимаемая на деньги телеканала, действительно использовалась не столько для встреч с информаторами, сколько для амурных целей. Была у него вторая жизнь, маленькая такая, тайная ото всех.

Коробку из-под телевизора нашли в квартире. А в останках Оксаны обнаружили морфин: транспортировали ее в спящем состоянии.

Борьку, увы, тоже пришлось откачивать – сломался, увидевши, во что превратили его единственное дитя.

Рецепт, который использовал Читатило, озаглавлен был так: «Сладкая принцесса с комбинированной начинкой».


Встретились на лестнице.

Борька сидел на крышке мусоропровода и беспрерывно курил. Одна приконченная пачка уже валялась под ногами. В квартиру возвращаться не хотел, там был женский клуб: тетушки, бабушки, еще какая-то родня. Все черные и скорбные. Раз в пять минут кому-нибудь становилось плохо. Борькина жена лежала в реанимации, к ней не пускали, потому и собрались здесь непонятно зачем.

– За что? – бросил Борька в воздух.

– Ты хотел бестселлер, – сказал Саня. – У тебя будет бестселлер. Просто у него такая цена. За все надо платить.

– Почему со мной?

– Потому что читатель твой оказался последовательным, недооценил ты его. Вот он прочитал тебя. Ты написал, он реализовал, не на что жаловаться.

– Почему, почему так?

– А ты разглядел – как? Помнишь таз, который он использовал вместо гусятницы? Большой такой таз.

Боб спрятал лицо в ладонях.

– Зачем ты все это говоришь? Я не понимаю…

– Ты спросил, почему так. А я тебе отвечаю: строго по рецепту. Как там написано? Блюдо собирают тремя слоями в лебедятнице с предварительно насыпанным горохом; за неимением таковой можно взять гусятницу. Сливают холодную лягушечью кровь, подогревают романтизм горящими стихами. Дальше – в таком же духе. Готовую принцессу украшают рукой и сердцем и посыпают битыми хрустальными туфельками.

Боб затрясся:

– Ты? Мне? – Взгляд его стал бесноватым. – За что?!

Санька заорал так, что перила задребезжали:

– Да за то, что это ты ее убил, тварь тщеславная! За то, что я не знаю, как Севке все объяснить! Надеюсь, теперь тебе смешно, теоретик? Воспитал в детишках чувство юмора и – что там еще – ироничный взгляд на мир?

Боб соскочил с мусоропровода и ударил его, коряво и неубедительно. Драться он никогда не умел. Снова ударил. Сосед не защищался – так и стоял, подставляя лицо и глотая слезы: «Бездарность… Журналюха… Позоришь профессию… А „метр“ твой литературу позорит…» Боб мог бы ответить, мол, завидуешь мне всю жизнь, сам втихаря пишешь, над чем каждая кошка в доме смеется, мол, творческий «потолок» твой, ничтожество, быть провинциальным учителем литературы; однако вместо этого Боб повалил Саньку на бетонный пол, случайно прокусив себе губу, и ответил ногами, ногами. А тот и не думал сопротивляться – плакал, свернувшись в позе эмбриона, хотя при желании свалил бы этого тюфяка одним плевком. Физические возможности их были несопоставимы.

– Шею с розовой ленточкой подать отдельно… – шептал Санька.


На следующий день пропала Юля, внучка мэтра. Квартиру с останками обнаружили днем – как обычно, после звонка. Эксперты были поставлены на уши и скакали аллюром «три креста», лаборатории работали в штормовом режиме. Быстро выяснили, что среди отпечатков пальцев, обнаруженных в квартире, часть принадлежит мэтру. Мало того, и на месте вчерашнего убийства нашлись его отпечатки пальцев.

Что это, сенсация? Или – подстава?

Через день был готов анализ биологических материалов по обоим эпизодам. ДНК-дактилоскопия с вероятностью практически неотличимой от ста процентов утверждала, что рвота в квартире, где расчленили Оксану, покинула желудок все того же мэтра. И в пожилом человеке, грузившем коробку, опознали его же, и автомобиль, стоявший у подъезда Боба, был его.

Абсурдные слухи, будто он причастен к похождениям Читатило, а то и есть искомый маньяк, впервые получили твердое основание.

Кто такой бородач, помогавший мэтру с коробкой, пока оставалось неизвестным.

Задержать писателя не успели: скрылся тотчас после исчезновения внучки.


Под вечер, когда родственники потихоньку рассосались, Боб сорвался. Один в квартире, а кажется – один во Вселенной. Пустота, сука, распирает душу, хочется грудь разодрать, чтобы выпустить ее… в общем, сбегал он в знакомое место, купил «кассету» хмурого, замутил и вмазался, как встарь.

Был он по молодости героинщиком, но хватило воли соскочить, что случается чрезвычайно редко. Или не воля ему тогда помогла, а трусость? Вовремя испугался? Сейчас уже неважно…

Сейчас Боб, тяжелый и теплый, обмякший в кресле, медленно растворяется в ласковом океанском приливе. На звонки не реагирует.

Некто входит в квартиру: открывает дверь запасным ключом, полученным в свое время от Боба. Смотрит на хозяина, неподвижного и бледного. Смотрит на шприц, на ложку, на включенный повсюду свет…

– Борис Иннокентьевич изволит отдыхать. С пониманием.

Веки у Борьки на миг поднимаются и опускаются – как пленочки. Он откликается:

– У тебя радужно-черная аура. Это большая честь.

– Для кого?

– Для нас, прозрачных. Наши матовые мысли – за слюдяным барьером. Ты разбей, если хочешь.

– Попозже, – соглашается некто. – Как оно вообще?

– Все путем.

– Рад за тебя, Кентыч.

Лицо Борькино ломается. Улыбка уродует губы.

– А ты все помнишь, Тараканище.

– Все помню. Ваша уважаемая кликуха, Кентыч, снова в тему. Опять вы вписались в систему, как вам ни ай-ай-ай!

– Положить и постучать.

– Извини, что мешаю, но звонили из больницы. Ты трубку не берешь, так что мать Галины вызвонила меня. Твою Галину завтра с утра переводят на отделение. Но, поскольку вам с обиженным классиком на всякие пустяки «положить» да еще и «постучать»…

Подкопченная ложка, взятая уверенной рукой, тюкает Кентыча по лбу.

– Поцелуй летучей мыши, – с восторгом комментирует тот. – Спасибо. Калейдоскоп надо встряхивать.

Борису Иннокентьевичу хорошо. Слова проникают в его мозг, чудесным образом минуя разум, слова сплетаются в величественные конструкции галактического масштаба, исполненные совершенства, но лишенные смысла.

– Нынешние дети не знают, что такое калейдоскоп, и даже твой героин им не поможет, – говорит призрак из детства. – Бог с ней, с Галиной, я лучше расскажу о другом. Помнишь историю с костром? В детстве, когда ты взял меня с собой в лес. Вы там нажрались в говно и не заметили, как один хрен из вашего класса, такой же бухой, поджарился. Всплывает картинка? Так вот – никакого несчастного случая. Его звезданули сзади по башке и, пока он валялся в отключке, воткнули ему в шею заточенный сучок, из-за которого он не смог кричать. Сучок – вместо вертела. А потом затащили падлу в почти погасший костер. Все как написано, все по рецепту. «Нанизать остряка на вертел и положить на тлеющие угли. Запеченные шутки выкапывать горячими. Искру не раздувать, а то разгорится пламя, и весь обед насмарку…» Никаких искр, конечно, не было – только вонь.

– Бить по голове – вульгарно, – изрек друг Кентыч. Он слушал и радовался, на губах его невпопад появлялась и пропадала аккуратная улыбка.

– А то! Можно было подрезать ему сухожилия на руках и ногах. В какой-то книге описано, как совсем маленький пацан так и сделал со своими взрослыми соседями, а потом прикончил их, беспомощных. Только мне это было в лом. Пацан из книги еще метал отравленные дротики… но это уж слишком. Да и отраву мне взять тогда было негде…

– Прости меня.

– За что?

– За тот пикник в лесу. Скотом я был… таким и остался…

– О чем ты?

– О том, что я тебя люблю, Тараканище, – говорит Боб. Он поднимает руки и шевелит пальцами, будто играет на фоно. – Смешное слово «люблю». «Лю» через «б» – и в бесконечность. Долгое эхо.

– А я тебя – нет.

– Это монопенисуально.

– К чему я про того жлоба в костре? Хочу, Борька, чтоб ты тоже ненавидел не себя, а истинных виновников, чтоб ты захотел найти их обоих и убить и, если найдешь, чтобы убил, не колеблясь. И писателя, кормящего людоедов, и его верного Читатило. Чтоб твоя жена могла наконец тобой гордиться, и чтоб дочка твоя хлопала в ладоши, свесив ножки с облака.

– Через «б», – говорит Кентыч, скривившись.

Тараканище смеется.

– Ладно, шучу. На самом деле мы приглашаем тебя к себе на дачу, на шашлык. Спонтанная ассоциация: шашлык, угли, труп… Не хочешь развеяться? Пока еще судебные медики вам отдадут Оксанку. Один ты просто свихнешься… если уже не свихнулся. Поедешь?

– Накласть и помочиться, – таков ответ хозяина.

Иные ответы в этом доме больше не рождаются.


Он посмел обвинить меня в непоследовательности и трусости.

И то и другое скоро проверим.

Он хотел понять? Надеюсь, теперь хоть что-то понял, размазня, хотя бы чувства родителей, о беде которых писал книгу. Правда, саму книгу он наверняка забросит. Кого-то потеря возносит на новый уровень постижения мира, а кого-то ломает и опускает на дно.

Он из тех, кого ломает.

Ему был дан шанс. Не воспользовался, даже не заметил этого шанса. А ведь мог сохранить дочь, если бы послушал своего Санька! Если бы вовремя отделил истинные ценности от иллюзорных, если б не был столь печально предсказуем… Однако это его выбор.

Плыви за горизонт, кайфующий странник…

Итак, первая потеря. С малолетства обожаю тараканов – и до сих пор не понимаю, что это была за блажь. Ловить их, держать в стеклянных банках, кормить, с собой носить – ах и ох! Мама даже купила здоровенного пятисантиметрового «американца», который жил у меня в комнате. Так и возникла кличка, поначалу казавшаяся обидной… Потом в доме появился котенок – новая любовь, новая страсть. А дальше все произошло быстро и как-то уж очень просто.

Котенок разбивает банку с «американцем» и давит его. Вижу я это – и темное безумие гасит мой разум: ловлю котенка и давай бить его книгой, картинки в которой так весело было рассматривать. Книга большого формата, увесистая, с твердыми, острыми углами… та самая. Моя первая.

Много ли надо котенку? Минута слепого гнева – и трупик.

Дальше – что? Истерика, шок, зеленка на исцарапанных руках. Хождения с матерью по психологам и психотерапевтам. Было мне тогда пять лет, но я и сейчас содрогаюсь, вспоминая те дни.

Книга, конечно, была испорчена, однако родители мои не смогли выбросить то, что от нее осталось. Любая такая попытка – и час истерики. К шести годам маленький убийца уже умел читать – специально, чтоб не дергать маму, и вообще чтоб поменьше зависеть от взрослых…

Так родился новый человек. Я.


Первая книга…

От фамилии автора долгое время пришлось бежать, чуть ли не уши закрывать, когда включали телевизор или радио. Тем более ни в коем случае не покупать новый экземпляр, бережно храня текст в голове.

Чтобы избежать искушения найти Мастера, создавшего меня.

Важную и светлую мысль подарил он мне в детстве:

«Ужас не в том, что человека легко можно съесть, а в том, что человек, забытый и брошенный, быстро протухает».

Легко можно съесть! Ничего в том ужасного и даже плохого! Вот так прямо и написано. Мысль эта, изменив мир вокруг, впечаталась в мозг малыша: в мой мозг…

Если искушение длится два десятилетия, настает момент, когда бороться уже нет сил. Наша встреча была неизбежна – Мастера и творения его. И слова, прозвучавшие в последнем интервью, стали долгожданным знаком. «Мне плевать на мир людей в такой же степени, как людям на меня», – сказал мой учитель.

Мертвый мир. Но – живые слова.

Зов был послан и услышан…

Теперь я знаю, какова его реакция на мои послания, теперь я не боюсь разочароваться. Ему тоже приходится играть роль, подсовывая миру персонаж вместо себя настоящего, произнося реплики в пьесе, которая осточертела.

Как хорошо, что мы поняли друг друга.


Семья на даче. Вторая половина осени, последние теплые выходные, золотое время школьных каникул.

Участок – десять соток. Теплый деревянный дом со вторым этажом и мансардой, времянка, парники, ухоженный огород. Идеальный воздух, река в двух шагах. Мечта простого обывателя, не отягощенного деньгами или амбициями.

Хорошо…

«Лада» – на площадке перед домом. Санька привез своих на «Ладе», а мини-вэн остался на стоянке в городе.

Ночь. Все спят: и хозяин, и его жена, и ребенок. В доме только я бодрствую.

Девушка, за которой Санька ухаживал, которую ждал на скамейке возле школы… что их связало? Только ли то, что он стал учителем? Или, может, то, что на учителке женился Боб?

Ах-ах, милая ты моя скамейка, созданная для двоих… Удобное было место наблюдать за детьми, обдумывая первые реконструкции.

А что эту семейную пару связывает нынче?

Наверное, нечто эфемерное, обозначаемое смешным словцом «люблю»…

Кукла, играющая меня, спит вовсе не в постели, как можно было бы подумать, а в моей голове. Ночь – то время, когда не нужно притворяться. В дневное время кукла вынуждена придуриваться, пряча меня.

Однако нас вовсе не двое! Нет у меня никакого расщепления сознания или раздвоения личности: все, что мною делалось, – делалось осмысленно и зряче. Персонаж, придуманный и необходимый для общения с другими персонажами, всего лишь маска. А я – человек.

Смертельно уставший человек.

Время моего персонажа закончилось. В рассказе может быть сколько угодно действующих лиц, но человек там только один, это закон жанра. В жизни ровно то же самое. Человек – один, остальные – персонажи второго или третьего плана.

«И сын? – спрашиваю я себя. – Сын – всего лишь персонаж?»

Да, конечно.


Смотрю, как Севка спит – на спине, положив руки поверх одеяла. И вспоминаются отчего-то разные мелочи, каких изрядно накопилось за наши с ним десять лет… Как в три года он однажды вечером надел пижаму и залез в кроватку на час раньше положенного, без напоминания, и мы испугались, не заболел ли ребенок, а потом выяснилось, что он просто вытащил из моего плаща несколько монет и лег спать из-за острого чувства вины… Как он попал на местное телевидение, куда приехали с гастролью «Спокойной ночи, малыши», и в студии внезапно наткнулся на Хрюшу со Степашей, валявшихся на рояле, – на эти обшарпанные, потасканные, жалкие тряпки – и что же это за потрясение было для него… Как в детсаде его спрашивали, почему он так рвется в школу, и он отвечал: «Ну я же там буду ума-разума набираться…»

На глаза наворачиваются слезы.

Гоню воспоминания, справляюсь с минутной слабостью.

Надо быть последовательным, в этом Боб стопроцентно прав. Последовательность – она в том, что начинать ты обязан с себя, если хочешь что-то доказать другим. Вот о чем Боб не договорил в свое время. Начни с себя, Читатило, если есть в тебе хоть капля честности… Однако – нюанс. Принцип личного примера на самом деле гибок, и последовательный человек, не теряя лица, вполне может не начать с себя, а собою закончить.

Начиная тем самым что-то новое…

«Во сне?» – размышляю я, глядя на Севку. Чтобы малыш ничего не почувствовал… Нет, нечестно. Да и не здесь. Надо будить.

Беру ребенка на руки, выношу его из комнаты. Одевать незачем, пусть остается в трусах и футболке. На веранде кое-как растрясаю его и, полусонного, вывожу из дома. На улице зябко и ветер. Бежим во времянку, где у нас летняя кухня. По пути Сева окончательно просыпается и наконец осознает, что вокруг глубокая темень. Слегка пугается:

– Чего такое, мама?


Тихонечко, тихонечко. Если б муж проснулся – конец реконструкции.

Санька – удобный парень, им легко управлять. Играет роль упертого догматика, лишенного чувства юмора, хотя совершенно не такой. Человек, беспомощный на кухне, как частенько подкалывает кукла Тамара куклу Александра, отлично понимая, насколько смешно – про кухню…

Чтобы заполучить Оксану, я рассказала ему о подозрительном мужике, якобы следившем за детьми. Он ужасно мнительный – тут же нашел маячок, мною подброшенный. Помогла ему с детектором: фирма, на которую я батрачу, всеядная, они там продают все, что продается, в том числе электронику специального назначения. Посоветовала Сане убедить Борьку подержать дочь дома… Вышло как задумано.

У меня – только так.

Хороший ты парень, Тамарище, говорил мне Боб когда-то в прошлой жизни. Все точно. Я – хороший парень, ни в чем не уступающий другим парням. С мальчишечьей спортивной фигурой, тщательно сберегаемой для дела – чтобы удобнее было менять внешность, превращаясь в кого угодно. Даже машина у нас с Саней общая, водим по очереди: я часто работаю на ней, разъезжая по городу и заключая договора с торговыми точками. Речь о «девятке», естественно. Потому что минивэн, вместительный домик на колесах, хранящий все необходимое, – мой и только мой. В нем проходит тайная и главная часть моей жизни. Всегда в гриме – на случай, если кто-то из знакомых увидит меня за рулем.

О существовании второй машины Санька не знает. В пьесе, в которой он играет мужа и отца, многого нет из того, что есть в реальной жизни.

Люблю его.


Зажигаю во времянке свет. Печку я натопила, здесь тепло и уютно. Мясорубка и газовая плита наготове. Все – наготове.

– Устроим маленький салют в честь каникул, – шепчу заговорщически. – Пока папа спит, а то не разрешит, скажет, спалим кухню.

Сева с радостью верит. Салют – это круто.

Высыпаю на клеенку порох из спичечного коробка. Беру несколько крупинок и бросаю на раскаленную «буржуйку». Красивые искорки с шипением разлетаются по времянке – какая на метр, какая чуть не до потолка.

– Теперь ты. Глаза прикрывай.

Севка повторяет мои действия и завороженно следит за результатом. Он счастлив. Он забывает, пусть и ненадолго, о том, что осталось за спиной – там, в городе. «Ты кидай, кидай, не стесняйся». Мы привезли его на дачу совершенно подавленным, апатичным, отстраненным от жизни. Оно и понятно: со смертью Оксаны мир перевернулся. Возможно, это была его первая, еще детская любовь, ставшая первой потерей. Возможно, они и впрямь поженились бы, если б выросли.

Крохотное помещение наполняется специфическим сладковатым запахом. Для Севки все это нежданный аттракцион, повод встряхнуться, но для меня – строки рецепта. «Лепешка из воинственного мальчика». Пункт первый: дать юному полководцу понюхать пороху… Нюхай, Севыч. Порох вкусно пахнет.

Что же я делаю?

– Почему ты хочешь стать военным, а не учителем, как папа? – спрашиваю.

– Военных любят, – отвечает смущенно он.

– Может, боятся?

– Тоже годится.

– Зато учителей уважают. Причем смолоду. К молодым девчонкам обращаются по имени-отчеству сразу, как они покидают педагогическое училище, совсем еще зелеными. В отличие от болтунов-писателей, которые всю жизнь обходятся без отчества, как дети.

Он вымученно улыбается. Видно, что опять задумался о своем. Искры погасли, малыш вспомнил.

– Мама, а почему Читатило выбрал Оксану?

– Она романтичная. Если обильно попудрить сладкой пыльцой, обсыпать конфетти, мишурой, золотыми монетами, то получится принцесса. Наверное, он так рассуждал. Он ведь готовил принцессу.

Сева странно смотрит на меня.

– А убивать зачем?

Вот это вопрос! Зачем Читатиле убивать принцессу, зачем вообще убивать? Много лет я мучаюсь в поисках ответа – и не нахожу. Что заставляет нормального человека материализовывать чужой бред? Ведь ее тошнит от насилия, эту верную ученицу безумца, она яснее всех прочих видит бессмысленность того, что совершает!

Зачем я убиваю?

Что за сила скрыта в проклятой книге? Или книга ни при чем?

– Если б знать, Севыч, если б знать, жизнь была бы иной.

– Как он мог украсть Оксану из запертой квартиры?

– Скорее всего, она его знала, потому и впустила. А все потому, что родители бросили ее одну.

– Вы меня не бросите?

Он дрожит. Прижимаю его к себе:

– Что ты, что ты…

Вдыхаю вкусный запах живого ребенка.

Два дня промелькнули, как платформа за окном разогнавшегося поезда. Закрываю глаза и вижу… Другой ребенок, внучка знаменитого дедушки – связанная, описавшаяся со страху, – кричит… как же она кричит… как кричит…


Убить взрослого я, наверное, не смогу. Особенно если тот понимает, что сейчас произойдет. В понимании все дело. Ужас, который испытывает перед смертью разумное существо, поистине вселенского размера. Легко представить себя на месте этого несчастного.

Вернее, совершенно невозможно представить…

Дети – другое дело. Им гораздо легче, их испуг мимолетен, как порыв зимнего ветра: обжег морозом, и все кончилось. Лишь бы не было больно, для них ведь самое главное, чтоб не больно.

Жаль, сегодня без мучений не обойтись, рецепт не оставляет места для маневра.

Девочке семь лет. Она в первом классе. Зовут Юлей.

– Замерзла? – спрашиваю.

Она крутит головой: дескать, нет, хотя всю колотит. Храбрится, маленькая… непонимание спасает детский рассудок.

– Сейчас согреешься, – обещаю ей.

Бульон, налитый в ванну, уже закипает. Я сунула туда три мощных кипятильника, хороших, еще советских. А до того, утром, варила курятину в пятнадцатилитровом баке, поставленном на все конфорки сразу, и баков таких понадобилось аж четыре, чтобы наполнить ванну до нужного уровня.

– Ну что, растяпа, – улыбаюсь я юной подружке, – ты всегда такая увлекающаяся?

Оставила ранец на пустыре. Играла-играла, потом все куда-то побежали, она со всеми. Я подняла забытую ею сумку и окликнула, она вернулась – так и познакомились. Тут и дедушка ее подошел… и вскоре отошел, вымученно подмигнув.

– Я больше не буду, – выдавливает она. Вслед за этим пустым обещанием находят дорогу и слезы. – Развяжите меня, пожалуйста!

Слезы – это правильно, слезы облегчают страдание.

– Попозже, деточка.

– Вы меня отпустите?

– Вечером за тобой приедут родители, – говорю ей чистую правду.

– У них денег всегда нет. Мама ругается, когда я чего-то прошу купить.

Ага! Думает, дело в выкупе.

– Ничего, мы договоримся. А теперь – знаешь что? Снарядим тебя в дорогу.

Раскладываю ей по карманам чеснок и зелень, листики розмарина, зеленый горошек, нарезанные кубиками картофель и кабачок, насыпаю кардамона. Страх ее сменяется веселым удивлением: зачем? Для вкуса, объясняю. «Ты будешь меня кушать?» – восторгается она, совершенно уже успокоившись. Нет, говорю, Юлечка, я тебя кушать не буду…

Варево в ванне бурно кипит, наполняя квартиру густым запахом; это значит – пора. Подтаскиваю бак и вываливаю куриные тушки. Заклеиваю моей гостье рот, сама надеваю фартук, рукавицы и защитную маску. Затем, не развязывая веревок, беру девочку на руки.

Она, вдруг поняв, извивается, как червяк на крючке. Трусы мокрые.

И тут замечает собственного дедушку, который прятался в комнате и наблюдал, держась побелевшими пальцами за дверной косяк.

– Деда! – вопит она. – Деда!

С писателем мы договорились на удивление просто. Он хотел, чтобы маньяком считали его. Это пожалуйста, мне слава не нужна, уйду безвестной. Единственное условие, что я поставила мэтру: он должен, как и Читатило, быть последовательным. И я с радостью помогу ему стать последовательным, если он решится… Он решился на следующее утро. Он думал всего лишь ночь.

Опускаю девочку в кипящий бульон – лицом вниз.

– Деда!!!

Она рвется, бьется, жгучие брызги летят мне на брезент. Двумя швабрами прижимаю будущий деликатес ко дну ванны. Еще минута… тело застывает, на поверхность всплывают зелень и специи…

Глаза писателя горят красным, а может, это мне чудится? Он впитывает происходящее, набирается вдохновения, справляясь с многолетним творческим кризисом. Радикальный способ, что ни говори. Я покидаю квартиру молча, понимая, как пожилому человеку больно… хотя тогда еще не понимая. Да и сейчас… а что – сейчас? Нет, не думать! Отключить думалку… Один пошутил, второй посмеялся – вот и весь сказ.

Я ухожу, оставляя Мастера один на один с блюдом, изготовленным по его заветам.

Сервировать стол он должен сам.


В руке у меня трехгранный штык начала прошлого века, очищенный от ржавчины. Давно выменяла, как знала, что понадобится. «У штыка нос остер…» Да уж, остер так остер. Сама наточила. Держать железяку страшно неудобно – длиннющая, тяжеленная. Я обмотала ее посередине изолентой, и все равно неудобно.

Руку с оружием прячу за спиной – Сева не видит, он ничего больше не боится, потому что мама рядом… Укладываю его к себе на колени, глажу по голове.

Теперь гораздо удобнее.

Один миг – и…


Остатки складываю в мешки и бросаю во времянке. Перекапываю и утаптываю рабочую площадку, сверху присыпаю песком.

В памяти – провал. Совсем не помню, как сделала это… что – это? Ну – ЭТО. Не знаю, слова отказывают. Действую автоматически: работает программа. Я робот. Помню, как разделывала тушу в свете автомобильной «переноски», как крутила потом рукоятку, как ожесточенно крутила эту чертову рукоятку, повторяя вслух:

– Пропустить через мясорубку…

Я пропускала. Воинственного мальчика – через мясорубку. Красиво придумал Мастер. Я добавляла в фарш осколки пластмассового пистолета, жарила на большой сковороде здоровенную лепешку, вплавляя в нее оловянных солдатиков…

Цельной картины нет.

Зато сознание мое внезапно пробивают совсем другие кадры! Блок снят, шторы подняты. Наконец я вспоминаю, что ж такое на самом деле произошло во время давнишнего похода в лес, во время того пикника, пропахшего горелой человечиной. Ужас, вытесненный сознанием в самый дальний тупик и запертый там на десятилетия, освободился…

Вспоминаю, зачем пацаны взяли меня, маленькую дурочку, с собой, подговорив Кентыча! И что они со мной делали, пока были сравнительно трезвыми.

Вспоминаю, как меня раз за разом уничтожали. Я умирала, воскресала – и снова меня убивали…

Прошлое вернулось. От стыда выворачивает. Блюю, как девчонка. Хочу выблевать эту кинохронику, но – невозможно. Прошлое теперь со мной.

Так вот что заставляло Читатило убивать?! Вот почему я так часто думала о себе в мужском роде?!

Севка!!! Севочка мой!!!

Жертва принесена. Мы воссоединились – я и Тамара.

Плачу.

Смысла больше нет – ни в чем.

Я все плачу, не могу успокоиться, я вою по-бабски: Севка, Севочка мой…

Возвращаюсь в дом, расставляю на веранде ТРИ прибора. Второй, как обычно, для автора рецептов. Лепешка красуется в центре стола на деревянном круге для пиццы. Вот теперь и только теперь, когда никто меня не посмеет упрекнуть в непоследовательности, я могу принять у себя в доме моего учителя. Творца, посеявшего добро. Семена были разбросаны давно, пришло время жать.

Он пунктуален: в ночи слышно урчание мотора. Автомобиль подъезжает к воротам – точно когда назначено.


Третий прибор – для мужа.

Я уверена в нем. Осознав, что произошло, мой муж поступит как надо, это вам не Бобик, неспособный на мужские поступки. Санькино безумие – именно то, чем я смогу гордиться.

Зажигаю керосиновую лампу и в придачу – толстые декоративные свечи. По стенам пляшут бесовские тени. Я бы сплясала с вами, но сил больше нет.

Рассвет уже скоро.

Мэтр сидит на табурете, сутулясь, молча глядит в пол. Он хотел быть Читатило? Он умрет как Читатило. Догадывается ли, что так скоро?

Достаю из хламовки, как мы называем кладовку, старую свою коробку, нахожу там рваную книгу без обложки и кладу ее рядом с центральным блюдом.

Что дальше? Садиться за стол и ждать, когда муж проснется?

Ничего не чувствую, совсем ничего. Режу левую руку кухонным ножом, распарываю кожу от запястья до локтя, чтобы ощутить хоть что-то. Боли нет. Абсолютно ничего нет. Кровь течет на пол веранды, привнося в картину недостающие штрихи.

Когда я выхожу на крыльцо, мэтр вскидывается:

– Ты куда?

– Аптечка во времянке, – вру.

Защелкиваю дверь. Обхожу дом и кидаю камень в окно спальни. Слышу невнятный Санькин возглас, после чего перемахиваю через забор и шагаю прочь от участка.


Полицию вызвал сосед, живший через несколько домов. Собрался рано утром в город, выкатил свое авто на узкую дачную улочку, но проехать не смог: уперся в джип, брошенный посреди улицы и загородивший проезд. Он посигналил – никто не явился. Тогда он вошел в чужой двор, выкликая хозяев, поднялся на крыльцо… Так и было обнаружено место очередной бойни, учиненной маньяком.

Джип принадлежал известному детскому писателю, объявленному в розыск как раз в связи с делом Читатило. Труп самого писателя нашли на веранде: кто-то напихал ему в рот страниц из его же книги, буквально вбил в горло бумажные комья. Умер он от удушья. Стол, как обычно, украшала людоедская инсталляция.

Пол на веранде был залит кровью.

Хозяин дачи, пьяный в лоскуты, спал на земле в огороде, сжимая в одной руке старинный штык, в другой – окровавленную детскую майку. Вокруг спящего были разбросаны человеческие останки, которые, как выяснят позже судмедэксперты, принадлежали его сыну. Экспертиза также покажет, что кровь на веранде осталась от его жены, однако труп несчастной женщины так и не будет обнаружен.

Когда пьяного привели в чувство, выяснилось, что тот невменяем. Не знает, где он и кто он. Не может дать никаких вразумительных ответов. Его госпитализировали в одну из городских психиатрических больниц на отделение судебно-психиатрической экспертизы. Впрочем, картина произошедшего в целом была ясна. Этот человек на пару с писателем убил собственного сына, тело они распотрошили, приготовили блюдо, следуя рецепту из книжки. Потом что-то не поделили, в результате хозяин дачи прикончил заодно и гостя. Оставалось неясным, кто же из них все-таки был настоящим Читатило, а кто – помощником. А также – какая судьба постигла жену хозяина…

В любом случае, следствие ожидала интересная работа, в конце которой светили новые звания и разнообразные поощрения.


Некто в потертом спортивном костюме и с перевязанной рукой шел вдоль шоссе, удаляясь и удаляясь от города. Мимо проносились фуры и легковушки, однако путник не рисковал пока голосовать.

Половую принадлежность этого человека определить – вот так, с ходу, – было затруднительно. По виду – крепкая молодая женщина с мужским типом фигуры и мужской манерой двигаться… но, может, и красавчик-юноша, стройный, женственный, изящный.

Хотя так ли важен его (ее) пол? Куда важнее другое. Столько прекрасных детских книг ждало своего Читателя и нуждалось в нем! Вдобавок рецепты из «Поваренной книги людоеда» были реализованы далеко не все. Мало того, в огромном числе городов люди вообще не видели ни одного реализованного рецепта…

Шоссе вело к этим городам, счастливым в своем неведении.


Маньяк № 4
Александр Подольский
Трюк с фонарем

У всех нас есть сила в руках, чтобы убить. Но большинство боится ее использовать.

Ричард Рамирес

Выступали азиаты-карлики в пестрых пижамах блевотного цвета. Эта парочка недомерков показывала карточные фокусы, дурачилась, дралась, но публика никак не реагировала. Жалкое зрелище.

– А что полиция? – спросил я, выдыхая дым.

– Да срать им, – сказал Боров. – Оформили самоубийство, мол, никаких вопросов, чего, мол, тут голову ломать? Разбираться не стали. Им висяки не нужны. Как и мне – проблемы.

Десять минут истекли, и платформа поползла вниз, забирая карликов под сцену. Народ лениво похлопал – скорее скрипящим механизмам, чем циркачам. Сегодня людей было мало, сотни три. Но вечерний куш никто не отменял.

«Платформу» придумал Боров. Я никогда не понимал прелести этого местечка, но оно понравилось очень многим. Идея была в том, чтобы собрать в одном заведении кучу разномастной творческой живности, выделить каждому время для выступления, а лучших потом наградить. Сцена тут располагалась в здоровенной раковине, выглядывая в зал, будто глаз из дырки в черепе. Пола не было – его заменяли многочисленные платформы, которые тащил наверх подъемник. Пока выступали одни умельцы доставать кролика из шляпы, готовились следующие, и так три часа подряд семь вечеров в неделю. Безостановочное шоу на потеху зрителю. У каждой команды была своя платформа, которую она разрабатывала, обставляла и готовила к номеру. Отсюда и пошло название. Взнос участника, конечно, кусался, но шанс тем же вечером получить в десятки раз больше привлекал куда сильнее. Плюс к тому здесь частенько практиковалось поощрение отдельных удачных номеров неплохой денежкой. Победителя выбирали зрители, и он заграбастывал половину банка. Посетителей тянула сюда иллюзия власти, возможность решить чью-то судьбу. Ну а вскоре «Платформа», укрывшаяся от больного города в промзоне, стала любимым местом для представителей мира криминального. Полиция сюда не заваливалась, Боров платил исправно, так что публика собиралась соответствующая. Хотите снять бабу на ночь, заказать соседа или прикупить таблеток? В «Платформе» всегда отыщется нужный человек. Главное – знать, к кому подойти.

– Тогда зачем тебе копать?

Боров с трудом перекинул ногу на ногу и отхлебнул пива, расплескав его по второму подбородку. Кличку он оправдывал на все сто.

– Мне и не надо, Дым. А вот эти паскудники, – он ткнул жирным пальцем в сегодняшнюю афишу, – такое устроили, мол, это знак, это убийство, мол, пора валить из «Платформы», пока целы. Слыхал, да? Идиотов куски. Мистика им, мол, мерещится. Призраки гребаные.

Подъемник явил зрителям платформу с парнем в красном костюме и двумя полуголыми девушками. Всяко интересней карликов. Рядом с парнем стоял куб – полтора на полтора метра, – оформленный под газовый фонарь. Из деревянных ребер росли золотые перья, боковые грани казались бумажными. Сверху виднелась дыра, точно сливная щель в сортире. Зазвучала музыка, и на табло пошел отсчет новой десятиминутки.

– Вот они, – показал Боров на сцену. – Гляди внимательно.

Девушки задвигались. Они были действительно хороши: длинноногие, подтянутые, фигуристые. Короткие топики подчеркивали груди, а обтягивающие шорты не мешали по достоинству оценить задницы. Волосы – брюнетка и блондинка, как и положено, – до плеч, чулки в крупную сетку, каблуки, по-кошачьи плавные движения… Их танец не только завораживал, но и отвлекал. Это и была основная задача помощниц.

Фонарь оказался на колесиках. Девушки стали его вращать, показывая, что за ним никто не спрятался. Фокусник с умным видом наблюдал за этим, сжимая в руке полуметровый жезл с лампой на конце. Куб остановился ровно посередине сцены, и техники приглушили освещение. Брюнетка откинула переднюю панель, обнажая пустые внутренности фонаря. Девушки взялись за руки и отошли от куба, жестами приглашая к нему фокусника. Тот ухмыльнулся, поправил галстук и двинулся вокруг фонаря, насквозь просвечивая каждую грань своей странноватой лампой. Бумажные стенки вспыхивали электрическим огнем, не находя теней сообщников или других подставных. Сделав круг, фокусник запихнул лампу внутрь куба и поковырял там, точно смахивал паутину в углах. Фонарь был пуст. Подоспели помощницы. Сексапильная брюнетка захлопнула стенку, а блондинка волнующими движениями приняла у фокусника жезл и уместила штуковину в отверстие на верхней панели фонаря. Лампой вниз. Теперь фонарь светился изнутри, раскрашивая каждую бумажную грань.

– Лишь бы не опять, – шепнул Боров, вытирая пот салфеткой.

Фокусник с закрытыми глазами замер в пяти шагах от фонаря и погрузился в транс. Девушки кружили рядом, а когда музыка стала громче, упали на колени. Фокусник взял блондинку за руку, поднял, а потом ее словно током ударило. Девушка вытянула вторую руку, и дрожащее движение выросло внутри фонаря-переростка. Тень тряслась в такт с рукой блондинки, а потом исчезла. Фокусник поднял брюнетку и проделал с ней ту же процедуру. Каждый раз в фонаре появлялась тень и в точности копировала движения девушек. Шагнув к залу, фокусник резко протянул руки вперед, и тень прорвала бумажную стенку фонаря. Из куба вылезла рыженькая красотка. Полный комплект. Роды прошли удачно.

– Слава богу, – выдохнул Боров. – А то несут хрень всякую мне тут, сказки, мол, страшные! Идиотов куски.

– Но у тебя ведь и вправду пропадают люди, так?

– Так и раньше пропадали! Кто у нас тут на это смотрит? Один запил, другая искололась, третий прыгнул на корабль – и привет. Баб вообще считать не стоит. Выступила один, ты понял, один раз! Приглянулась какому-то богатому извращенцу и теперь сидит на поводке, мол, яйца ему чешет. Думаешь, откуда все мои бабы? Это же смотры!

Официантка поменяла пепельницы, улыбнулась и свалила. Боров проводил ее голодным взглядом и достал из кармана диск с блокнотом.

– Здесь запись вчерашнего фокуса с фонарем. В бумажках – всякие там данные, ну, мол, адреса, имена и остальная чепуха. Я не верю, что это убийство, да ты сам только что видел номер! Как можно, мать их, в этом кубике кого-то зарезать, когда там даже третьей бабы быть не должно?!

Боров был прав. Показуха, ритуальное самоубийство – да что угодно. Съехала у девчонки крыша. Или довел кто-то. Никакой мистики. Я знал, о чем шепчутся в «Платформе», но в сказки верить перестал лет тридцать назад.

– Но если вдруг это на самом деле убийство… Кто, куда, зачем, какого хера? В общем, никто, кроме тебя, не разберется. Разузнай все, ты сможешь. Нужно дать народу отмашку, что тут, мол, безопасно. Нет никакого, мать его, черного мага.

Деньги он мне вручил сразу, знал, что не откажусь. Странная работка, но почему бы не навариться на людском суеверии? Убийство в гигантском фонаре… Даже звучит смешно. Но копнуть будет занятно. Тем более за такие бабки.

На улице шел снег. Ночное небо вываливало белое крошево на грязную дорогу, ветер свистел в развалинах складов. Я укутался в пальто и двинулся в сторону набережной, обходя примерзшего к тротуару забулдыгу.

– Ну чего тебе? – По сонному голосу Шмеля было ясно, что он не особо рад моему звонку.

– Спишь, что ли?

– Поспишь с тобой. Чего надо-то опять? Только давай скорей.

– К вам вчера привезли бабенку одну. – Я достал блокнот и сверился. – Оксана Счастливая. Из «Платформы». И ножик вместе с ней. Как бы на нем пальчики посмотреть?

– Ты опять проблемы себе ищешь? Самоубийца это, угомонись. Никто с ней не возился.

– Я понимаю. Но очень интересно, заснуть не могу. Посодействуй, будь человеком. Я же не обижу, ты знаешь.

Шмель вздохнул.

– Все завтра. Отбой.

Я терпеть не мог полицейских, но без своих людей в этой конторе не обойтись. Шмель, хоть и тот еще засранец, все сделает. Поворчит-поворчит, но шелест заветных бумажек ни на что не променяет.

Ближе к центру города пошли работающие фонари. Машины дымили на тротуар и развозили выхлопное зловоние по кишкам каменного муравейника. Над горбами многоэтажек в черном небе проклевывались пятна салюта. Пир во время чумы. Половина забегаловок здесь после одиннадцати обрастала металлическими решетками на окнах. Гулять в темноте было опасно. Но не для меня.

Я шагал через парк к дому и размышлял. Черный маг. О нем стали болтать пару недель назад, причем не только обитатели «Платформы». Якобы в городе появилось подпольное шоу, где некий отморозок в маске разоблачает фокусы, новые и не очень, используя в своих представлениях других фокусников. Последние, как правило, не выживают. То девушку распилит по-настоящему, то утопит неудачливого колдуна в стеклянном гробу. Сказки все это, конечно, зато девкам в «Платформе» есть о чем потрепаться. У каждого города должна быть городская легенда, тем более у такого. Хотя извращенцев здесь хватает, так что желающие заглянуть к черному магу нашлись бы наверняка.

Обогнув безголовый памятник неизвестного поэта, я уткнулся в стайку местной черни у лавок. Четверо парней, две девки, куча бутылок, никаких мозгов.

– Слышь, лысый, дай закурить, – завел знакомую песню сопляк с красным носом.

Я улыбнулся. Сунул руку в карман пальто, нашел выемку со вшитыми ножнами. Здесь хранился подарочный кинжал в две ладони, почти невесомый и невероятно острый. Приятная на ощупь ручка всегда успокаивала, как и пистолет за поясом. На всякий случай. Обычно доставать их не приходилось.

– Мал ты еще. Года через три подходи.

Компашка загоготала.

– Дядя, ты похож на член, – пришла на подмогу усатая девка с синяком, глядя на мою бритую голову. – Да еще и обрезанный!

Она хотела дотронуться до шрама на лбу, но я перехватил руку. Сжал и вывернул запястье в сторону. Девка взвизгнула. Дернувшийся было красноносый курильщик уткнулся в кулак и спрятался в снегу.

– А ты похожа на трансвестита, но твоим дружкам, похоже, так больше нравится.

Девчонка улетела к собутыльникам, цветасто матерясь.

– Ладно-ладно, мужик, – вскочил с лавки патлатый блондин, пока остальные скрипели извилинами, – че ты такой злой? Обознались просто, бывает, не серчай. Приносим, так сказать, глубокие, ну ты понял. Мир, все дела.

Город окончательно испаскудился. Таких ублюдков можно было встретить в каждом районе, иногда даже днем. Молокососы, едва от сиськи отлипшие, а все туда же. Я сплюнул и зашагал дальше. Родная пятнадцатиэтажка подслеповато щурилась горящими окнами.

Лампа гудела так, словно напоминала о счетах за электроэнергию. Я закрыл дверь, повесил пальто и прошел к компьютеру. Закурил. Призрачный дым окутал экран, где на платформу поднялась знакомая команда с фонарем. Я просмотрел запись дюжину раз. Номер был точной копией того, что сегодня показывали живьем, только вот в финале «тень» не воссоединялась с остальными, а вываливалась из фонаря с перерезанным горлом, рассыпая какие-то бумажки. Далее – немая сцена, и платформа с трупом исчезала в недрах конструкций здания. Когда тень внутри фонаря дублировала движения помощниц, в радиусе пяти метров никого рядом не было. Получается, убийцами не могли быть ни блондинка с брюнеткой, ни сам фокусник. Хотя… кто их знает. Волшебники гребаные.

Я поймал себя на мысли, что отношусь к делу именно как к убийству. Не изучаю фактуру, чтобы выяснить, почему девочка решила покончить с собой на людях, а пытаюсь впихнуть в стартовый расклад еще одного человека. Убийцу. Черного мага, тьфу ты…

Когда пепельница превратилась в холм из окурков, я допил кофе и выключил компьютер. Запись ничего не проясняла. Обычный номер, который наверняка банально решался, только вот фокус с трупом кто-то провернул без согласия организаторов. Часы показывали половину второго ночи. Снежная пыль через форточку забиралась в квартиру. Мороз оплетал стекла ветвистыми узорами.

Имена, фамилии, адреса, даты – в блокноте собралось неплохое досье. Счастливая снимала однушку в старой общаге, что в получасе ходьбы отсюда. Все равно не спалось, и я решил прогуляться. Но сперва позвонил Борову и сквозь его недовольное хрюканье сообщил, что мне обязательно нужно посмотреть фокус изнутри. С самого утра.

Стены были покрыты граффити, будто на здании испытывали краску все уличные художники города. Странные, смешные и страшные рисунки опутывали общагу разноцветными сюжетами. В углу дома старик и собака смотрели на воздушный шар, чуть дальше по стене сквозь метель в виде снежной пасти полз «уазик», а подъездные двери прикрывал совсем уж наркоманский банан в башмаках и с тесаком. Коридор был пуст, поэтому громыхание отмычки никто не услышал. А даже если и услышал – всем было плевать.

Свет не включился – оно и к лучшему. Я прикурил очередную сигарету, чуть осветив комнату. По квартире точно смерч прогулялся. Одежда черным ковром липла к полу, все шкафы были открыты, сумки свалены у кровати. Ни в кухне, ни в ванной свет не зажегся, но холодильник по-стариковски кряхтел, а внутренности его сияли не хуже газового цветка на плите.

Кто-то выкрутил все лампочки.

Достав пистолет, я еще раз обошел квартиру и приземлился в кресло. Подступала паранойя. Дым растворялся в темноте, впитывался в обшарпанные стены и переползал к соседям. Зачем девушке, которая собиралась перерезать себе горло, переворачивать квартиру вверх дном? И даже если не собиралась – зачем? Что-то тут нечисто. Замки на двери были целыми, но это ни о чем не говорило. В районе хватало умельцев. Другое дело – кому понадобилось лезть в нищенскую квартиру? Еще один вопрос. Они начинали наслаиваться друг на друга, как горки пепла у кресла. Будь в квартире детекторы дыма, меня бы уже окатило струей с потолка.

Я решил вернуться к раскладу с убийством. Бардак говорил о том, что либо жертва собиралась валить из города, либо тут еще кто-то похозяйничал. Если бы Боров соображал быстрее, то позвонил бы мне вчера. А теперь целые сутки потеряны, погром могли устроить и пару часов назад, и неделю. Не говоря уже о том, что место убийства придется осматривать после плясок табуна циркачей. Все равно что искать пятна крови на рубахе из химчистки.

От табака приятно кружилась голова. Я сидел тут третий час, решив дождаться утра. Сон потихоньку завладевал телом, расслаблял мышцы и рисовал в голове полуголых девушек и чулки в крупную сетку. Я парил над сценой, точно какой-нибудь долбанутый супергерой, а воришка-ветер трепал складки пальто, пытаясь вытряхнуть карманы… Когда перед глазами всплыл сияющий фонарь с трупом, в дверном замке повернулся ключ. Затем еще разок. Дверь приоткрылась, пуская внутрь кусок света и чужое дыхание. А потом по длинному коридору затопали шаги. Я бросился к двери, но незнакомец оказался спринтером и уже успел добраться до лестницы. Перед тем как исчезнуть в черноте подъездного провала, он обернулся, и в болезненном моргании лампы мелькнула короткостриженая голова с россыпью колец в ухе.

Догнать его я бы не сумел, поэтому вернулся в квартиру. Кто это был? Воришка, убийца, местный наркоман? Чем открывал дверь? Снова вопросы… Зажевывая новую сигарету, я поморщился. Этот тип наверняка учуял дым, потому и сбежал. Но с куревом бороться я не мог, да и не хотел. Пускай даже оно иногда вредило делу. За этими мыслями в свете зажигалки я не сразу заметил фигуру у окна. Широкоплечая тень в секунду оказалась с той стороны стекла. Сквозь черную маску с рисунком паука на меня смотрел человек, который все это время находился в квартире. Я поднял пистолет, но образ здоровяка уже смело пургой. Оконное стекло дребезжало от укусов ветра, в щель валил снег. Я подошел и взглянул на спящий город. Десятый, мать его, этаж. Никаких лестниц. Это становилось интересно.

Утро влезло через окно, распихивая темноту по углам. Ночь не дала ответов, а только все запутала. Похоже, самоубийством здесь не пахло, раз к рыженькой такое внимание со стороны. Словосочетание «черный маг» просилось на язык, но я не собирался о нем говорить. А вот не думать не получалось.

Я выпотрошил все: каждый ящик, каждую полку, каждый гребаный карман в груде одежды. И кое-что нашел. Сложенный вчетверо листок, размерами похожий на презерватив, оказался в заднем кармане дырявых джинсов. Это была фотография. На ней хозяйка квартиры обнималась с еще одной стройняшкой. Лица подруги рассмотреть было нельзя, кусок фотографии кто-то оторвал, но изображение меня и не интересовало. На обороте красовался номер телефона. Его пытались замалевать карандашом, но цифры читались. Я достал мобильник и набрал номер. Абонент не абонент. Что ж, у Шмеля появилась еще одна халтурка.

Через два часа я был в «Платформе». Утром ее рабочие помещения напоминали огромный склад. Налепленные друг на дружку клетки пчелиными сотами заполняли все пространство. Гримерки, сцены для выступлений и репетиций, камеры хранения реквизита и другого барахла – все в одном лице.

– Извините, я бы тут не курил, – сказал тот самый парнишка, что вчера махал над кубом волшебным жезлом. – Здесь и пиротехники хватает.

– А я тебе и не предлагаю.

С ним была брюнетка. Без макияжа и откровенного наряда она не казалась привлекательной. Мешки под глазами, плохая кожа – самая обычная девчонка из неблагополучного района. Хотя имена мне пока не требовались, парочка боялась. Боялась меня, боялась того, что обвиню их в убийстве. Но в глазах читался и другой страх, к которому я отношения не имел.

Громадный подъемник спустил сцену с фонарем. Обычный металлический пласт черного цвета, никакого двойного дна и секретных кармашков. Гладкая поверхность с отметиной в виде маленького креста в центре.

– Для чего это?

– Сердце площадки, – сказал парень. – Самое удобное место для всяких махинаций, чтобы зритель не заметил из любой части зала.

Я осмотрел жезл. Была надежда, что туда запихнули какой-нибудь механизм с выдвижным лезвием, но нет, обычное древко с плафоном. Магический посох эконом-класса. Хотя его могли тысячу раз поменять после убийства. Эх, Боров, Боров… Но, даже если бы из него внутрь куба выкидывалась катана, горло ей перерезать было невозможно. Этот вариант отпадал. Отпадали вообще любые варианты, кроме появления в кубе призрака-убийцы. Я сам там с трудом уместился, а была еще и девушка, да так, что зрители не видели тени… Чертовщина.

– Чего встали? – спросил я. – Давайте разоблачайте. В чем секрет? Самое главное – откуда третья вылезает?

– Да все просто. Она с самого начала сидит в кубе. Вращение – просто отвлекающий маневр. Вот смотрите. – Парень показал на маркированную едва заметным крестиком стенку фонаря. – Эта панель с секретом, стенка здесь складная, она не распахивается, как остальные, а опускается-поднимается, точно занавес. Так что нам нужно развернуть фонарь этой стороной от зала и дождаться приглушения света. Тогда девушка поднимает полотно, прячется сзади и заделывает стенку обратно. Все продумано, дело нескольких секунд.

– М-да, вот тебе и магия, – хмыкнул я. Разгадка оказалась совсем легкой. – А почему тогда при подсветке задней панели не видно тени?

– Марина, давай покажем.

Они открыли переднюю панель фонаря, а я отошел на место зрителя. Пустой куб смотрел на меня раззявленной пастью. Брюнетка спряталась за фонарем, паренек взялся за лампу. Электрический свет прошил материю насквозь, но тень девушки не появилась.

– Отсюда посмотрите.

Девушка прижалась к самому краю куба и выгнулась так, что лампа кружила рядом, чуть-чуть не касаясь ее тела.

– Я не охватываю всю заднюю стенку, понимаете? Но с той стороны кажется, что просвечивается весь фонарь.

Дальше все было еще проще. Когда захлопывалась передняя панель, девушка ныряла обратно в фонарь и прижималась к задней стенке. Сверху крепили лампу, но на самом деле она освещала только лицевую часть куба, хотя для зрителя создавалась иллюзия, что внутри фонаря поселилось солнце. Эти ребята рассчитали каждый сантиметр тени, проверили вид с каждого ракурса. Теперь я понял, почему в подобных фокусах не используют толстух. Помощница дожидалась определенного момента – сигналом была музыка, – приближалась к передней панели и дублировала заученные движения партнерш, добавляя номеру зрелищности. Ну а потом резкий звуковой сигнал, прорыв бумаги, поклон, аплодисменты. Фокус как фокус. После разоблачения так и вовсе не впечатляет. А вот трюк с убийством был гораздо интереснее.

В кармане завибрировал телефон. Звонил Шмель.

– Слушаю.

– В общем, ложная тревога. Пальчики на ноже принадлежат Счастливой Оксане Эдуардовне, двадцати шести лет и дальнейшее бла-бла-бла по паспорту. По нашей базе проходила два раза – задерживали за проституцию. Других данных нет. Паспорт, вероятно, поддельный. Короче, типичный клиент «Платформы», не парься.

– Печаль. Ладно, пробей тогда номерок один. – Я продиктовал цифры с задника фотографии. – Желательно поскорее.

– Дым, не наглей.

– Не могу. Мне надо.

– Тебе всегда надо. Отбой.

Итак, теперь уже все факты подталкивали к версии о самоубийстве, только вот ночные гости с ней никак не состыковывались. И перепуганные лица обитателей «Платформы» тоже.

– Мы свободны? – спросил фокусник.

– Ты – да, а вот подругу оставь.

Она посмотрела на меня так, будто я собирался продать ее в сексуальное рабство в страну третьего мира.

– Пообщаемся.

Мы засели в занюханном баре неподалеку от «Платформы». Публика здесь была молчаливой, заходили в основном одиночки. Выпивали, заедали горькую вчерашними закусками и убирались. Пахло кислым пивом и потом, под потолком кружил сигаретный дым. Много дыма.

– Не трясись ты так, не съем. Я не полицейский, если что.

– Знаю.

– Ну и славно. Расскажи о Счастливой. Чем жила, что говорила, чем занималась?

– Да нечего рассказывать, – отмахнулась брюнетка, имя которой я уже забыл. – Она и сама не была любительницей поболтать. Тут у каждого свои секреты. Мы проработали всего-то две недели в таком составе. Собирались днем на репетиции, вечером выступали, потом разбегались. Все. Не дружили мы особо. Но и убивать бы друг друга не стали, конечно.

– А кто стал бы?

Девушка поморщилась.

– Вы и сами знаете, что болтают.

– Знаю. – Я затушил сигарету и взял новую. Дым ворочал мозги, без него думать не получалось. – Но хочу, чтобы ты рассказала.

– Оксана тоже про него говорила. В шутку болтала, что не отказалась бы поработать у черного мага… А в последние дни совсем перестала разговаривать, грустная ходила. У нее явно что-то случилось. Или она что-то чувствовала. Вот теперь и я чувствую…

– Что?

– Что могу стать следующей. Ведь в тот день была моя очередь выходить из фонаря, но Оксана попросила поменяться. И тут такое… Мне везде мерещится маска с пауком, да и всем мерещится…

– С пауком?

Брюнетка крутила кольцо на пальце, смотрела по сторонам, не желая встречаться со мной взглядом. Она действительно боялась.

– Говорят, так он выглядит. Здоровый амбал в черном. И маска с белыми паучьими лапами вокруг глаз. Его не интересуют фокусы, ему интересно убивать. Фокусы – для шоу. А фокусники – как расходный материал.

Я бы сказал, что это полнейшая чушь, если бы ночью не видел описанного здоровяка в окне. Того, который исчез на высоте десятого этажа. Который сумел остаться незамеченным в заваленной хламом однушке. Который кого-то там ждал.

– Похоже на мистическую белиберду. Вы не думали, что работают конкуренты «Платформы»? Хотят вас всех распугать, чтобы закрыть лавочку к чертям собачьим. Подумаешь, пара человек пропала.

– Пара? – усмехнулась девушка. – Это вам Боровинский сказал? Я насчитала десятка три. Народ бежит. И это уже не шутки. Никто ведь не знает, сколько из этих пропавших решили сменить профессию. А что, если все они попали к нему?

Она начинала меня утомлять. Страх и богатая фантазия способны на многое. Хотя отрицать существование черного мага было глупо. Только вот верить в его сверхъестественность я не собирался. Обычный ловкач со съехавшей крышей. Оставалось выяснить его роль в этой истории.

– Что скажешь о новенькой?

– Ничего. Боровинский назначил одну из своих баб, пока замену не найдем. Ей даже не платят, так что мотива нет, если вы про это.

– Почему у вас вчера не было бумажек?

– Каких еще бумажек?

– Тех, которые рыженькая разбрасывает, выходя из фонаря.

Девушка замолчала. Вытащила из моей пачки сигарету.

– Потому что у нас в номере нет никаких бумажек.

– Очень интересно. Тогда с чего вдруг они появились в тот день?

Она сверкнула зажигалкой. Выпустила дым в сторону пары замызганных работяг, что искоса на нее поглядывали.

– Боровинский бесится при любом упоминании черного мага. Вы должны знать. Поэтому мы ему ничего и не сказали.

– Мне можно, я не буйный.

Девушка обернулась к старику с кружкой пива за соседним столиком, окинула взглядом барную стойку. Продолжила уже вполголоса:

– Я не знаю, откуда они взялись. Похоже, что Оксана и принесла. Или убийца. Когда я поняла, что произошло, сразу их заметила. Листки эти были рассыпаны вокруг тела, штук двадцать. Карта метро на черной бумаге. Кружком был обведен закрытый перегон в конце золотистой ветки. А в каждом углу бумажки сидел белый паук. Вот и думайте.

Дела. Добрые люди уже шепнули, что на перегоне нашли раритетную пушку… а еще цепи и человеческие ошметки. Похоже, чертов психопат совсем осмелел. Попади эта информация ко мне вовремя… С другой стороны, этот тип знал, кому давать наводку. Не в полицию же пошел.

– Они сохранились?

– Нет, мы их выбросили, народ и так с ума сходит от страха, не хватало еще этого. Тем более нам запретили шум поднимать. Самоубийство и самоубийство. Точка. Зрители бумажек не заметили, Боровинский и подавно. Сами понимаете, не до того. Да и не для них это было представление. Для нас. Он хотел, чтобы мы боялись. Хотя куда уж больше…

Пепел обжег пальцы, и я вспомнил про сигарету.

– И что говорит народ, чему верит? Убийство?

– Вы же видели фонарь изнутри, видели платформу. Тут либо Оксана сама, либо… А даже если сама, то ее заставили. Передать послание. Еще раз напомнить о черном маге. Нагнать страху.

– Она что-нибудь о себе рассказывала? Откуда родом, есть родственники?

– Как-то обронила, что в город попала на корабле. Значит, с севера откуда-то. Про родственников ничего не знаю. Хотя пару дней назад она вроде собиралась кого-то встречать в порту.

Улицу заметало, хороня следы. Где-то вдалеке выла сирена, и над домами вставал черный дым. Город жил в привычном режиме.

Девчонка исчезла во дворах, а я спустился в подземку. Грязные стены подпирали попрошайки и музыканты, грелись друг о друга плешивые собаки. Запах тут царил точно в приюте для больных животных. На полу станции бурой краской пылала какая-то сатанинская звезда. В вагоне оказалось тепло, и я закрыл глаза. Таращиться в серые злые морды вокруг не было никакого желания.

Жертва, как обычно, оказалась без роду и племени – никакой информации. Только некто мифический, кого она собиралась встречать. А если Счастливая приторговывала натурой, это мог быть обычный клиент. Но она что-то знала и наверняка даже встречалась с черным магом. Иначе какого лешего он забыл в ее квартире? Тогда кто был тот, второй? И было ли убийство? Ведь на самом деле, при таком раскладе, чтобы пролезть в чертов фонарь и перерезать девчонке горло, нужно быть либо призраком, либо дьяволом. В общем, мозаика не складывалась. Наоборот – каждый кусочек жил своей жизнью и пытался запутать.

Нужная станция была чуть ли не самой грязной в метро. Я сразу узнал Шустрика, сегодня он изображал ветерана войны. Отрубленные ноги ему в этом сильно помогали. Всклокоченная борода росла до самого пупа, втыкаясь в перевернутую шапку с монетами. Рядом с инвалидной коляской никого не было, но в толпе узнавались телохранители. Это был бизнес со своими законами.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – отсалютовал я.

– Не ерничай, Дым, видишь же, нету публики сегодня. Какими судьбами?

– Да вот магии захотелось. Сходил к Борову в «Платформу», но не впечатлился. Слыхал, ты знаешь какую-то альтернативу. Недавно вот, говорят, спасение из жерла пушки показывали. Правда, не совсем удачно.

– Мало ли что молва несет, Дым. Ты вроде не мальчик, а веришь всякой ерунде.

Я улыбнулся.

– Хорошо, скажу по-другому. Мне нужно попасть на шоу черного мага. Я знаю, что ты в курсе дела. Ты называешь время и место, и мы остаемся друзьями. Это первый вариант. Вариант второй: ты строишь из себя дурака, и я случайно опрокидываю тебя на рельсы. Молодчики не помогут, ты меня знаешь.

Шустрик нервно сгреб шапку с подаянием, поморщился и оглянулся на якобы случайных зевак, которые без единой эмоции на физиономиях наблюдали за нами.

– Ты хоть знаешь, сколько это стоит?

– У меня хороший спонсор.

– Борзеешь, Дым. В эту тусовку тебе лучше не соваться. Там совсем другие люди.

– Я рискну. Говори.

Шустрик воровато стрельнул глазами по сторонам, обмазал взглядом своих покровителей и сплюнул на пол.

– Черт с тобой, Дым, но я тебе ничего не говорил. Сегодня ночью в доках представление. Сразу после полуночи. В том забросе, где раньше верфь была. Проход по приглашениям. – Он сунул мне в руку какую-то картонку. – Но ты теперь мой должник.

– Не вопрос, разберемся.

– Ну-ну.

– Счастливо оставаться, товарищ капитан!

Несколько бессонных ночей давали о себе знать. С мороза казалось, что дома воняет. Я открыл бутылку коньяка, зацепил сигарету и включил запись с фокусом. Ничего нового. Теперь, когда я знал схему изнутри, при желании можно было заметить тень во время просвета задней стенки куба. Или это только иллюзия?

Мобильник заворочался в кармане, когда я открыл новую пачку.

– Короче, по обычной ставке ты не отделаешься, – сказал Шмель. – Новости такие. Номер телефона принадлежит какому-то подпольному агентству, которое продавало билеты на паром. От них многие пострадали, у нас пачка заявлений лежит. Половина обилетившихся в списках пассажиров себя так и не нашла.

– Паром, конечно же, ушел?

– Сегодня в одиннадцать уходит. Там ожидается хренова гора недовольных.

В голове что-то зашевелилось.

– Это все?

Шмель хмыкнул.

– Если бы. Не поверишь, но твою рыжую красавицу вернули в наш морг. В городском что-то начудили с документами, как обычно в общем, и спихнули труп полиции. Родственников у нее нет, хоронить некому и прочее нытье. Самое интересное другое. Я не поленился проверить и ее пальчики. На всякий случай. Мы ведь просто сравнили рожу с паспортом, в «Платформе» труп опознали, избавив нас от лишнего геморроя.

Я затушил сигарету. В голове уже возникла разгадка. Но вонь… Казалось, она усилилась. Я подошел к двери в кладовку и дернул дверь на себя. Запах шел отсюда.

– Так вот, – продолжал Шмель, – пальчики на ноже, которые по базе принадлежат Счастливой, с пальчиками трупа не совпадают. То есть это либо двойник, либо…

– Сестра-близнец, – закончил я, разворачивая фотографию с оторванной головой второй девушки.

– Вот-вот. Надеюсь, теперь-то ты оценишь мое участие. А не как в прошлый раз.

Я закрыл кладовку, вышел в прихожую и обшарил пальто. Ножны были пусты.

– Спасибо, в долгу не останусь. У тебя ведь и без меня работы полно, угадал?

– Еще бы. Где живем, не забыл? Тут гопоту кто-то порезал. Хорошо так, причем конкретно – бошки всем отпилил. Слышал уже, наверное, в твоем районе ведь было. Шесть трупов, головы не нашли, зато орудие на месте. Ребята как раз щас разбираются.

– Весело тебе, – процедил я. – Ладно, сочтемся.

Головы были тут. В кладовке. Шесть штук, каждая выглядывала из старомодного цилиндра. Из квартиры нужно было валить. Прибытие нехороших гостей – дело времени.

Кусочки начинали срастаться в целую картину. Счастливая была жива. Горло перерезали ее сестре, о которой никто знать не знал. Или все отлично сыграли дурачков. Хотя циркачи с фонарем были так перепуганы, что просто не сумели бы думать о вранье. Потому что черный маг паучьей тенью навис над всей платформенной тусовкой. Это раз. Два – какой им от этого вранья прок? Да им срать на Счастливую, лишь бы самих не тронули. Я запустил представление по очередному кругу, чтобы взглянуть на номер теперь, когда никаких сомнений насчет убийства не оставалось. Но глаз уже настолько замылился, что пришлось отвлечься и пойти перекурить на балкон. Сирен слышно не было. Пока. Холодный воздух привел в чувство, коньяк подпитал мозг, а сигаретный дым добавил спокойствия. Дело было за малым – сесть и разобрать все имеющиеся детали по косточкам.

Уже во время третьего просмотра я понял, что мне не нравилось в записи. На картинке происходило все то же самое, все наизусть выученное, но при этом другое. Дело было в платформе. Гладкая и будто пять минут назад рожденная на свет сцена, что я видел днем, в точности копировала экранную. И разницу заметить было практически невозможно. Но я заметил. Пусть и слишком поздно. Когда маг со своим жезлом проходил справа от куба, на пару секунд в кадре подсветились длинные царапины на платформе. Которых сегодня там уже не было.

Через сорок минут я изучал программку вечернего мероприятия в «Платформе» и сразу отыскал самое интересное. Номер одиннадцать, «Невероятное исчезновение человека из клетки с тигром». Пройдя по улью, нашел команду «одиннадцатых». Судя по времени, ребятам оставалось минут двадцать до выступления. В комплекте имелись и чудотворец, и сексапильная помощница в мини-юбке, и, конечно, тигр.

– Кто главный? – спросил я, обнаружив знакомые царапины справа от центра сцены.

– Че? – поинтересовался чародей в костюме гомика. – Пошел на хер отсюда, щас охрану вызову, тебе яйца оторвут, не пугай животное, ты, скотина, дайте же сосредоточиться уже, бляха-муха!

Я прервал этот поток сознания ударом в живот. Великий маг согнулся пополам.

– Слушай сюда. Где была твоя платформа позавчера вечером?

– Где-где, – прокряхтел он, – в клетке и была, где ей быть, не выступали мы, Шерхана в лечебницу возили, сожрал он что-то, мудаки бросают всякую херню потому что.

Я ударил по почкам. Маг упал на колени.

– Вторая попытка.

– Ты кто такой вообще?! – взвыл волшебник.

– Третья попытка.

Я замахнулся, но укротитель тигров застонал и затряс руками.

– Ладно-ладно, угомонись, я здесь вообще ни при чем, говорю ж, Шерхана увезли, а мы проплатили участие уже, деньги жалко ведь…

– Ближе к делу.

– Она подошла и попросила платформу, сказала, что у них там чего-то поломалось, просто на время, обещала компенсировать, не всю сумму взноса, конечно, но хоть что-то. А после выступления я чуть дуба не дал, заплатил технику, чтобы тот помалкивал, отвез платформу назад, так и знал, что жопа будет.

Я обошел клетку. Под лапами тигра виднелись сборные панельки из дерева, наверняка и тут разгадка фокуса оказывалась простецкой. Центр платформы также был маркирован едва заметным указателем. А чуть позади него, в том месте, которое будет скрыто от глаз зрителей, сцена чуточку отличалась по цвету. Я присел рядом и разглядел тайник. Сделано было отлично, даже с трех шагов подвоха не обнаружишь. В платформе вырисовывался малюсенький схрон, прикрытый материей, которая изображала металлическую поверхность. Дырка была такой крошечной, что поместиться там мог только карлик или ребенок. Или худенькая гимнастка.

– Кто к тебе подошел? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Рыжая ихняя, та самая и подошла. Счастливая, черт ее раздери, в гробу переверни.

Вечер обещал быть веселеньким.

На черном полотне неба бесновался снежный призрак. За серой пеленой растворялись звезды. Ветер заползал даже за воротник пальто. Паром стоял у причала, но народ внутрь не пускали. Толпа перекрикивалась, материлась, толкалась и проклинала всех подряд. Людям не хватало только транспарантов и лидера с мегафоном.

– Мне плевать, я билет оплатила!

– Почему так мало мест, что за херня?!

– Вокзалы закрыли! Сосед звонил, грит, мост опять перегородили! Крандец городу, правительство давно отсюда свинтило!

– Люди, ну будьте людьми! Не видите, с детьми же!

Голоса подхватывал ветер и сбрасывал в ледяную воду. Паром лениво качался на волнах, брызги летели на берег. Пахло птичьим дерьмом.

Меня заметили раньше. От толпы отделилась хрупкая тень и нырнула в ряды грузовых контейнеров. Я двинулся следом. Электрические фонари освещали площадку с людьми, а здесь клубилась темнота. Жестяные лабиринты уходили под снег, седая сыпь накрывала погрузчики. Крики чаек разбавляли воинственный гул толпы.

Мы углублялись в лабиринты доков, паром оставался за спиной. Шустрая тень всегда оказывалась на шаг впереди, но теперь я понимал – ей не убежать. Именно ей, потому что короткостриженый парнишка с пробитым серьгами ухом, с которым мы обменялись быстрыми взглядами в общажном коридоре, и был той самой жертвой. Я представил физиономию Борова, когда приведу к нему живую и здоровую танцовщицу, чье убийство он поручил мне расследовать, и не смог сдержать улыбки. Пазл оказался не из простых, но слепить его удалось. По крайней мере в моей голове. Счастливая чем-то насолила черному магу или просто привлекла его внимание. Причем самым серьезным образом. И решила самоустраниться, выдав нагрянувшую сестру за себя. С фантазией у девки все было в порядке, раз удалось провернуть такое убийство. Только зачем эти сложности? Почему не оставить труп сестры в квартире? Теперь она ответит на все вопросы. Расскажет о маге. А потом я разберусь и с ним.

– Красавица, выходи, – нараспев произнес я, и эхо зазвенело среди контейнеров, путаясь в цепях над головой.

Ветер сюда не пробирался, но от ледяного металла веяло смертью. Под морозной коркой едва узнавались цифры.

– Я не полицейский. И на сестру твою мне плевать. Я просто отведу тебя к Борову и задам пару вопросов.

Прятаться здесь было негде. Оставалось только шагать вперед. Сквозь механические туннели мы незаметно добрались до заброшенного здания верфи, и я вспомнил. Вспомнил слишком поздно. Когда закурил и на секунду отвлекся. От удара трубы из темноты увернуться было невозможно.

Очнулся я внутри метрового куба. Передо мной сидела она. На голове рыжий ежик, в ухе сплетение колечек, даже под бесформенной мужской одеждой угадывалась точеная фигура.

– Ну привет, что ли.

Счастливая молчала. Она уперлась в противоположную стенку и на меня не смотрела. Грани куба, естественно, бумажными не были. Волшебный фонарь, к которому за два дня я так привык, заменили на ящик из непробиваемого стекла. Пошарил по карманам, проверил – телефон и оружие забрали. Зато под ногами нашлась пачка и знакомая зажигалка.

В верхней части куба виднелось мелкое отверстие. Ни одной дверцы или петли я не нашел, но как-то сюда нас поместили. Не через дыру ведь, куда и половина задницы не пролезет. Значит, велика вероятность, что куб наскоро слепили для одноразового использования. Прозрачные стены намекали на грядущее шоу.

– И не жалко тебе было сестру убивать? – спросил я, заваливаясь на спину и ударяя ногами в крышку будущего гроба.

– Да пошел ты, – впервые подала голос Счастливая.

Развернуться тут было негде, мои движения вдавливали девушку в стенку. Счастливая и не думала помогать. Я долбил ногами это чертово стекло, но оно отзывалось лишь безразличными вибрациями. Силы совсем кончились, когда вокруг собрались люди. Перед тем как ящик накрыли черной материей, мне показалось, что в углу появилась брешь. Снаружи что-то происходило. Нас сдвинули с места и потащили.

– Такая молодая и красивая, но такая долбанутая, – проговорил я, пытаясь отдышаться.

– Заткни пасть!

– Да еще и невоспитанная.

– Если бы не ты…

Я поднял пачку, внутри оказались три сигареты.

– Если бы не я, тебя бы еще прошлой ночью забрали. Или грохнули. Он тоже в квартире был. Угостить?

Счастливая выбила сигарету из рук, и ящик остановили. Послышалось гудение многочисленных глоток. Я догадывался, что сейчас произойдет.

– Сегодня я показал вам суть китайского трюка с фонарем, – прогремел голос снаружи. Он звучал отовсюду. Похоже, черный маг использовал колонки и микрофоны. Настоящий концерт. – Настал черед наказать лжецов. Тех, кто служит обману. Тех, кто одобряет существование псевдомагии.

Покрывало улетело в сторону, и в квадратный аквариум вернулся свет. На нас смотрела маска с белым пауком вокруг глаз. За неподвижной фигурой в темноте здания проступали десятки силуэтов. Любители экзотики. Извращенцы.

– Ты ведь за фотографией с номером вернулась? – спросил я, пристраивая сигарету меж зубов. – Большая ошибка.

Счастливая заплакала.

– Ты не врубаешься, что ли? – всхлипнула она. – Крутого из себя строишь?

Я пожал плечами.

– А чего грустить? Хотя и трепаться мне с тобой некогда.

Я выдохнул и что есть сил приложился ногами к верхней панели. В ней открылось окошко, и внутрь полился бензин. Счастливая закашлялась, зажимая рот. А я улыбнулся. Брешь мне не почудилась.

– Эти люди дурачили нас, – шелестело эхо. – Они прятали свои деяния за секретными стенами и двойными полами. Но их фокусы смешны.

Сигарета в зубах подрагивала, как ни старайся держать ее ровно. Закуривать я не собирался, но с ней было спокойнее. Из-за бензина кружилась голова. Нытье Счастливой становилось громче. Теперь ее фамилия выглядела настоящим издевательством.

– Посмотрите на их жалкие попытки выбраться. Так выглядит реальность. Они ничего не могут без своего обмана. Еще бензина. Фонарь должен полыхать по-настоящему.

– Он заставил меня сыграть в наперстки, чтобы выбрать себе смерть, – сквозь слезы сказала Счастливая, когда сверху потекла новая волна горючего. – Если не найду шарик, то сгорю заживо в тот же день. Но я угадала. И он отпустил. Отпустил передать послание.

Я ее уже почти не слушал, все мысли были заняты расширяющимся в углу отверстием. В конце концов, святой отец из меня никудышный, и со своей исповедью девчонка не по адресу.

– Отсчитал мне время до представления, – не затыкалась она, переходя на бессвязное бормотание. – Или я жертвую собой… дал мне эти приглашения… по его задумке, окончательно распугивая… остальных, или он припасет мне такую участь. Пострашней сожжения… Он как будто питается страхом чужим… Олеся приехала, мы давно разругались… Я думала, вдруг… Ведь могло получиться. Этот больной маньяк должен был поверить, что я все сделала, как он и сказал… Отстал бы… Надеялась… У сестры СПИД… Я просто хотела спастись, уехать из города, выжить.

Дыра расползалась, верхняя панель ходила ходуном. Жаль только, времени совсем не оставалось. На импровизированной сцене из бетонных блоков возникла девушка с факелом. В «Платформе» такую бы и на подтанцовку не взяли – слишком страшная. Остальные помощники разбежались. Черный маг так и не сдвинулся с места.

– Теперь не будет никаких фокусов, – объявил он. – Не будет потайных дверей. Не будет вранья. Вы все увидите своими глазами. Огонь решит судьбу каждого.

Человеческие истуканы в тени, как завороженные, наблюдали за пламенем. Счастливая закричала, молотя руками по стенкам. Она кашляла, плевалась в истерике, разбивая костяшки пальцев в кровь. Я снял ботинок и зачерпнул столько бензина, сколько сумел.

Черный маг нависал над самой головой. Улыбчивая помощница с факелом подошла ближе, в ее глазах читалось абсолютное безумие. Стеклянная задвижка уползла в сторону. К бензиновой вони прибавился запах дыма.

– Это и есть настоящее волшебство, – произнес маг, и динамики зашипели.

Через отверстие в крышке я плеснул бензином прямо в помощницу. Ботинок оказался не самой удачной катапультой, но горючка попала на факел и вспышкой огня ударила в лицо девушке. Она отпрянула, завизжала. В толпе кто-то закричал. Я резко выпрямился и с третьего удара снес разболтавшийся край верхней панели. До чудесного спасения оставались секунды. Уже вываливаясь в небольшой проем, я услышал крик Счастливой. По спине побежал огонь. Помощница успела бросить факел в нашу клетку. Я грохнулся наружу, скинул пальто и швырнул его в мага. Затушил всполохи на одежде, откашлялся. Перед глазами все плыло и плясало. Счастливая плавилась в прозрачной тюрьме, девчонку было не спасти. Помощница мага каталась по полу и вопила, пытаясь погасить слизывающий лицо огонь. Сам же маг стоял на коленях и дрожал, раскинув руки. С пальто на него переползал огонь. Я отыскал тару с бензином и окатил психа. Вспыхнув, точно спичка, он не произнес ни звука. Казалось, за складками материи и сморщенным рисунком паука пряталась улыбка.

Огонь жевал покрытые бензином плиты и распластанные на них тела, но зрители не разбегались. Они наблюдали.

– Самый лучший трюк, – раздалось из ниоткуда, – это трюк с двойным дном. С отвлекающей обманкой.

Маг поднялся, и только тут я разглядел всю картину. Огонь не уходил дальше пяти метров от фонаря – он упирался в прозрачные стены.

– Вы только что видели невероятное вызволение. Что ж, не могу не признать мастерство исполнителя. Но такой финал нам неинтересен.

Стены росли до самого потолка. Они были из того же материала, что и фонарь. Аквариум внутри аквариума, гребаная матрешка. От рук и туловища мага вверх тянулись тонкие тросы – тянулись туда, где поблескивали ряды разбрызгивателей.

– Этот человек оказался слишком любопытен. Он решил, что может противостоять мне. Поэтому он должен отправиться вслед за остальными глупцами. За теми, что возомнили себя кудесниками, не зная ничего о магии.

Подвешенной к потолку марионеткой больше не управляли. Она облезала, с нее сползали горелые лохмотья и лоскуты маски. Теперь я понимал, что мясная туша на тросах гораздо крупнее любого здоровяка. Изуродованное лицо с кляпом во рту не опознал бы никто, но по фигуре, часам, кускам дорогой одежды из-под бесформенной робы Борова вычислил бы любой обитатель «Платформы».

С потолка хлынула вода. Я принюхался. Нет, не вода…

За секунды все заволокло пламенем и черным дымом. Огонь стал живым. Он бросался на трупы и проглатывал их целиком, чудовищными фигурами вырастая до самой крыши. Толпа довольно гудела.

Последняя сигарета сломалась пополам, но расстраиваться было некогда. Я уперся в стену, пытаясь сохранить сознание и припомнить, как отсюда уходили помощники. За несколько секунд найти дверцу в этой дьявольской конструкции я не смог бы и в лучшем состоянии, но в такие моменты очень хочется верить в чудеса… С той стороны стекла на тросах спустился черный маг. Здоровяк в маске с паучьими лапами.

– Это мое лучшее шоу, – сказал он.

Прежде чем меня смело волной жара, я успел запихнуть в рот сигаретный огрызок и крутануть колесико любимой зажигалки. Всегда знал, что курение меня погубит.


Маньяк № 5
Игорь Кременцов
Чайкины песни

Думаю, я одержим демонами. Они проникли в меня, когда я был ребенком.

Деннис Рейдер

Их было двое. Огромный, больше двух метров росту и весом далеко за сотню килограммов, мужчина и хрупкая старуха, сжатая в громадных, как бревна, руках.

Его звали Великан. Он себя так называл, однако придумала прозвище мать. Она хотела, чтобы смерть, предназначенная для него, ошиблась.

Это помогало.

Своего настоящего имени Великан не помнил.

Пряди, похожие на грязно-серую паутину, намотаны на огромную ладонь. У самых корней, в порах, прячущих луковицы, скрипит. Лопаются волосы.

Ей бы завопить о помощи, но пленница не издает и звука. Боится, что руки-бревна обнимут шею.

Хрусть-хрусть. Какая грусть.

Великан обнял бы ее, правда. Он знает: крик помогает выжить.

В большой голове звучат вопли, напоминающие крики чаек. Он называет их – чайкины песенки. Песни тех, кто помер.

Минуту назад старуха глядела испуганными птичьими глазами на Великана с лопатой. Запачканной землей лопатой, казавшейся в его руках не такой уж и большой…

Незачем было ей вынюхивать! Ведьма! Гигант глухо стонет от ненависти.

Машина завелась. Старуха озирается по сторонам стеклянными глазами в надежде, что кто-то увидит. Видит сама – на заднем сиденье.

Незачем было вынюхивать!

Лязгая на выбоинах, машина летит в темноту. Фары льют водопады света, на мгновение озаряя черные скелеты деревьев у дороги. Разбуженные вороны взлетают с ветвей, проклиная шумный гроб на колесах.

Нет, конечно же, машина – не гроб. В гробах Великан знает толк.

Лицо Великана блестит от пота. Он кусает губы, и капельки красной соли, мешаясь с солью прозрачной, катятся по подбородку.

Сотни морщин, выцветшие глаза, дряблая старческая плоть скрывают яд вины.

Хотя, конечно, старуха виновна не во всем. Изначально виноваты гены. Именно гены, хотя мать назвала бы это чудом. В справочниках такие чудеса объясняют особыми свойствами мозга и молекулами, из которых состоит ДНК.

На дороге что-то мелькает. Живое, черное. Возможно, еж или хорек.

Хрусть-хрусть. Какая грусть.

* * *

А началось все с того, что Великан родился со способностью временно умирать.

Летаргия. Крохотный электрический импульс в мозге, из тех, что вызывают эпилептический припадок. Импульс Великана был заряжен по-другому. От него засыпалось.

Возможно, большой человек – единственный, кто впал в летаргию, появляясь на свет. Об этом даже написали статью в медицинском журнале.

Две страницы, посвященные матери, доносившей дитя до тринадцати месяцев. Мертвое дитя. Мертвое, но отчего-то растущее. Мамуля обладала умением рожать великанов. Иначе как объяснить то, что ее лоно отпустило восьмикилограммовый плод без вмешательства скальпеля?

У нее было сверхъестественное чутье. Редкая женщина заберет ребенка после того, как узнала, что он родился мертвым.

Великан появился в пятницу, а в воскресенье услышал, как Господь шепнул на ушко: открой глаза и дыши. Нечто подобное Боженька шепнул дочери Иаира. «Встань и иди» прозвучит позже.

По словам матери, все три дня она молилась. А потом Маленький Огромный Человек открыл глаза и заплакал.

Мамуля не собиралась снова терять его, и поэтому появилось Имя, обманывающее смерть. Вместе с Именем возникла госпожа Сонливость.

Они незримо друг друга давят. Если Имя вводит смерть в заблуждение, то Сонливость, наоборот, толкает в холодные костлявые объятия.

Иногда мать называла Великана своим Иисусом (еще одна обманка для костлявой). В детстве Большой Ребенок узнал об Иисусе все, потому что набожнее матери не было никого в мире.

Спать, спать, спать… Все время хотелось провалиться в зыбкий, уютный омут. Самое главное правило поначалу – спать не больше четырех часов в сутки. Потом, когда Великану исполнится шесть, время снов сократится вдвое. Мамуля всегда контролировала, чтобы сон не затягивал, поэтому Большой Ребенок засыпал и просыпался по часам, с точностью до секунды.

Во сне люди умирают потому, что наступает момент, когда они путают сон со смертью. Так говорила мамочка.

Дети толстых и сонных не любят. Иногда, будто стайка птиц, в мозгу назойливо вертелись мысли, что вместо молитв неплохо бы научиться, как отбиваться от жестоких детей.

Бессонница и одиночество – самый ядовитый коктейль из тех, что изобрел человек, и детям не стоит его пробовать.

Мать верила, что Большой Мальчик необыкновенный, и в конечном счете оказалась права, не так ли?

Она не рассказала про болезнь. Великан узнал, что такое летаргия, лишь спустя много лет, но не был к этому готов.

Встань и иди.

* * *

Старуха пытается выбраться из машины на ходу и получает локтем. Удар приходится в затылок. Карга затихает.

Холод усиливается. По испарине на стеклах можно рисовать пальцами.

Незачем было вынюхивать!

Стиснув зубы, Великан оглядывается. На заднем сиденье спит кое-кто еще. Иногда старуха тоже поглядывает туда с таким видом, словно сейчас сходит под себя от страха.

От сонливости и чайкиных песен в голове мутнеют глаза. Дороги не разглядеть, машину уводит в сторону. Злоба и боль. Вместо асфальта перед глазами сияние мигалок и красно-белые ленты оцепления.

Чтобы успокоиться, достаточно замедлить ход и раз десять глубоко вдохнуть-выдохнуть. Кстати, отличный способ прогнать сонливость. Этого достаточно, чтобы вести автомобиль и вспоминать.

Полиция оцепила дом, чтобы забрать всех, кого он любил…

Кинопроектор памяти проецирует изображения из прошлого. Кино, похожее на сон, затягивает.

* * *

Мамули не стало через шестнадцать лет после рождения Великана. Это случилось днем, видимо из-за августовского зноя. Она лежала на кухонном полу, очерченная узором трещин на кафеле. Платье из серой бумазеи задралось, обнажив бледные бедра, перетянутые сеткой варикозных вен.

Жить или нет, решил микроскопический кровяной сгусток в коронарной артерии.

Кто был персональным Иисусом у мамочки? Нужно было сказать: «Девица, тебе говорю: встань!..» Но слова не прозвучали.

Было страшно и одновременно хорошо. Хотелось спать. И Большой Подросток позволил себе поспать больше часа. Впервые лет за семь.

Так ощущают себя при первом сексе, когда почему-то не встает. У него не получилось. И не скоро получится.

«Великан, ложись и спи», – Бог никогда такого не скажет.

Когда жизнь так сильно меняется, Великаны позволяют себе то, о чем никогда бы не помыслили раньше.

Сон – самое сладкое из всех удовольствий. Лучше секса, аттракционов, дорогой еды и одежды. А еще – работа на птицефабрике и приятная, губительная слабость – курение.

Два, три, пять часов сна…

Где-то глубоко, словно пшеничное зерно в сочной почве, в нем дозревало умение творить чудеса. Все Иисусы умеют что-то необычное.

А потом кое-что произошло.

* * *

Великан опускает стекло, вытаскивает из куртки пачку «Мальборо». Огонек сигареты в боковом зеркале – словно красный, подмигивающий глаз. Машину озаряет сполохом. Кто-то идет на обгон.

В салоне легковушки подростки – в основном девушки, и одна из них, на переднем сиденье, полуголая. Улыбается, щупает свою грудь. Водитель, которого не разглядеть, несколько раз давит на клаксон.

Девица видит нахохлившуюся старуху и смеется, вытянув вверх средний палец. Машина растворяется вдали сигаретными точками габаритных огней.

Большой Человек дымит и думает. Чайки кричат, но табак их успокаивает. От тлеющей сигареты они всегда утихают.

На какое-то время.

* * *

Поворотный момент жизни Большого Человека – познание одиночества.

Рано или поздно каждый узнает, каково оно, абсолютное одиночество. Это не пустой дом и сны, после которых просыпаешься с липкими трусами. Не кучка осиротевших материнских библий.

Одиночество – когда сам становишься почти как Бог и умеешь воскресать. Почти… потому что проходить сквозь дерево и землю так и не научился.

Лучший способ почувствовать себя одиноким – умереть.

Самое отчетливое воспоминание Великана – как он очнулся обернутым в черный ящик, словно червяк в кокон паутины. В гробу клаустрофобия стократ острее даже у того, кто прежде не боялся замкнутых пространств.

Какое-то время казалось, что сейчас ночь. В мочевом пузыре не было позывов. Не было и тошнотворного послевкусия от гадкого сна.

Так почему он проснулся?

Кокон… Твердый деревянный кокон, тесный настолько, что тело напоминало лепешку. Брать одежду не по размеру – плохо. Брать гробы – еще хуже.

Смерть разгадала обманку с Именем…

Что-то твердое сковывало взгляд. На глаза положили монеты. Толстые и тяжелые, чтобы веки не открылись. Когда Великан моргнул, сталь заскрипела, но осталась на месте. Чтобы деньги не упали при переноске гроба, кто-то капнул на кожу клей.

До сих пор шрамы, словно уродливые розовые зрачки, следят за обстановкой, пока Большой Человек спит.

* * *

Ведьма приходит в себя, молча наблюдает за огоньком, грызущим сигаретный фильтр. В машине острый аромат жженого ацетатного волокна. Рокот двигателя кромсает ночь, пленница плачет.

* * *

Около десяти часов в могиле. Но десять часов – это здесь, наверху.

Там, внутри, – десять лет.

Во сне люди умирают, ибо наступает момент, когда они путают сон со смертью…

Великан решил, что наступила расплата за сон. Темная, тесная, обездвиживающая. Наверное, так сознание чувствует себя в коматозном теле.

Кара за сладкую негу под одеялом. Будто стигматы, ссадины на веках сочились теплым.

А потом темнота стала плеваться голосами мертвецов. Так стонут чайки, предвкушая славную бурю. Они выли и перешептывались по ту сторону досок.

По дереву застучало. Что-то, одновременно напоминающее стук тонких детских пальчиков и тиканье часов. Словно будильник отсчитывал мгновения до пробуждения.

Но из этого сна не было выхода.

Пальчиков стало катастрофически много. Их обладатели жутко злились на то, что Бог шепнул кому-то на ухо: «Проснись и дыши».

Пальчики и чайки, пальчики и чайки, злые пальчики и…

Чтобы спастись, нужно кричать. Даже когда в гробу остался только углекислый газ. Глотать его и выпускать наружу, процеживая сквозь опухшие связки порции страха.

Пальчайкипальчайкипальчайки!

Что-то лопнуло от боли, заливая горло кровью.

Сквозь шум пробился звук лопат могильщиков, копающих яму поблизости. Великана отрыли те же, что на похоронах засыпали его землей. Никто из них не слышал постукиваний и птичьего стона.

Когда почву раскидывали, мертвецы захлебывались от ненависти. Они завидовали.

Так появились Чайкины Песни.

Могила выплюнула его иным.

Несколько недель Большой Седой Человек не осознавал, что находится уже не в гробу. Великан очнулся в кровати, обнявшей тело толстыми кожаными ремнями. От вони мочи, лекарств и сумасшествия в голове клубилась вязкая химическая пустота. Далеко на периферии звучали голоса, которым уже не исчезнуть.

Большой Седой Человек уйдет из желтого дома лишь через год. Это случится весной. Очень скоро в бархатной темноте майской ночи он откроет еще одну железную истину.

Песни чаек нужно слушать.

То была ночь прощания с одиночеством.

Тогда, наверное, старая соседка и стала вынюхивать.

* * *

Иногда Господь бродил по кладбищам, говоря мертвецам «встань и иди».

Голоса мертвых похожи на крики чаек.

* * *

Карга пытается говорить, но захлебывается словами. Ее взгляд соскакивает на боковое зеркало. Там отражается заднее сиденье и девушка, чье имя Великан позабыл.

Позабыть – не страшно. Ей все равно понадобится другое – то, что обманет смерть. Но над этим еще будет время подумать.

Пленница плачет. Ей жутко, тем не менее она понятия не имеет о страхе. Ее седые волосы – это старение, а не результат вечности, проведенной в могиле.

Дорога заканчивается.

* * *

Ощущение слежки появилось внезапно. Хлопая в ночи крышкой багажника, Великан чуял взгляд из старухиного окна. Приходилось ставить машину у крыльца…

Спустя несколько дней старуха появилась у палисадника. Делая вид, что рассматривает сорняки, она пялилась в оконные стекла. Когда Большой Человек вышел и молча уставился на соседку, она удалилась.

Осень будто подстегнула старухино любопытство.

Как он поживает? Куда ездит ночью? Что думает о делах, которые творятся в городе?

Она постоянно называла его первое имя, накликая смерть.

Карга получала односложные ответы, но думала, что это все из-за поврежденных связок Великана.

Большой Человек предпочитал просто не попадаться ей на глаза. Почуяв это, старая карга, как коршун, выпустила когти любопытства.

В городе, судя по газетам и новостям, люди боялись. Потому что Господь произносил имена, и ему это нравилось.

В конце зимы старуха постучала в дверь. Дождавшись, пока Великан откроет, старая змея едва не проскользнула в комнату. Голосом, похожим на скрип ржавых ворот, она позвала своего кота.

– Я видела его на вашей форточке. Может, он заскочил внутрь? Бабник? Бааааабник?

Омерзительное имя. Такое могла придумать только омерзительная хозяйка.

– Бааааааабник… Вы можете глянуть его по комнатам? – Она лгала, а маленькие черные глазки пялились вглубь дома, за спину Великану.

Затем карга сказала такое, от чего кожа пошла мурашками. Великан вспомнил, что оставил лопату на крыльце (привет от госпожи Сонливости). Что он копал во время морозов, если все лезвие измазано землей?

Тварь вынюхивала!

В ту же ночь его обычно молчаливое семейство обрело голос. Их беспокоила старуха.

* * *

Аромат «Мальборо» мешается с привкусом страха и терпким запахом с задних сидений. Под блюз ночной радиостанции сигарета впрыскивает в легкие дозу жженого табака.

Чайкины песни ложатся на музыку, и от какофонии виски пульсируют болью. Лицо девушки в зеркале непроницаемо – она опасается старухи. Дым приносит облегчение.

Короткая передышка в середине ночи.

* * *

Последние дни беспокойство чувствовалось особенно сильно. Наливаясь злобной тревогой, Большой Человек разделывал цыплят, представляя, что каждая тушка – лицо карги.

Чайки в голове успокоились. Впервые за долгое время. Позднее окажется, что они лишь притаились в закоулках сознания, ожидая, когда жизнь слетит в кювет.

Потом настала ночь, подходящая для того, чтобы выбраться из дома.

Такими ночами Господь бродит по кладбищам. Великан шел по его следам. Он слушал…

Слушать. Ветер в кронах – не то. Слушать. Шорох травы. Совиные крылья. Сердце. Тучи.

Едва Большой Человек решил, что ничего не будет, крик, на грани слышимости и возможностей связок, мячиком отскочил от памятников.

Бог произнес: «…встань и иди».

Девочка, спящая сзади, – чтобы пройти к ней, нужно было порвать в клочья паутину сумеречных шорохов. В ту ночь было тяжело как никогда. И жутко. И тоскливо.

Дома Великан оказался к середине дня, увидев полицию за квартал. Несколько облупленных «уазиков» перегораживали проезд. На одном беззвучно работала мигалка.

У крыльца (где хорошо ставить машину, чтобы карга не видела, как Великан достает из багажника свой драгоценный груз) пристроился автобус скорой помощи с открытой боковой дверцей.

А там, внутри…

Паника! Чайки в голове стали бесноваться, и, чтобы утихомирить их, пришлось до боли сдавить виски костяшками пальцев. В глазах потемнело.

С полицией разговаривала старая сука. Она стояла возле крыльца и что-то объясняла толстому мужчине в форме. Великан вспомнил.

Дверь.

Чему всегда учила мамуля? Уходя, следует вытащить ключ из замка. Как глупо. Любопытная карга получила великолепный шанс просмаковать блюдо из чужих тайн.

Воображение нарисовало, как она дождалась, пока стихнет звук мотора. Выждала полчаса и, словно хорек, делающий налет на мусорный бак, потрусила к двери.

Щелкнул замок, и она все увидела.

Машина затихает у гнутых чугунных ворот, украшенных словом «гомики», выведенным красной краской. Повыше привинчена мраморная табличка с гравировкой «Кладбище».

Пусто и темно. Открыв дверцу, Большой Человек говорит старухе:

– Вылезай.

Ее страх почти осязаем, как порыв ветра. Желтый свет в салоне накладывает поверх морщин мертвенный грим, и старуха кажется похожей на труп. Она артачится и хлестко получает открытой ладонью. Шлепки напоминают звук лопающихся бумажных пакетов.

Нечего было вынюхивать!

За то, что в доме никого больше нет! За голоса, вопящие в глубине мозга!

Оглянувшись, Большой Человек видит, как девушка в машине открывает глаза. Он улыбается, направляясь туда, где нашел ее накануне.

На кладбище темно, словно в гробу, но это не страшно, потому что все тропинки знакомы. Каждую ночь огромные ноги утаптывают их. Только здесь чайкины песни утихают, чтобы Великан мог слушать.

Сквозь барабанные перепонки просеивается мука, смолотая из шороха ветра, лиственного шепота и треска ломающихся в ночи былинок.

Отстранившись от всех звуков, можно услышать крики из-под земли. Это ожившие люди бьются в могилах, переживая самый дикий страх в жизни.

Девушка в машине – одиннадцатая. Они беззащитны, словно дети. И меняются… жутко, безвозвратно меняются. От прежних людей не остается ничего. Великан прекрасно это понимает, потому что от него самого мало что осталось.

Он давал им выбор – жить в доме или уйти в мир, который не примет их, закрыв в обитых войлоком комнатах. Облачит в смирительные рубашки и вколет сотни доз растворяющего волю лекарства.

Покорны и доверчивы, как малыши, они всегда оставались.

Щедро одаряя заботой, Большой Человек (Отец и Старший Брат) любил их всех. Давал пищу, трепетно смывая с тел то, что они не сумели проглотить. Душил в ладонях мышей, лакомившихся их кожей.

Они были тихие, словно ангелы, и разговаривали, не размыкая губ, прямо в его голове.

Большой Человек всегда будет любить их…

Для этого он не единожды воскрес.

Старуха падает на колени между Великаном и могилой. На дне виднеется гроб с расколоченной крышкой. Толчок ногой – и карга падает, цепляясь пальцами за мокрую почву.

Треск… Внизу что-то ломается. Хрусть-хрусть, какая грусть.

Старая сука только теперь понимает, что натворила, и начинает выть. Лезвие лопаты цепляет первую порцию земли.

Великан сыплет вниз и произносит:

– Незачем было вынюхивать.


Маньяк № 6
Александр Матюхин
Кляксы

Единственное, за что вы можете меня осудить, – так это за оказание ритуальных услуг без лицензии.

Джон Уэйн Гейси


Глава первая


1

Вовка нашел у подъезда ровную ветку и старательно затачивал один ее конец складным ножом.

Вовке очень нравился процесс. Надавливаешь, значит, чтобы лезвие вошло в кору, и аккуратным, плавным движением ведешь сверху вниз. Волокна натягиваются и рвутся, липкая стружка сворачивается в колечко, соскальзывает с конца палки и падает под ноги, в пыль.

А потом еще раз.

Из дома вышел Григорьев, спустился с крыльца. Вовка заметил его краем глаза – высокий, широкоплечий, с коротким ежиком чуть седых волос и лицом, покрытым множеством сетчатых морщин. Больше всего он походил на уголовника. Руки у него были широкие, ладони в мозолях, с надтреснувшими пожелтевшими ногтями. Одет в потертые джинсы и неизменно заправленную коричневую футболку. На ногах – тапки с обрезанными задними ремешками.

Вовке иногда хотелось, чтобы Григорьев о нем или забыл, или просто ушел. Неловко было вместе с Григорьевым идти по чистым, нарядным улицам, среди чистых и нарядных людей. Или заходить в хороший дорогой магазин. И как Григорьеву ни объясняй, что в нормальном мире надо нормально же одеваться, Григорьев только пожимал плечами и говорил:

– Сынок, ну куда мне? Я уже, считай, помер.

Но при этом жил-поживал, здоровьем обладал неслабым, и помирать, в общем-то, не собирался.

Над головой загрохотало. Вовка, сощурив левый глаз, посмотрел на небо, приметил черные рваные пятна, расползающиеся по горизонту. Сквозь них пробивались редкие лучи солнца.

– Как все прошло?

В левой руке Григорьев держал спортивную сумку, старенькую, потрепанную, как и сам хозяин. Запястье у него, заметил Вовка, было в частых мелких капельках крови.

– Как обычно, – отозвался отец, осмотрелся, буркнул: – Пойдем! – и неторопливо направился наискось через дорогу в ту сторону, где между выстроившихся стена к стене многоэтажных новостроек блестел кусочек голубого неба и видна была скоростная трасса.

Вовка поднялся, убрал ножик в задний карман, прихватил зачем-то с собой ветку и пошел следом. Догнал.

– Кляксы разбегаются, – пробормотал Григорьев, поглядывая на небо, – хорошо. Равновесие, стало быть, восстановлено.

– Сильно сопротивлялись? – спросил Вовка, имея в виду совсем не кляксы.

– Не ожидали. Они никогда не ожидают, хха. Эта самая дверь отворила, я смотрю – вся в червоточинах, безнадежная. Сгнила уже. Ну я ее первым делом. – Григорьев запустил руку в карман, выудил сигарету, зажигалку. Остановился на секунду, чтобы прикурить. Пальцы у него дрожали. Костяшки покраснели.

Вовка с восхищением крутанул ветку в воздухе:

– Шею сломал? А дальше?

– Шею, да. Дальше-то что? Мужик ничего, нормальный. Червоточин немного. Но, раз указывают на него, значит – все.

– Ты его как, пап?

Григорьев моргнул, пустил сизый дым носом, посмотрел на Вовку и нахмурился:

– Что значит «как»? Вов, ты, это, не перебарщивай. Мал еще. Нормально я его. Все тут, все тут, – тряхнул сумкой.

– А денег взял?

– Нет. Хватит нам. Запомни то, что тысячу раз говорил, – ничего из квартир зараженных не берем. Плохие там вещи, понимаешь?

– Блин, – буркнул Вовка, взмахнув еще раз веткой, – как так-то! А «Макдоналдс»?

Григорьев не ответил, махнул рукой, заторопился дальше. Сумка билась о его ногу, и в сумке этой, Вовка знал наверняка, лежали вырезанные червоточины.

– Опять консервы есть… – пробормотал Вовка и принялся крутить в руке ветку колесом, разглядывая недоделанный заостренный конец. Надо будет заняться, доделать. Хорошее слово «доделать». Для дела. Закончить. До.


2

Подошли к автомобилю. Это были старенькие красные «жигули», облупленные и потертые, на разбитых колесах, с вмятинами на левом боку и на крыше. «Жигули» не закрывались лет десять, не работали у них ни замки, ни подъемники, а на задних дверцах даже ручек не было. Этим «жигулям» уже бы помереть давно, как и хозяину, а все никак.

Григорьев открыл багажник и положил внутрь сумку. Вытерся тщательно влажной тряпкой. Потом достал бутылку с водой, сделал несколько глотков.

Болели коленки и пальцы. Дрожь сквозила по телу, будто угорь, задевая то шею, то подбородок, то заставляя непроизвольно часто моргать. Так всегда бывает после столкновения со злом. Скоро пройдет. Небесный говорил, что это как постоянно прививаться от болезни, то есть переболеть ею в легкой форме. Зацепил червоточину – переболел. Не сильно, но ощущается.

Подумалось: «А если часто цеплять? Вдруг когда-нибудь схватит дрожь, да и не пройдет?»

Наверное, тогда равновесие и нарушится.

Посмотрел на небо и обнаружил, что кляксы все еще скользят меж облаков: рыхлые, серые, тяжелые. Словно кто-то брезгливо стряхнул капли краски на голубой небосвод, чтобы разбавить позитивные цвета уходящего августа. Насытить их негативом.

Вообще-то, кляксы уже должны были исчезнуть. Они собирались над тем местом, где червоточины грозили равновесию. Служили ориентиром. И должны были раствориться, как только Григорьев заканчивал дело.

А сейчас нет.

Настроение сделалось тяжелое, молчаливое. Григорьев закрыл багажник, снова достал сигареты. Бросить бы курить, да нервов никаких не хватит. Стар стал, а в старости от дурных привычек просто так не избавиться. Потянешь одну гадость – вся остальная из тела и вылезет. Тогда уж точно помирать.

Выдохнул. Закурил.


3

Пока ехали в сторону Ленинградской области, в дачные места, где осенью все леса были усыпаны черникой и грибами, а зимой даже, наверное, из космоса можно было увидеть извилистые ленты от лыжных следов, Вовка уснул.

Григорьев, сосредоточившись на дороге (водил он не очень хорошо и редко превышал скорость в шестьдесят километров), время от времени бросал взгляды на небо. Кляксы не расходились.

Каждый раз после чистки, складывая влажные и скользкие червоточины в сумку, Григорьев физически ощущал, как высвобожденная энергия струится сквозь пальцы, как она впитывается в воздух, очищаясь и перерабатываясь. Он видел голубые и зеленые искрящиеся точки, падающие на землю и постепенно затухающие. Это был знак, что все прошло хорошо. Просто замечательно.

Сегодня же искр было немного.

– Я вам так скажу, – пробормотал Григорьев, не заметив, что говорит вслух. – Жизнь – штука простая. Она черная и белая. Хорошая и плохая. И люди тоже хорошие или плохие, простые в общем. И те, в ком плохого больше, рано или поздно сделают так, что вся жизнь сгниет к едрене-фене. Если я не вмешаюсь, то кто вмешается? А потому ну их, эти искры. Главное – кляксы разогнать.

Покосился на Вовку, но тот спал, обхватив ветку руками.

Настроение у Григорьева было так себе. Денег осталось всего три тысячи. Скоро снова придется искать разовую работу – пыльную, тяжелую, выматывающую до предела. Приходилось то мешки с цементом перетаскивать, то продукты разгружать. Способ не самый лучший, но правильный, когда за душой ни копейки, а постоянной работы нет и не надо.

Душой чувствовал, что делает все как положено, каждый шаг свой в жизни выверял и обдумывал. Ничего лишнего ему не нужно было (разве что зимой не хватало иногда хорошего пальто и теплой шапки). С тех пор как начал видеть червоточины, как вышел из тюрьмы и узнал о кляксах – так и понеслось.

Может, как раз из-за диссонанса между внутренним умиротворением и бритой головой, желтыми ногтями и темной кожей люди видели в Григорьеве какой-то особый образ и охотнее брали его на работу, чем грязных диких взглядом попрошаек, в которых ничего человеческого уже давно не осталось?

А может, помогает кто. Ангел, например.


4

Где-то среди лесов на федеральной трассе Григорьев свернул и поехал по обкатанной колее, полной грязи. Автомобиль затрясся, Вовка проснулся один раз, сонно посмотрел в окно и уснул снова. Ехали минут двадцать. Солнце и кляксы исчезли за плотными темно-зелеными лиственными шапками. Автомобиль одолел еще километра полтора и остановился. Григорьев вышел, осмотрелся.

Место безлюдное и тихое. Кругом деревья, а еще влажные кочки, ручеек и черника. Хорошо.

Григорьев открыл багажник, достал лопату и спортивную сумку. Пошел по упругому влажному мху через поляну. Вглядывался. Обогнув несколько деревьев, увидел метрах в пяти от себя Небесного человека.

Тот, сидя на коленях, собирал в полулитровую пластиковую бутылку чернику. Пальцы и щеки Небесного покрывали темно-синие пятна. Кепка с треснувшим козырьком съехала набок. Длинные волосы, торчащие из-под этой кепки, были влажные и растрепанные.

– Рад тебя, это самое, видеть, – сказал Небесный, не отрываясь от своего занятия.

– И я вас тоже.

Хотелось просто стоять и смотреть, как это невероятное существо – внешне, конечно, напоминающее человека, но внутри бывшее чем-то совершенно иным – собирает чернику. Брюки Небесного насквозь промокли от влаги, на плечах лежали опавшие желтые листья, кончик острого носа цветом стал похож на сливу.

«Такие они теперь, ангелы», – подумал Григорьев, а вслух произнес:

– Интересно, откуда я каждый раз понимаю, где вы будете?

– У тебя, брат, светлячок в душе, – отозвался Небесный. – Светлячок-маячок. Указывает куда идти и что делать. Это как с кляксами. Но они притягиваются темной материей, а твой светлячок-жучок, хха, светлой. То есть, стало быть, мною.

– У меня голова болит, а потом боль уходит – и я понимаю, что нашел.

– Так и должно быть, брат. Томится в душе свет, а выхода нет. Трепещется, колет. Стало быть, как в книге написано, да?

А ведь в книге действительно так и было, про свет-то. Григорьев досадливо сплюнул. Это же надо было забыть! Потоптался на месте и перевел тему:

– Сегодня мне показалось, что один из людей… Он как бы под горячую руку попал. Ну, понимаете, не самый заразный на свете. И еще ребенок. Он-то вообще чистый. Я вот думаю, может, из-за этого кляксы и не расходятся? Чего-то неправильно сделал, да?

Небесный наклонился к кусту черники, сорвал ягодку и бережно уложил ее в бутылку.

– Чистый, да не чистый человек был, – сказал он. – Иногда святой может раздавить бабочку и нарушить равновесие. А бывает и так, что солдат, убивший на войне десяток врагов, не вызовет ни единой кляксы. Не забивай себе голову. Червоточины, брат, выбирать умеют. На ангелов и этих, с чистой душой, ни в жизнь не полезут. Ты же небо видел? Небо не врет. Как затянет все, и солнышка никто никогда не увидит. А это, брат, непорядок.

– Но ведь кляксы…

– А они, стало быть, и не разойдутся. Слишком сильную негативную энергетику таскаешь с собой. Надо от нее, хха, срочно избавиться. – Небесный открыл рот и слизнул чернику длинным темным языком. – Знаешь же, не маленький. Выкопай ямку, и все дела. А уж там, это самое, нейтрализуем. И ребенка твоего, и мамашку его с папашкой. Всех.

Первое время, то есть два с половиной года назад, Григорьев все пытался найти логику, связь между этим странным, грязным, помятым человеком в кепке, его постоянным «хха», панибратскими оборотами – и каноническим образом ангелов. Не вязалось между собой никак. Но Григорьев как-то противоречиво верил, что это самый настоящий ангел и есть, а доказательством как раз и служит его непохожесть. Ведь особенно часто бывает так, что созданный в голове образ совсем не похож на то, что есть на самом деле. И дьявол наверняка не ходит на копытах и не трясет рогатой головой.

Григорьев выбрал подходящее место и начал копать. Лопата входила в мягкую землю, как нож в масло. Прошло две или три минуты, а ямка была готова. Присев перед ней на корточки, Григорьев расстегнул молнию на сумке. В нос ударил скользкий, мерзкий запах. Злые человеческие поступки разлагались быстро. Григорьев, зажав одной рукой нос, второй стал вытаскивать из сумки одну червоточину за другой. Сначала бурую скользкую печень, потом правое легкое. Кулек с глазами, плавающими в желтоватой жиже (а на каждом глазу пятнышки темные). Отдельно – языки. Каждый в своем пакете. Почки. Желудки. Легкие. И наконец три сердца. Два больших и одно маленькое.

Надрывая пакеты, Григорьев вываливал содержимое на дно ямки. Краем глаза заметил, что Небесный стоит рядом и наблюдает. Бутылка с черникой торчала горлышком вверх из кармана потертых брюк.

Червоточины плюхались во влажную землю, рассыпая в стороны искорки. Григорьеву казалось, что черные точки на вырезанных органах вытягиваются в линии, извиваются, пытаются убраться отсюда подальше.

Он подумал, что уже давно привык к процессу чистки, что ритуальное убийство стало делом привычным и даже в некоторой степени любимым. После очищения приходила сладкая усталость, граничащая с наслаждением. Так изнывают мышцы после хорошей тренировки. А когда Небесный забирал червоточины себе, приходила другая усталость – от выполненной работы, радостная. Теперь, хха, можно было расслабиться и просто немного пожить.

– Неплохой улов, – произнес Небесный с легкой нетерпеливой хрипотцой. – Я, это самое, физически ощущаю, как в мире наступает гармония.

Григорьев отбросил сумку в мох и поспешил отойти. А Небесный человек уже огибал его, падал на колени перед ямой, опускал внутрь длинные руки, зачерпывал червоточины и ел.

Это было не самое приятное зрелище. Но Григорьев смотрел. Он тоже ощущал гармонию.

Небесный чавкал, похрипывал и повизгивал от удовольствия. Григорьев видел, как вместе с бурой жижицей капают на землю разноцветные искорки. Небесный подхватывал их и забрасывал в рот, словно редкий, изысканный деликатес. Сколько же времени он не ел? Сколько же питательных, сладких червоточин накопилось в мире с момента их последней встречи?

– Нравится? – внезапно спросил Григорьев. Не удержался.

Небесный повернулся. С его губ по подбородку и щекам сочилась вязкая жидкость. Глаза блестели.

– Стало быть, молодец! – сказал он мягко. – Не знаю, что бы этот мир без тебя делал.


5

Когда Григорьев вернулся к машине, Вовка уже не спал. Он сидел на багажнике и стругал ветку.

Небо было чистое и глубокое, темно-синего цвета. Ни единой кляксы.

– Как все прошло? – спросил Вовка.

Вж-ж-жик. Кольцо стружки плавно полетело вниз.

– Видишь же, отлично. – Григорьев закурил. Третью сигарету за последний час. – Остановили на время этот наш апокалипсис. Не знаю. Паузы между кляксами все меньше. Мир как будто сошел с ума. Одно зло, одно зло.

– Небесный все еще ходит в кепке с козырьком?

– Ага. Только козырек сломался.

– Съел все и растворился?

– Как обычно.

Вовка помолчал, деловито повертел ветку в руках, разглядывая блестящий заостренный кончик. Потом спросил:

– Пап, а кто он такой?

– Небесный?

– Ага.

– Он, ну знаешь, – Григорьев кашлянул, – то самое существо, некая сила, которая отвечает за равновесие в мире.

– Ты это уже рассказывал, – буркнул Вовка. – Но я так ничего и не понял.

– Он, наверное, ангел. Настоящий. Такой, каким и должен быть в двадцать первом веке.

– Все равно, – упрямо продолжил Вовка. – Откуда взялся? Как он тебя нашел? Почему именно мы, а?

Григорьев снова кашлянул, словно в горле застряла крошка табака. Сказал:

– Каждый, на кого сваливается груз ответственности, рано или поздно спрашивает – почему я? Это глупая фраза. Неправильная. Ты считаешь, что ты избранный, но это не так. Просто есть ответственность перед миром, перед равновесием. Если не ты и не я, то кто? Кто очистит всех нас от червоточин? Кто уберет кляксы с неба?

– А разве может один человек с этим справиться?

Григорьев пожал плечами:

– Всегда есть грань, – продолжил он, – за которую нельзя переходить. Если я не справлюсь, если червоточины распространятся по всему миру, то все, конец. Такое уже было. Кое-кто не справился, Деньков не справился, и было много крови, и наступил апокалипсис, гражданская война, революция… – Григорьев заметил, что говорил словами Небесного человека, а вернее – предложениями из книги, которая лежала в бардачке, завернутая в газетную бумагу. Почесал подбородок, пытаясь сформулировать свою, точную и короткую мысль. И наконец произнес: – В общем, философия такова – удерживаем равновесие. Не даем злу расползтись. Вот и все. Просто.

– Я еще ни разу ничего не чистил, – заметил Вовка и так резко чиркнул ножиком по ветке, что сломал ее заостренный конец.

– Всему свое время, сынок.

Григорьев втягивал едкий сигаретный дым и пытался унять дрожь в пальцах. После разговора наступило неприятное послевкусие.

– Я хочу есть, – сказал Вовка. – Можно мы поедим в «Макдоналдсе»?

– Можно.

– Мне хватит на хороший обед, да? Чтоб с кока-колой.

– Я бы не налегал на кока-колу.

– Но я все равно ее хочу.

Григорьев смял сигарету в пальцах. Не хотелось спорить сейчас, в момент всеобщего мирового очищения.

– Хорошо. Будет тебе кола.


Глава вторая


1

Вовка спросил у Анжелы Викторовны, кто его родители, в семь лет.

Анжела Викторовна была заместителем директора государственного детского дома номер семнадцать, под Геленджиком (ему запомнилось полное название, как вбивали на многочисленных линейках по утрам).

После каждой драки Вовку приводили в ее кабинет, который располагался на первом этаже в конце длинного коридора. У дверей в кабинет было окно с решетками, с видом на высокий желтый забор и мусорные баки. За забором растекалось, как море, пронзительно голубое небо и торчали редкие макушки тополей. Тополя Вовка особенно хорошо запомнил.

В кабинете сидела Анжела Викторовна. Это была большая, широкоплечая женщина, разменявшая шестой десяток. Прическа у нее всегда была овальной формы – волосок к волоску. Еще Анжела Викторовна красила губы яркой помадой и румянила морщинистые щеки. Она была женщиной мудрой и жесткой. Многие дети ее боялись, а ребята постарше уважали. Вовка к тому времени еще не определился.

– Ну что мне с тобой делать? – неизменно спрашивала Анжела Викторовна.

Вовка лишь пожимал плечами. Он и сам не знал. К семи годам Вовка как-то привык добиваться своего при помощи кулаков. Очередь к умывальникам – всегда можно растолкать нерасторопных мальчишек и пройти первому. Не достается хлеба на обед – вон у Толика два куска, так почему бы ему не поделиться? Красивый игрушечный грузовик с мотором взял на улицу Артем – не беда, Артем на два года младше…

– Ты же понимаешь, что кулаки ни к чему хорошему не приведут, да? – говорила Анжела Викторовна. – Это же элементарно. Ты мальчишка неглупый, грамотный. Учителя на тебя не нарадуются. Голова на плечах есть. Так зачем дерешься?

– Одной головой не наешься, – отвечал Вовка, смутно припоминая какой-то фильм, где положительного героя с открытым и честным лицом допрашивали фашисты (лица у них были соответствующие, фашистские). Герой в этом фильме всегда был прав, даже когда Вовке казалось, что поступает он неправильно. Да и вообще, разве героев называли бы героями, если бы они были неправы?

– Мне вот не надо никому нос разбивать из-за книжки-раскраски, чтобы наедаться.

– Вы уже старая, вам можно.

Тогда Анжела Викторовна подходила ближе, нависала большим своим телом над Вовкой, и Вовка чувствовал, что от нее пахнет чем-то приторно-сладким, ненастоящим, старым.

– Я не хочу, чтобы из такого умного мальчишки вырос какой-то идиот-уголовник. А ведь ты один раз ударишь, второй, а потом тебе как дадут в ответ, и вся умная голова превратится в тыкву. Будешь сидеть и слюнки подбирать, потому что больше ничего у тебя в голове не останется.

– Так уж и в тыкву? – поежился Вовка.

– Обязательно. Ты же читал «Волшебник Изумрудного города»?

– Читал.

– Так вот, помнишь, у Страшилы сначала мозгов не было. И что он делал без мозгов? Правильно, висел на шесте и ворон пугал. Хочешь так же ворон пугать? А один раз тебе дадут по голове камнем, и все. Станешь, глупым как Страшила.

– Я не маленький мальчик, чтобы мне так объяснять.

– О, да. Я вижу. Колючий, как еж. – Анжела Викторовна разводила руками. – Хочешь, как отец, всю жизнь по тюрьмам мотаться – дело твое. Но мне жалко, что твоя голова пропадает. Умный ведь не по годам.

Вот тут и вырвалось:

– А кто он – мой отец?

У Вовки была фотография, на которой молодая женщина с кудрявыми светло-рыжими волосами и бритоголовый мужчина, сверкающий золотым зубом, обнимают на пляже пухлого розовощекого малыша, которому едва, наверное, исполнился год. За спинами этих людей – голубое море. Под ногами – золотистый песок. И они так счастливы и так беззаботны, что совсем не верится, что их больше нет рядом.

Вовка смутно помнил, что от мамы всегда веяло тонким, нежным ароматом духов. А у папы на плече была голубая татуировка. Кажется, ящерица. Иногда Вовке снились родители, пляж, мороженое и сладкая вата. Это были сны-воспоминания, от которых никуда не деться всю оставшуюся жизнь. Но почему-то до этого момента Вовке не приходило в голову спросить о родителях у Анжелы Викторовны.

– Уголовник твой отец, вот кто, – тихо сказала она. – Не люблю я таких людей. Жалко, что нельзя тебе его показать. Чтобы ты сообразил, что так жить нельзя. А ему поделом! Десять лет отсидел, говорят, вышел, ребенка заделал и снова сел. И еще человека убил… Да-да, убил. Бывает и такое. Хочешь человека убить и всю жизнь себе исковеркать? Я возражать не стану. Только помнить будешь Анжелу Викторовну, которая тебе говорила, что ты умный мальчик, а не чучело огородное. И жалеть будешь о том, что не послушался. Да поздно уже, поздно.

В тот момент на глаза у Вовки навернулись слезы. Не от жалости к себе и даже не от слов Анжелы Викторовны, которая отошла к столу, налила минералки в граненый стакан и тяжело выпила, переводя дух. Плакать вдруг захотелось от того, что человек с фотографии, человек из снов и воспоминаний, внезапно за одно мгновение оказался так близко и так бесконечно далеко. Он был живым, настоящим – но недоступным. Нельзя его показывать. Невозможно к нему прийти. Никак нельзя вырваться сквозь окно с решеткой, перебраться через забор в голубизну бескрайнего неба и найти того, кто тебя «заделал» и кто с тобой сфотографировался. А главное, нельзя спросить у него – зачем ты вообще это со мной сделал? Зачем поместил сюда? Зачем оставил?

Вот из-за этого Вовка неожиданно разревелся.

Он плакал громко, навзрыд, вцепившись пальцами в сиденье стула. А когда наплакался, до икоты, Анжела Викторовна налила минералки и ему тоже.

– Вот видишь, – говорила она, – в тюрьму никто не хочет, умница моя. Не надо драться больше. Не губи свою жизнь. Тебе еще жить и жить.

Вовка обнял стакан пальцами и жадно, долго пил, ощущая, как пузырьки лопаются во рту.

Анжела Викторовна была хорошим человеком, но, как обычно, все не так поняла.


2

Григорьева освободили по УДО ровно на середине срока – спустя шесть лет после убийства.

Он бы и отсидел до конца, не сопротивляясь и не жалуясь, но вмешался адвокат и насоветовал всякого. Напомнил, что у Григорьева сын в детдоме и жена до сих пор прописана в двушке в Геленджике. То есть живут на свете люди, за которых он в ответе, пусть даже и теоретически.

Григорьев несколько дней обдумывал, сверился с книжкой и решил, что грех свой искупил сполна. На УДО подал и в итоге вышел из тюрьмы жарким июньским летом две тысячи десятого года.

Четыре дня ехал на поезде, забравшись на верхнюю полку в плацкарте, отвернувшись к стенке и отсыпаясь. Сон был то поверхностный и тревожный, то глубокий, как в пропасть падал, и с внезапным, испуганным пробуждением. Отвыкший от людских, живых запахов Григорьев сходил с ума от сквозивших вокруг ароматов. Кофе резал ноздри. Вареная курица щекотала нёбо. А еще кто-то ел соленые огурцы, чистил залежавшиеся в сумке яйца, заваривал дешевую китайскую лапшу и неторопливо, осторожно проносил ее мимо.

Вокруг много и дружелюбно разговаривали, вываливали друг на друга ушаты новостей, сплетен, слухов, обсуждали погоду, президента, выборы, футбол, молодежь, Советский Союз, Ленина и самого черта. Эти разговоры убаюкивали, успокаивали, пробуждали старые рефлексы из прошлой, дотюремной жизни.

Ближе к концу поездки Григорьев купил на остановке газету и сотовый телефон. Сразу же вбил все номера, которые помнил, и прозвонил нескольким знакомым, договорился о ночевке и деньгах. Кто-то ему все еще был должен, кто-то согласился помочь по старой дружбе. Некоторые, услышав его голос, невнятно что-то бормотали и клали трубку. Эти люди гнили в червоточинах, но их можно было только простить. Что он искренне и делал.

Часть поездки Григорьев провел за чтением. Сначала изучил газету вдоль и поперек. Потом достал из кармашка старенькой спортивной сумки завернутую в бумагу книгу. Она была крохотная, в мягкой обложке. Листы в ней рассыпались, но Григорьев держал их бережно, не давая разлететься.

Книга называлась «Небесный человек», а автором ее был Данила Деньков, белый офицер, ставший врачом при советской власти и убитый в Киеве в тридцать втором году. Книжку он написал намного раньше, в годы Гражданской войны, долго пытался ее опубликовать, переделывал в пьесу и, не найдя удачи на родине, переправил рукопись в начале двадцатых в Берлин. Ее и там не издали тоже.

Книга вышла единственный раз в годы бурной перестройки конца восьмидесятых, когда издавали все трагическое-революционное, до чего только дотягивались руки. Хотя тогда было модно выпускать полумиллионные тиражи, «Небесный человек» вышел всего двухтысячным, а издательство, чей затертый логотипчик блестел на обложке, видимо, давно скончалось в круговороте книжного бизнеса.

Впрочем, Григорьев не исключал, что книга была издана всего в одном экземпляре. Вот в этом. А выходные данные разместили для того, чтобы отвлечь. Кого? Понятно кого. Недоброжелателей. Единственный же экземпляр наверняка долго хранился предыдущим читателем и – кто знает? – возможно, потерялся совсем не просто так.

Небесный, тот самый в кепке с козырьком, рассказывал, что Деньков, открывший ангелам дорогу в этот мир, сам пал жертвой людей, сгнивших от червоточин, не устоял в борьбе против зла. А после него были и другие «рыцари в белых перчатках», передававшие книгу из рук в руки, поддерживающие хрупкое равновесие. Все они, так или иначе, погибли, не удержались, сгинули. А книга вот она, перед глазами.

Григорьев наткнулся на нее в тюремной библиотеке случайно, выхватив наугад из стопок других мятых и потрепанных книг в мягкой обложке. Надеялся прихватить в камеру детектив, а наткнулся на философскую притчу белого офицера. Прочел первую страницу, вторую… а потом и не помнит уже, что произошло. Сумбурные воспоминания, каша в голове, много путаных, но важных мыслей. Как в горячке, провел несколько дней, все не верил никак, что прочитанное – правда. А потом встретил Небесного человека. И завертелось…

– Теперь ты в надежных руках, – шептал Григорьев, перебирая пальцами нежные тонкие страницы. – Никому я тебя не отдам.

В Геленджик Григорьев приехал ранним утром, на изломе уходящей ночи и яркого летнего рассвета. Прошелся по знакомым улицам, насладился тишиной и невероятно близким запахом моря. Редкие утренние гуляки казались счастливыми и беззаботными.

Григорьев подошел к многоэтажному дому, где когда-то жил с женой и ребенком, отыскал взглядом родные окна со старыми рамами и прозрачными занавесками. Пока поднимался на шестой этаж (пешком, потому что с детства боялся лифтов), отыскал в сумке ключи и так крепко сжал их, что на ладони потом остался рельефный отпечаток. Остановился перед дверью с цифрой «47», вдохнул, вставил ключ в замок и провернул. Дверь отворилась, выпуская душный летний застоявшийся воздух. Григорьев зашел. Воспоминания нахлынули с невероятной силой, да так, что застучало сердце в висках, задрожали пальцы, а голова закружилась. Он вспомнил, как видел свою жену в последний раз (запах ее слез, локоны волос по щекам, размазанная помада в уголках губ – о, как давно это было!), как обнимал ее, разговаривал, шептал на ухо, умолял. И еще вспомнил, как поднял маленького совсем Вовку, чмокнул в крохотный носик и пробормотал: «Эх, помирать мне уже пора».

Да все никак, видишь, не помер.

Пошатнулся, едва удержался на ногах, схватился рукой за куртку, что висела на вешалке. За чужую чью-то куртку. Долго смотрел на нее, не понимая. Потом заметил пальтишко рыжее, знакомое, еще одну куртку, шарф мужской и шарф женский, голубого цвета. Несколько пар обуви. Тоже мужские и женские. Приоткрытый коричневый крем. Щетку на подставке.

В голове вдруг сразу прояснилось. Григорьев неслышно разулся, прошел по коридору, мимо ванной и туалета, к комнате. Осторожно заглянул в щель между дверью и проемом. Потом тихонько свернул в кухню. Снял с плеча спортивную сумку, положил ее на табуретку. Увидел на подоконнике пепельницу, смятые в ней окурки и обгорелые спички. В раковине – грязные тарелки. Крошки вокруг доски для резки хлеба и нож в масле. На столе стояли пустые чашки, а рядом с ними – открытая коробка с пакетиками чая. Бурая, сгнившая шкурка от яблока на блюдечке. Мертвые мухи на липкой ленте. На дверце холодильника магнитики из Италии, Испании, Таиланда. И всюду, всюду капли гниющих червоточин!

Сквозь приоткрытую форточку долетели звуки просыпающегося города. Григорьев подошел к окну, посмотрел на небо. В небе появились первые кляксы.

Григорьев взял нож, указательным и большим пальцем стер с него масло. Вернулся в комнату. На этот раз не был тихим. Толкнул дверь ногой, в два шага оказался у кровати, придавил коленом проснувшегося тощего мужичка с жиденькими такими усиками, с размаха ударил его ножом по груди. Потом еще раз – между ребер. Ударил туда, где расплывались по обнаженному костлявому телу мерзкие, потные, влажные червоточины. Брызнули в стороны яркие искры. Так тебе да растак! Ударил по шее, по щеке, потом снова по груди. Раз за разом, методично и быстро. Вдохнул давно забытый сладковатый запах.

Женщина, лежащая рядом, завопила, запуталась в простынях и упала с кровати, лицом вниз. Григорьев перегнулся, схватил ее за волосы, рывком затащил обратно.

– Женька, Женька! – стонала женщина, выпучив глаза. – Да ты что? Да я же… Да я не знала… Ты не звонил же! Не писал даже! У тебя же!.. Ты же!.. Не понимаешь, что ли?..

Григорьев видел, как по телу женщины тоже расползаются червоточины. Страшные, заразные.

– Ты замок забыла поменять, – сказал Григорьев, обнаружив, что голос у него не дрожит, как обычно, звучит мягко и даже успокаивающе. – Глупая. У меня же ключи.

И полоснул любимую свою жену, солнышко, ненаглядную, ножом по горлу.


3

Григорьев не знал, где конкретно искать Вовку, поэтому сначала пришлось посмотреть в Интернете адреса всех детских домов в регионе. В квартире были и компьютер, и принтер, и даже маленький розовый ноутбук, какой жена всегда хотела купить (красоваться перед подругами в бухгалтерии). Григорьев провел полночи, отыскивая адреса. Еще зашел на Википедию, набрал «Деньков» и в тысячный, наверное, раз пробежал глазами по биографии писателя. Про «Небесного человека» ни слова. Достал книгу из сумки, положил перед собой. В который уже раз удержался от желания отредактировать запись на «Вики», добавить фотографию обложки, внести свой посильный вклад в историю гения.

Вместо этого созвонился со старым приятелем, спросил, на ходу ли еще машина, которую оставлял на хранение. Приятель был верный и ответственный. Автомобиль держал в порядке, даже колеса подкачивал и масло менял. Наверняка сам мотался на ней все эти годы, но это уже мелочи.

С утра Григорьев поехал по адресам.

К первому детскому дому он подъехал со стороны двора и почти два часа сидел в душном салоне, ощущая, как накаляется на улице воздух. Он ждал какой-то внутренней подсказки, интуитивного решения, прислушивался к себе. А когда решил, что Вовки в этом детском доме нет, поехал дальше.

Следующие три детских дома Григорьев объехал точно так же, но уже не задерживался подолгу, а осматривался, прислушивался и мчался по извилистой дороге, между гор и густого темно-зеленого леса, из которого время от времени выскакивали металлические вышки электрических станций.

Чувствовал, что ничего не чувствовал, и не было желания тратить время попусту.

Первую ночь провел в автомобиле, припарковавшись у пустующей бензоколонки, следом за грузовиком с прицепом. Спал, скрючившись, на заднем сиденье. А во сне пришел к нему Небесный человек и сказал:

– Это правильно, стало быть! Скажу тебе, что мерзким было десятилетие, и страшное было время после того, как погиб предыдущий чистильщик. Кляксы ползли по небу, набухая от испарений червоточин. И гнили люди, вот те крест, гнили изнутри. Полстраны разом и загнило, хха! А те светлые души, что оставались нетронутыми, готовы были захлебнуться от мрази и черни, которая расплескалась кругом. Болото, брат, форменное такое, лихое болото. Хорошо, что ты вызвался. Хорошо, что вас будет двое.

– Я сегодня убил людей, – сказал Григорьев, испытывая сладкую неловкость. – Я видел червоточины, которые расцвели на их телах и которыми была запачкана вся квартира. Хотел все вымыть, но испугался, что подхвачу заразу. Поэтому я просто сложил тела в ванне и залил водой. А комнату и кухню засыпал хлоркой. Хлорка от червоточин, конечно, не помогает, я же не дурак, понимаю, но почему– то мне так захотелось. Я правильно поступил?

– А как же! Ты рыцарь без страха и, это, упрека. Считаешь нужным – убивай. Раз хлорка, значит – хлорка. Это внутреннее состояние, брат. Понимаешь, да?

– На небе были кляксы, и они исчезли, как только я закончил.

– Оно самое. Кляксы как буревестники у Горького. Если они пропали – значит, ты все делаешь как надо.

– Я бы с удовольствием убил еще кого-нибудь. Они живут неправильно. Они раздражают. Нельзя так.

Небесный человек улыбнулся. Поправил кепку с блестящим козырьком. Спросил:

– Кто такие «они»? Подумай над этим, брат.

И растворился.

А утром, едва проснувшись, Григорьев понял, в каком направлении надо ехать.

Он стрельнул сигарету у водителя грузовика, сверился с картой и направился в центр. Как только доехал – через двадцать минут, когда выползло из-за облаков жаркое солнце, – сразу понял, что на этот раз не ошибся. Припарковал старенькие свои «жигули» через две улицы, а сам пошел к детскому дому пешком. Забор был сетчатый, высокий. За забором – игровая площадка, бетонные тропинки, деревья и чуть в глубине – трехэтажное типовое строение из кирпича.

Григорьев обнаружил пропускной пункт в виде квадратной кабинки. В кабинке на табурете сидела пожилая дама лет, наверное, шестидесяти. С южной стороны забор исчезал за густыми шапками разросшихся деревьев. По-честному, любой ребенок мог без труда залезть на ветвистое дерево и перебраться по нему на улицу. Киоск через дорогу с зазывным плакатом «ПИВО-РАКИ» наверняка уверенно делал прибыль за счет смекалистых детдомовцев.

Через какое-то время во двор детского дома высыпали беспризорники. Вернее, в современном мире их называли как-то по-другому, но факт оставался фактом. Мальчишки и девчонки без матери и отца. Сироты. Никому не нужные в этой жизни.

Григорьев остановился, высматривая, вытягивая шею. Перебирал лица, отсеивал, вспоминал, пытался выхватить знакомые черты. Где-то здесь должен быть Вовка. Обязательно. Интуиция подсказывала, что он именно тут.

И наконец увидел. Тонкое, родное лицо, острый подбородок, большие розовые уши, короткие волосы ежиком. Одет черт-те во что и сбоку бантик. Стоит чуть поодаль от всех, ковыряет ногой торчащий из земли кусок кирпича. Точно он!

– Вовка! – Григорьев побежал вдоль забора, до тех пор, пока не оказался напротив девятилетнего пацана, а когда тот поднял голову, замер и счастливо улыбнулся. – Точно ты! Вовка! Вовка!

В больших зеленых глазах мальчишки гуляло небо. Сначала он удивился, потом робко улыбнулся, узнавая, подошел ближе. А Григорьев уже пропустил пальцы сквозь сетку, насколько позволяли ячейки, схватил Вовку за ворот старенькой куртки, подтянул к себе.

– Вовка! Ты! Вымахал-то как! Здоровый! А я думал, ты, это, не узнаешь! Вот мать, зараза! Знал бы, сразу убил! Вовка! Как ты? Как у тебя? Расскажи! Хотя нет. Забрать тебя нужно. Пойдем со мной!

– Куда? – спросил Вовка.

У Григорьева закружилась голова от этого детского, родного голоса. Он еще крепче прижал к сетке Вовку. Металл врезался в пальцы.

– Уходить нам с тобой надо, – зашептал Григорьев. – Уходить, слышишь? Нечего тут делать! Я твой отец, а не хрен с горы. Нельзя детям при живых родителях в таком месте!

Увидел за спиной Вовки движение, выпрямился и столкнулся с тетенькой-охранником, которая, схватив ребенка за шиворот, попыталась оттянуть его от забора.

– А ну, отпусти! – взвизгнула она. – Милицию сейчас позову! Живо, я сказала!

– Я его отец! – Григорьев рванул Вовку к себе, и тот, не удержавшись на ногах, упал и проехал щекой по сетке.

Из глаз Вовки брызнули слезы. На бледной коже проступили ярко-красные ромбовидные полоски.

– С ума сошел? – вновь взвизгнула тетка и потянулась вдруг к кобуре, что болталась у нее где-то в области пояса.

Григорьев сразу отступил на шаг и поднял вверх руки. Оружие он не любил. В тюрьме, знаете ли, насмотрелся.

– Отойди от забора, живо! – приказала тетка, бесцеремонно ставя Вовку на ноги. Тот ревел, растирая кулаком слезы.

Вокруг уже собралось немало других детей. Все они с восторгом наблюдали за происходящим.

– Я за ним пришел, я отец, понимаете? – спросил Григорьев. – Я его забрать хочу. Зачем он вам?

– Вот иди к директору и общайся, – сказала тетка, – а детей не трогай. Мало ли, отцы всякие ходят. Развелось уголовников. А ты умываться дуй. Живо!

И, отвесив Вовке оплеуху, она таким образом отправила ребенка в здание, умываться.

Григорьев проводил его взглядом, выудил сигарету, закурил.

– Документы покажите, потом забирайте, – добавила тетка.

Червоточины ползли по ее старому морщинистому лицу. Григорьев ощутил, как побаливают колени, как дрожат кончики пальцев. Постояв немного, выкурив сигарету, он вернулся к автомобилю.

Чтобы успокоиться, лег на заднем сиденье, поджал ноги и просто смотрел в одну точку.

– Я же все правильно делаю, – шептал Григорьев. – Не может так быть в жизни, чтобы хороший человек страдал. Или мир весь создан из зла, и поэтому просто неоткуда получить в ответ что-то доброе? И Вовка там, один… Что делать-то?..

И сам не заметил, как, сморенный переживаниями, задремал. А проснулся от того, что почувствовал – кто-то ходит около машины. Заглядывает в окна.

Григорьев выждал с полминуты, потом открыл дверцу и выкарабкался на улицу, в прохладу опустившейся незаметно яркой звездной ночи.

Около «жигулей» стоял Вовка и с осторожностью разглядывал заспанного, помятого, похмельного Григорьева.

– Я тебя сразу узнал, – сказал Вовка спустя минутную вечность молчания.

Григорьев развел руки и вдруг, неожиданно для самого себя, понял, что плачет.

Он размазал слезы рукавом рубашки, подошел, присел на колени и сгреб Вовку в крепкие отцовские объятия. Тогда заплакал и Вовка.

– Ты же меня не бросишь? – спрашивал он, дрожа от плача.

– Никогда не брошу, никогда! – отвечал Григорьев.


Глава третья


1

Сидя в «Макдоналдсе», Григорьев заметил, что Вовка за два с половиной года сильно повзрослел. Там, в детском доме, он был худеньким, скуластым, с оттопыренными розовыми ушами. А сейчас поправился и вытянулся. Сгладились острые скулы, заметно прижались уши. Даже разговаривать стал без детской озорной наивности, в его речи возникли какие-то уловимые взрослые интонации, подражания.

– Пап, – сказал он, вынимая из промасленной бумаги чизбургер, – я хочу кого-нибудь зачистить на день рождения. Мне же уже двенадцать будет. Можно?

– Почистить, – поправил Григорьев. – Давай подумаем над этим, хорошо? Дело это непростое.

– Я знаю, что непростое. Я видел.

– Один раз.

– Но видел же. Я понимаю, что происходит, не дурак. А еще с Небесным хочу познакомиться. Он же сам тебе говорил, что с помощником лучше.

– Это когда было…

– Так и я о том же, пап. Надо мне как-то вливаться. А то эти кляксы на небе… Один ты не справляешься, я же вижу.

Снова завел разговор, которого Григорьев старательно избегал несколько месяцев. Вовка наседал, приходилось отбиваться. Пока все заканчивалось взаимным молчанием и отступлением сына. Григорьев не мог решиться. Ему казалось, что еще не время. Но с другой стороны, размышлял он, а когда оно будет? Вовка всю жизнь может казаться ему маленьким ребенком. Между тем они третий год скитаются по стране. Один чистит людей, второй ждет и вроде бы учится… Так страшно учить его. Так сложно сделать этот шаг.

– Пап, ты лед из колы будешь? – Вовка снял пластиковую крышку, зачерпнул пальцами ледяные кубики, погрузил их в рот и принялся хрустеть со счастливым лицом.

Или все же маленький еще?

– Давай я себе на день рождения куплю хороший нож? – предложил Вовка, слова которого тонули в звонком хрусте. – И как раз им, ну, соберу червоточины для Небесного?

– Опять за свое…

– Надо когда-то начинать, верно?

– И ведь не поспоришь с тобой…

– Я хочу, хочу, хочу! – Вовка взял чизбургер. На салфетку капнула рыжая капля горчицы. – Это не потому, что я маленький и капризный, – продолжил он, – а потому, что пора.

– Почему ты так решил?

– А посмотри на небо, – буркнул Вовка. – С утра подними голову и посмотри. Одни кляксы. И люди вокруг… кто без червоточин? У всех на лице, на руках, на шее одно и то же. Не осталось хороших людей. Вот я и думаю, что ты не справляешься. Конец света, блин, наступит, а мы и не успеем ничего.

– Не у всех червоточины, – попытался ответить Григорьев и запнулся. Почесал затылок, огляделся. В «Макдоналдсе» находилось человек десять. На кого ни посмотри – расплывались трупными пятнами признаки мерзости, алчности, ушлого воровства и низкой морали. У каждого червоточины, пусть не самые крупные, но Вовка бесспорно прав.

– И все равно всех чистить не надо, – сказал он. – Путь к самым заразным указывают кляксы.

– И они ведут нас на юг?

– Они ведут нас… Я пока не знаю.

– Давай на юг, – оживился Вовка, – пап, смотри, август на носу, самая жара там. Море теплое, кукуруза, заодно посмотрим, кто там есть из червоточин, а? Я так давно не был на море!

…С тех пор как они умчались прочь от детского дома.

Григорьев как-то отстраненно подумал о том, что его, должно быть, до сих пор разыскивают за убийство жены и ее любовника. Но было все равно. Это не убийство, а чистка. Без них мир стал намного лучше.

– Сколько нам ехать до Геленджика? – Вовка забросил в рот еще кубиков льда, захрустел.

– Часов сорок, – отозвался Григорьев. – Погоди, не торопи события. Дай подумать.

– Пап. У меня день рождения через три дня. Представляешь, какой замечательный подарок?

– Уж представляю.

Григорьев задумался, снова почесал затылок и поймал себя на мысли, что делает так все чаще и чаще. Как в старом анекдоте про обезьяну и человека. Ведь когда-нибудь должен был наступить этот день. В смысле, когда Вовка захочет поучаствовать в чистке, а Григорьев поймет, что отказывать уже нельзя, поздно, да и нет никакого резона. Но в двенадцать лет?

– Рановато, – пробормотал он. – Вовка, люди не любят умирать. Они оказывают сопротивление. А ты еще слишком маленький, чтобы что-то им противопоставить.

– А если когда они спят? – Вовка оживленно сделал рукой жест, словно втыкал нож.

Григорьев нахмурился.

– Нет, так не пойдет. Мы же не убиваем просто так. Я не убиваю. Мы вырезаем червоточины. Это, понимаешь, дезинфекция, лечение. А больные люди должны знать, от чего их лечат. Им нужно объяснять. Мы блокируем заразу и не даем ей распространиться. Их смерти – это дань жизни всего человечества.

– Но ведь зараза распространяется.

– Это сложно, Вовка! Понимаешь, как в книге написано. Это чума. Люди по природе своей слабые, у них нет иммунитета к дурным поступкам и дурным мыслям. Даже наоборот. Они получают удовольствие, когда подражают кому-то в чем-то плохом.

– И ты, пап, чистишь самых заразных и безнадежных, – кивнул Вовка. – Я уже сто тысяч раз слышал. Но что, если таких вот заразных все больше и больше?

Григорьев устало мотнул головой, задумался.

– Давай решим так, – произнес он медленно. – Беру тебя в следующий раз посмотреть. Постоишь в сторонке и поучишься. Через пару лет, договорились, сможешь почистить самостоятельно. Но пока не надо рисковать.

– А может, тогда съездим на море, искупаемся, отдохнем и там найдем кого-нибудь настоящего, зараженного? – оживился Вовка. – Ты же сразу поймешь, если мы найдем нужного человека, да?

И тут Григорьев сдался окончательно:

– Хорошо. Будет тебе и подарок на день рождения, и Геленджик…

– …И лучший папа в роли спасителя человечества! – озорно засмеялся Вовка, потом высыпал себе на руку крошки еще не растаявшего льда. – Мы прорвемся, пап. Обязательно прорвемся!


2

Через два дня, на рассвете, когда черная глубина неба начала стираться серой дымкой, ровная дорога сменилась горным серпантином. Григорьев нашел автозаправку и припарковался за вереницей грузовиков. Вовка крепко спал на заднем сиденье.

Григорьев вышел на улицу и посмотрел на звездное небо. Клякс не было. Но желание заглянуть в Геленджик не пропало.

Краем глаза заметил движение, повернул голову и увидел Небесного человека. Тот стоял под звездным небом, и на лице его блуждала извиняющаяся улыбка.

– Ну чего встал? Пойдем, дорогой! – поманил Небесный длинным тонким пальцем, развернулся и пошел мимо автозаправки, в поле, в траву, поднимающуюся темнотой ему едва ли не до пояса.

Григорьев ощущал прохладу ускользающей ночи. Под ногами – влажная, рыхлая почва и трава с зарождающейся росой. А Небесный человек словно плыл впереди.

Остановились где-то вдалеке, так, что свет от автозаправки казался крохотным округлым маячком, торчащим в траве. А над головой было глубокое звездное небо.

Небесный сел в траву, скрестив ноги и положив ладони на колени. Сказал:

– Ну делись.

Григорьев пожал плечами:

– Мне кажется, что Вовка становится взрослее и… злее, что ли? Он вдруг начал походить на людей вокруг. Не ценит то, что есть. Всегда хочет большего. Требует, чтобы я забирал из квартир деньги, вещи, а потом продавал их. Хочет спать в гостиницах, есть только мясо и гамбургеры. Я не знаю, как его удержать.

Небесный улыбнулся. Лунный свет скользил по его худому, острому лицу.

– Скажете что-нибудь? – спросил Григорьев пытливо.

– Продолжай, брат. Мне, это самое, слушать тебя приятно.

Григорьев вздохнул:

– Мне казалось, что помощник, о котором вы так часто говорили, должен быть похож на меня. Без червоточин. Не потому, что я стою сейчас перед вами, а вообще. Без плохих мыслей и поступков. Я ведь никогда не делал в жизни ничего плохого, а то, что совершил по глупости, – от этого давно очистился. Вы понимаете, о чем я?.. А Вовка, он, знаете, он хочет жить богато. У него нет желания бороться за весь мир целиком, без остатка. Он не хочет чистить. Для него чистка – это дорожка к деньгам и квартирам, к людям, которых он не любит, к теплой постели.

– Ты помнишь, когда впервые увидел меня? – внезапно перебил Небесный.

– Помню. Прекрасно помню.

– Стало быть, не позабыл, кем ты был до того, как прочитал книгу?

– Не забыл, – повторил Григорьев, достал сигарету, закурил, снова убрал руки в карманы, – не забыл.

Как будто вчера.

Армию вспомнил, как брал молоденького ефрейтора в кругленьких таких очочках за плечи, встряхивал так, что у того зубы друг о дружку клацали, а потом что есть силы бил аккурат в переносицу, гнул тонкую дужку, разбивал стекла к чертям собачьим. За что бил? Для чего? Не помнил уже. Просто так надо было. Жизнь такая, чтоб ее.

Вспомнил, словно монтаж жизни делал, первую свою работу, на складе в каком-то магазине бытовых приборов. Как разбирали с двумя другими кладовщиками фуру из Москвы, как обнаружили несколько случайно привезенных ящиков со стиральными машинами. И что? Зашли за угол, перекурили, перетерли, договорились. Что упало, как говорится, то пропало! Закатили морозным днем шесть ящиков мимо склада к другу на вещевой рынок и там же, через друга, продали за хорошие деньги. Напились, как сейчас помнил, до безобразия. Швыряли из окон пепельницы и пустые бутылки. Хохотали от звона битого стекла.

А дальше? Врезка монтажная. Первая жена, которой влепил пощечину, не раздумывая, просто так, подчинившись мимолетному желанию. Тяжело ударил, наотмашь. И добавил, словно в оправдание: «Чтоб мужа уважала, сучка». Хотя, в сущности, ничем она никогда не провинилась и уважала и даже любила – кого? – этого вечно пьяного мудака, который с друзьями заваливался в сауну после работы и проводил среди изящных, скользких тел молоденьких и дешевых проституток ночи напролет. Кто кому еще пощечину-то должен?

– Я за это расплатился, – пробормотал Григорьев, раздавил окурок пальцами и бросил в траву. В горле прополз ядовитый и острый никотиновый змей, заставил закашлять негромко, но как бы виновато.

– И он, хха, расплатится, – легко кивнул Небесный. – Ты же пойми, брат, не бывает абсолютно чистых людей. Бывают очищенные. Помнишь, как ты очистился? Наверняка же помнишь, ага.

Такое не забывается, подумал Григорьев, не умел бы прощать, не научился бы, век бы проклинал все это ваше очищение…

– Ты, это самое, расскажи, Григорьев. Хочется услышать.

– Вы же были там…

– А ты напомни.

Григорьев выдохнул, в горле запершило с новой силой, так, что на глазах проступили тяжелые слезы. Заговорил быстро, сквозь колючую боль:

– Ведь по книге как? Очистится только тот, кто простит. Поймет, что не надо делать больше зла на земле, и вырежет червоточины из грешного тела.

– И ты, стало быть, не поленился, вырезал?

– Я увидел вас впервые. Помню. Вы сидели на подоконнике в душевой, а за вашей спиной, за окнами в решетках светила луна. И у вас еще козырек был целый.

– Ах, времена…

– Это же ваш голос сказал мне прийти в душевую.

– И сказал тебе – захвати с собой что-нибудь острое, хха. Помню, а как же? В этих ваших тюрьмах всегда найдется что-нибудь острое.

– Я взял перочинный нож. Он у меня хранился, на всякий случай.

– Пригодился…

– Вы сказали, что только через очищение можно прийти к истине. Очистившийся да поймет, а понявший да воссоздаст.

Григорьев не в силах больше был сдерживать острый, едкий кашель и зажал рот кулаком, выплевывая с кашлем невыносимую боль. Перед глазами поплыло, подернулось ночной звездной дымкой, и он с невероятной четкостью увидел вдруг ту саму тюремную душевую, упакованную в серый кафель, с высокими отштукатуренными потолками, с мутной желтой лампой, закрытой круглым плафоном. Увидел влажный щербатый пол с хлорными разводами, ржавые металлические поддоны и местами подгнившие скамейки. Торчали из стен тройные крючки-вешалки, темнели следы от гвоздей, и полоска синей краски разрезала стены надвое. И, конечно, увидел подоконник, Небесного человека и лунный свет.

А в руках ощутил холодную рукоятку старенького перочинного ножа, который добыл месяца два назад, когда не знал еще точно, куда заведет бесконечная (казалось) тюремная жизнь. Вспомнил, как беззвучно выскользнуло лезвие, а Небесный предложил:

– Ну ты посмотри сначала, брат. Осмотрись.

А что осматриваться, когда Григорьев и так знал, где у него засела червоточина проклятая, не дающая жизни, ломающая судьбу от рождения до тюрьмы. Это все она виновата. Кто же еще?

Подошел к овальному зеркалу, которое все в царапинах и трещинках по углам, выгнулся, нащупал холодными пальцами червоточину чуть выше поясницы, справа. Расплылась червоточина размазанным пятнышком, в диаметре чуть меньше пяти сантиметров. Похожая на родимое пятно. Вот только если надавить на нее пальцами, то пальцы провалятся внутрь, а сама червоточина порвется надвое, переползет рваными кругляшами и на пальцы, и под ногти, и по всей руке растечется. Заразная эта штука!

Выдохнул, сжал зубы так, что заболело в скулах. Всадил лезвие под кожу, еще глубже! Перехватило дыхание. А надо было вырезать. И вырезал! Медленно, резкими движениями, словно пилил по кругу – следил в зеркале, чтобы все ухватить, не оставить. Сразу подалась толчками на волю темная кровь, поплыла по пальцам, закапала на пол, размазалась по обнаженному телу. Боль усилилась, и сквозь зубы вырвался тонкий, предательский хрип. Руки задрожали. Глянул на Небесного, а тот, подавшись вперед, ступил носком ботинка на пол, а вторую ногу поджал.

И вот тут не помнил, как закончил, но вспомнил особенно ярко, что рухнул на пол и, скорчившись, лежал на боку, щекой в лужице с хлоркой, а Небесный подошел, присел на корточки, извлек из ладони кровавую червоточину и принялся ее есть.

– Красавец! Вот теперь, стало быть, верю. Смотрю и не налюбуюсь. Чист! Чист! – воскликнул Небесный, насытившись и растерев по губам кровавые капли и гаснущие искорки. – Если доживешь до утра – станешь другим человеком. Гарантирую.

И ведь стал…

Откашлявшись, Григорьев заметил, что Небесный человек сделался как будто прозрачным, но не таким, как бывают в фильмах призраки, а неуловимо – на грани сознания. Тело его перестало быть плотным, сделалось двухмерным, плоским. Небесный человек, кажется, даже немного воспарил над землей. Лунный свет прошил его рваными стежками в нескольких местах.

– А что делать в Геленджике? – спросил Григорьев сквозь кашель. – Кого чистить-то?

– Да ты не беспокойся, дружище. Завтра все увидишь. – Небесный прислонил указательный палец левой руки к краю поломанного козырька, улыбнулся и исчез.

Мир навалился привычной тишиной, и только где-то очень далеко затухающей волной лилась южная приморская музыка. Григорьев прижал руки к горлу, стараясь подавить кашель. Согнулся пополам и стоял так, в неудобной позе, несколько минут. Где-то на трассе задрожал автомобильный гул, осветил коротко фарами и поле, и Григорьева.

Заболело в боку, в том самом месте, где когда-то росла червоточина. Как болит у людей сломанная некогда нога перед началом грозы. Григорьев помассировал, выпрямился и, покашливая, заковылял обратно к автомобилю. На душе сделалось как-то чище и приятнее. Так тоже бывает перед кляксами.


3

И Небесный не обманул. С утра появились кляксы. Они распороли небо с двух сторон и потянулись вдоль горизонта туда, где у Черного моря раскинулся город Геленджик.

До Геленджика, к слову, ехали недолго. Нырнули сначала в карьер между двух вечнозеленых холмов, потом вынырнули, закружились кольцами невероятной дороги – и вот уже потянулась то справа, то слева голубая линия моря, извивалась, исчезала и появлялась вновь. Григорьев ловил взглядом этакую красоту, изгиб, где море сливалось с небом, и ощущал, как успокаивается в душе, как зарождается глубокое и правильное чувство. Все должно идти своим чередом.

Подул прохладный солоноватый ветерок, принесший с собой не только ощущение спелого, словно апельсин, лета, но и воспоминания, и ностальгию – ту самую, что терзала совсем недавно.

В город въехали со стороны автобусного вокзала, покружили немного и остановились у закусочной на холме. Эту закусочную Григорьев давно знал и любил. Готовили здесь «по-советски», то есть душевно, масла не жалели, а мясо прожаривали так, что зубы оставить в нем можно было. Больше всего Григорьеву нравились в закусочной компот и женщины. За прилавком неизменно стояли сочные, дородные дамы лет под сорок. С ними всегда можно было пофлиртовать, улыбнуться, подмигнуть и получить на пару кусочков мяса в подливе больше. И хорошее настроение в придачу. Все в закусочной дышало светлым, радостным прошлым. Конечно, Григорьев пофлиртовал и взял два стакана вишневого компота.

– А я хочу персиковый, – скривился Вовка. – Вишневый кислый! Можно мне персикового?

– Сходи, налей, – чуть устало кивнул Григорьев, а сам подумал: возраст. Скоро все пройдет и очистится.

После минувшей ночи вообще на многое стал смотреть спокойнее.

Пока Вовка стоял в очереди, Григорьев разрезал на множество мелких кусочков сочное жареное мясо и ел один кусочек за другим, старательно их разжевывая. Положил перед собой книгу, раскрыл на случайной странице. Книга подсказывала, кого искать. Никогда не ошибалась.

Но в этот раз прочитал что-то нелепое:

«На Город опустилась осень. За одну ночь его словно накрыли оранжевым одеялом. Осыпались листья. Голые ветки деревьев с мольбой смотрели на низкое серое небо. Мороз ударил в окна, покрыв их мелкими ледяными узорами. Ветер превратился из славного попутчика в колючего попрошайку, дергающего то за нос, то за щеки».

Пришел Вовка. Григорьев, нахмурившись, перелистнул несколько страниц, но снова наткнулся на описание городка, в котором происходило действие. Что-то про Церковь и тень от креста. Толковать можно было как угодно.

А может?..

– Возьми. – Григорьев протянул книгу Вовке. – Ты же выбираешь, что и как. День рождения, все дела.

– А что делать? – Вовка заинтересованно подтянул книгу к себе. Он читал ее дважды, но сам не выбирал никогда.

– Открой наугад страницу и прочитай строчку, которая прыгнет в глаза. Как блошка. Вслух прочитай.

– «У нее были рыжие волосы, кучерявые, разбросанные как попало по плечам», – прочитал Вовка, пытливо посмотрел на Григорьева. – Годится?

– Еще как. Дай-ка. – Григорьев взял книгу и, пока доедали, прочел несколько страниц, погрузился, вспомнил едва ли не по буковкам содержимое, запомнил то, что не успел запомнить раньше.

Портрет нарисовался отличный, ни прибавить, ни убавить. Осталось следить за кляксами да по сторонам. А там душа подскажет.

Допил второй стакан с компотом, потянулся за кошельком, высыпал на стол несколько купюр. На бензин хватает, а вот на ужин – не очень.

– Подождешь меня в машине? – спросил Григорьев.

Вовка лениво допивал персиковый сок через трубочку, упершись рукой в щеку и разглядывая потолок. На вопрос Григорьева лениво же кивнул и буркнул:

– Я допью и сразу в машину, хорошо?

– Отлично. Я, может быть, до вечера. Не скучай без меня.

– Не впервой, – махнул рукой Вовка.


Глава четвертая


1

Он не пошел в машину, а отправился следом за Григорьевым.

Шел метрах в ста позади, готовый чуть что – юркнуть в сторону, скрыться в тени, исчезнуть.

По дороге нашел ровную и длинную ветку, прихватил с собой. Брел улочками, на которых никогда в жизни не был, запоминал повороты, вывески, глазел на мужчин в плавках и на женщин с колясками, на симпатичных девушек (только что с моря, в мокрых купальниках; в морских каплях на их загорелых телах отражался яркий солнечный свет).

Потом вышел следом за Григорьевым к рынку, остановился, зная, что и как тот будет делать. Никак не поймет старик, что деньги можно зарабатывать другими, более простыми способами. Ну каждый как хочет, тот так и живет.

Григорьев скрылся среди прилавков, утонув в многолюдном потоке покупателей, а Вовка, постояв немного, присел на бордюр, достал из заднего кармана перочинный ножик и принялся счищать с ветки кору. Кора слезала стружками, а под ней было обнаженное, липкое и холодное дерево.

Провозившись минут двадцать, Вовка заострил один конец ветки. Взвесил на руке. Приподнялся, покрутил, представляя, как сражается с невидимым врагом, которого можно убить, только воткнув ему в глаз острый конец. Засмеялся.

Иногда Вовке не хотелось возвращаться в реальность. Лучше бы мир вокруг и правда был выдуман – невидимые враги, деревянные мечи, гордость, отвага, честь и все такое. Чтобы можно было вызывать на дуэли и летать на драконах. Чтобы можно было вот так прищурить левый глаз, выставить вперед ветку, крикнуть заклинание – и дядька в цветастых шортах через дорогу вспыхнул бы синим пламенем и показал свою истинную натуру. Вдруг он джинн? Или вампир? Или тот самый дьявол, которого Григорьев так сильно испугался?

Вовка же был не глупый. Он все прекрасно видел. Седоватый мужик на рынке, конечно, улыбался, но глаза его оставались ледяными. А кто знает, что там за глазами? Ярость? Вот он, самый главный враг, от которого можно избавиться. Оборотень. Воткнуть ему палку промеж ребер, и дело с концом!

Но реальность никуда не девалась, к сожалению. Реальность была здесь, вокруг. Дядька в шортах прошел себе дальше, а Вовка отправился мимо рынка, вглубь городка, где было тихо и малолюдно. Остановился, вспоминая, что давным-давно бывал здесь. Потом увидел забор-сетку, пропускной пункт, детскую площадку, укрытую от солнца густыми ветками ореха.

Заурчало в желудке, а в душе сделалось вдруг пусто и тоскливо. Он увидел двухэтажное кирпичное здание под шиферной треугольной крышей, знакомые окна, разглядел решетки и занавески, крыльцо со щербатыми ступеньками, деревянную дверь, в которую так много лет входил и выходил вместе с оравой других ребят…

Недолго думая, Вовка подошел к дереву, ветки которого перекинулись через забор и как бы приглашали перебраться по ним внутрь, обратно, в детский дом. По этому дереву Вовка несколько раз выбирался из детдомовского мира в мир настоящий, гулял по улицам, заглядывал в окна, ходил даже купаться в море. Как все знакомо, вспыхнуло в голове воспоминаниями, завертело и закружило.

Ухватился за ветку, не глядя по сторонам (была не была!), ловко перебрался над забором, спрыгнул в прохладный песок, замер. Он прекрасно знал, что здесь из КПП его не видно. А теперь можно мимо кустов, по заросшей тропинке в сторону дома и потом черным ходом, через прачечную в… а куда, собственно?

Перемахнул через кусты, знакомыми тропками подошел к дверям в прачечную. В кафельном коридоре привычно запахло мокрым бельем, ударил в лицо приторно-прохладный пар, на лбу проступила испарина. Вовка прислушался. Звуки здесь разлетались стремительно. Обычно ближе к обеду в прачечной никого не было (разве что старенькая уборщица, которая выглядела так, словно последние лет пятьдесят не разгибала спины, и ходила в позе буквы «Г»).

Тишина.

Юркнул по коридору, налево, мимо металлических стеллажей, мимо туалета, по ступенькам в жилой бокс. Выглянул из-за двери, осмотрел пустой коридор. Теперь прямо, туда, где у окна стоит фикус, зеленые листья которого постоянно разъедают желтые пятна, окно в решетке и там, за окном, кусочек нежно-голубого неба… От фикуса слева дверь. Знакомые до боли ощущения. Будто вернулся в прошлое. Будто на шаг назад.

Ощущения были вязкие, как кровь из носа, и едкие, словно ссадины на коленках и на локтях.

Взялся за прохладную металлическую ручку. Провернул. Толкнул коленом. Вошел.

Анжела Викторовна сидела за столом, носом к монитору, щурилась сквозь очки, что-то выстукивала на клавиатуре.

А она совсем не изменилась. Разве что волосы поредели и морщинки все больше вгрызались в широкое, волевое лицо.

Червоточинки скользили в ее фиолетовых волосах и легкой гнилью покрывали щеки, нос, веки. Вовка знал, откуда они. Он давно об этом размышлял. Человек, который уверен, что делает добрые дела, может ошибаться. И это намного хуже, чем когда ты точно знаешь, что добрых дел на свете попросту нет.

– Здрасьте, – сказал Вовка нарочито громко, хотя внутренний голос дрогнул, затрепетал в душе. И когда Анжела Викторовна подняла голову, посмотрела, и на лице ее появилось удивленное, а затем немного даже испуганное выражение, Вовка улыбнулся: – Знаете, а я совсем не такой, как мой отец. Я постарался быть лучше.


2

Григорьев вернулся, когда уже стемнело. Вовка ждал около машины – сидел на бордюре и вертел в руках ветку с заостренным концом.

Ночь в южном августе заметно стирала скопившуюся в течение дня духоту, размалывала в пыль жар от асфальта и насыщала воздух тонкой лимонно-колючей прохладой. Такой ночью еще не холодно, но уже и не жарко, а так, нормально.

Григорьев тяжело присел рядом, хотя знал, что после таких приседаний потом полночи будут болеть колени. Протянул Вовке купленную только что банку пепси, божественно холодную, до дрожи.

Вовка зажал палку между ног, открыл банку, жадно сделал несколько глотков. Потом протянул Григорьеву перочинный ножик.

– Ты в бардачке забыл.

– Считай, что это подарок.

Вовка убрал ножик в карман, старательно допил пепси, смял банку.

– Пап, а у меня еще новость, – сказал он. – Я тут немного не усидел на месте и прогулялся. Но я недалеко, честное слово. Так вот, мне кажется, я нашел ту женщину, про которую читал. С червоточинами.

Григорьев посмотрел на небо в кляксах, отстраненно подумал: «Дайте выспаться и отдохнуть!» – а вслух произнес:

– Ты уверен?

– Знаешь, вот на сто процентов! – заверил по-детски возбужденно Вовка. – Она была с кудрявыми волосами, рыженькая такая, ну точь-в-точь! И червоточины у нее расползлись по шее, по щекам, на руках тоже были и на спине! Я как увидел, сразу почувствовал! Как думаешь, я могу так же как ты, ну… видеть тех, кого надо зачистить?

– Почистить. И потом, Вовка, я не знаю. Не уверен, что ты вот так, с первого раза…

– А давай проверим? Давай сходим к ней и посмотрим, а?

– Ты адрес знаешь?

Вовка закивал, вскочил и взмахнул веткой, словно волшебной палочкой:

– Пап, я за ней проследил! Тут недалеко, иначе я бы не пошел! Она с каким-то дядькой, который, честно говоря, тоже весь в червоточинах. Они в домике живут. Снимают, наверное. Мы же можем подойти и посмотреть, да? Посмотреть-то! А вдруг я прав? Вдруг это мое первое такое предчувствие! Представляешь? Вот это подарок, пап! Вот это всем подаркам подарок!

И как бы ни ломила спина, как бы ни дрожали нагруженные за день руки, не болели мышцы и не стонали коленки, Григорьев не мог отказать.

– До могилы доведешь, – проворчал он незлобно, поднялся, растер поясницу. – Показывай, чего уж.

И они пошли темными улицами под звездным небом. Вовка впереди, Григорьев, прихрамывая, позади.

Шли минут двадцать, пока не остановились у невысокого забора, покрытого густым колючим хмелем. Забор был невысокий, и Григорьев легко смог разглядеть квадратный забетонированный двор, обставленный и затянутый виноградниками. Во дворе старенькая синяя «Волга» без колес, возле нее – стол и табуреты. Небольшая лампочка, торчащая из гроздьев винограда, выхватывала немногое и растягивала по углам тени. А в глубине двора – двухэтажный дом. Такие в Геленджике строят пачками, для сдачи туристам. На каждом этаже по четыре комнаты, общая кухня, душ и туалет. Еще один душ на улице. Григорьев сам такие домики помогал возводить много лет назад, поэтому прекрасно знал планировку. Хотя какая там планировка? Квадратные комнаты, низкие потолки, деревянная паршивенькая лестница между этажами.

– Пойдем внутрь? – нетерпеливо спросил Вовка.

В домике горело всего одно окно, на первом этаже.

– А ты уверен, что они здесь одни живут? – шепнул Григорьев.

Обычно, стоило приблизиться к нужному человеку, как набухало под сердцем тяжелое, неприятное чувство. Сразу хотелось все бросить и уехать куда-нибудь подальше. Сопротивлялось зло, чтоб его. Приходилось терпеть, преодолевать, делать первый шаг, наносить первый удар. Потом обычно становилось легче.

Но сейчас ничего такого не было. Где-то стрекотали кузнечики. Ночь скользила прохладой по уставшему телу. Хотелось спать.

– Я не знаю. Давай посмотрим, а? – И Вовка ухватился за забор, подтянулся и перевалился на другую сторону. Только затрещал едва слышно под руками хмель.

– Чтоб тебя… Вовка! – зашипел Григорьев и увидел, как сын крадется мимо «Волги», огибая полукруг света.

Полез сам, чертыхаясь, едва не упал, запутался в хмеле, оцарапал руку.

Ну, черт! Ну не удержусь, вспылю по первое число! Давно пора!

Догнал Вовку у самых дверей, схватил за запястье, сжал крепко:

– Нельзя так!

А Вовка обернулся, сверкнул большими зелеными глазищами и зашипел в ответ:

– Почему нельзя, почему? Я только одним глазом! Тебе показать же!

– А если нас заметят?

– Сбежим! Это же так просто!

Просто ему! А Григорьев чувствовал, что если побежит сейчас, то боль в коленках не пройдет никогда. Так и свалится где-нибудь помирать. Но руку Вовкину отпустил, шепнул, успокаиваясь:

– Черт с тобой! Показывай! Только я первый!

Взялся за ручку. Никто и никогда не закрывает в летних домиках дверь. Да и придет ли кому в голову, что сюда могут зайти? Все же отдых, юг, отпуск, море… Беспечное поколение.

Конечно, дверь отворилась. Григорьев зашел в узкий коридор, нащупал взглядом квадрат света, льющийся из комнаты справа. Вовка юркнул следом, засипел громко носом.

«А если и вправду чистить надо, – подумал Григорьев мимолетом, – то что? Что я буду делать? У меня ни сумки, ни инструментов…»

Но он не успел домыслить. В коридор из комнаты вышла женщина. Та самая. Рыжая и кучерявая. Лет, наверное, под сорок, хотя и моложавая. Григорьев брезгливо отметил, что у нее черные набухшие мешки под глазами, чрезмерно напомаженные губы и безобразная, вульгарная одежда. Женщина, видимо, старательно пыталась выглядеть моложе своих лет, но, как это часто бывает, излишнее желание вызывало обратный эффект.

Женщина застыла на мгновение, потом вдруг спросила:

– А вы соседи, что ли? – И, щелкнув зажигалкой, закурила. – Не дадите даме пройти?

Вдобавок ко всему, она была совершенно, как говорится, в хлам. Сделала шаг в их сторону, покачнулась, оперлась о стену и грубо, хриплым баском хихикнула:

– Извиняюсь, молодой человек… Пиво, знаете ли, просится наружу.

Григорьев сделал шаг в сторону, хотя разойтись в коридоре было решительно негде. Растерявшись, он бегло осмотрел эту неприглядную, пьяную, грязную во всех смыслах женщину и понял с некоторым облегчением, что она не та, кто им нужен.

Нет, червоточины у женщины определенно были. Вкраплениями, как у каждого на улице. Вряд ли от ее чистки восстановится равновесие и исчезнут кляксы. Да и чувство не появлялось, затаилось, видимо.

– Пойдем, – буркнул он, поворачиваясь к Вовке.

А Вовка вдруг выдернул из кармана ножик, раскрыл лезвие и бросился на женщину, выставив перед собой и ножик, и заостренную ветку!

С размаху воткнул ей в живот сначала ветку, потом нож. Выдернул, воткнул снова, выдернул – воткнул! Брызнула кровь – в стороны, по стенам. И следом женщина взвыла, ударила Вовку по голове ладонью, потом кулаком, попыталась оттолкнуть его от себя. А Вовка, как маленький волк, кидался и кидался вновь. Ветка с хрустом сломалась надвое и куда-то отлетела.

Женщина ударила еще раз. Из комнаты донесся вдруг мужской голос:

– Верка, ты чего там?

И Григорьев понял, что выхода-то, в принципе, нет.

Он бросился вперед, оттеснив Вовку, ударил эту самую Верку кулаком в переносицу, потом подхватил за спину, ударил коленкой в окровавленный живот. Внутри у женщины что-то булькнуло и перевернулось. Она стала заваливаться на бок. А Григорьев, забыв про боль в суставах и про усталость, давно отработанными движениями с силой приложил лицо женщины о стену, вцепился ей в волосы на затылке, дернул, ударил снова. На стене остались кровавые отпечатки. Григорьев проволок женщину по коридору в комнату, уронил лицом вниз, придавил коленом шею и, схватив за уши, резко провернул. Хрустнули позвонки. Женщина, до этого кое-как хрипевшая, разом замолчала. Григорьев вскочил, огляделся.

В крохотной комнатке, где едва умещались двуспальная кровать с телевизором, у окна стоял пузатый мужичок в трусах, держал перед собой бутылку с пивом и дрожал.

– Ты что, мужик? Ты охренел совсем? Я это, я сейчас, я…

Григорьев бросился к нему через кровать, выхватил бутылку из дрожащей руки, ударил овальным низом по кадыку и потом, со всей силы, по челюсти. Брызнули в стороны золотые с кровью зубы. Мужичок захрипел, схватился за горло, открыл и закрыл рот и начал медленно оседать на пол. Григорьев нанес ему еще несколько ударов по голове бутылкой, пока она, звеня, не разлетелась на осколки и не брызнула взбитой пивной пеной. И сразу запахло остро, неприятно. И стало невероятно тихо.

Григорьев застыл, вертя головой. Поймал себя на мысли, что ничего – ничего! – не болит, и какое же это, черт побери, прекрасное чувство! А потом открыл окно, высунулся наполовину, посмотрел на небо.

А вдруг?

Но кляксы все еще лениво плыли среди звезд. И грома никакого не было. Не те люди. Простое, человеческое убийство.

Повернулся. В дверях стоял ошарашенный, окровавленный Вовка. Лицо у него было все в красных капельках, среди которых страшно выпученные глаза. Обеими руками сжимает нож.

– Как тебе, наигрался? – зло и устало усмехнулся Григорьев. – Молодец, сынишка. Что теперь делать будем?

Вовка подошел к женщине. Долго смотрел на нее, словно пытался понять, что же это такое – мертвые люди. Потом тихо спросил, переведя взгляд на Григорьева:

– Червоточины вырезать?

– А зачем? Это обычные люди. Не хуже других. Эти червоточины никому не нужны. Никакой мир они не спасут.

– Тогда… – Вовка вытер нос рукавом, – тогда пойдем отсюда, пап, а?

– Ох, Вовка. – Григорьев огляделся. – Натворили мы с тобой дел…


3

Они вернулись тем же путем, что и пришли, не встретив по дороге ни одного человека. Автомобиль терпеливо ждал, укрывшись тенью, словно одеялом.

Григорьев, вывернув все в бардачке, нашел сигаретную пачку, долго ломал в руках спички и, наконец, тяжело и глубоко закурил. Пальцы дрожали, но уже не от усталости, а от нервов. В голове крутилось лихорадочное: «натворили», и была какая-то сторонняя жалость от случившегося, будто он не убил только что двух человек, а лишь стал невольным свидетелем безобразной и кровавой сцены.

Вовка достал полотенце, вытерся, протянул Григорьеву. Тот стер кровь с рук, с шеи, с лица.

Вовка тем временем протянул бутылку-полторашку с питьевой водой. Григорьев выдернул изо рта сигаретку, глотнул жадно холодной и неприятной на вкус воды.

– Вот ты говоришь, что их червоточины никому не нужны, – сказал вдруг Вовка. – Будто они никакой мир не спасут. А почему так? Может, равновесие только поэтому и болтается из стороны в сторону, что мы мало людей зачистили? Может, надо не искать одного-двух совершенно грязных, а чистить всех подряд, кто хоть сколько-нибудь плохих дел натворил?

Григорьев помял зубами сигаретку:

– Тогда, Вовка, никого вокруг не останется.

– Только чистые, – пробормотал Вовка. – Это же не самая плохая идея, да?

– На самом деле очень плохая. Невероятно. А вдруг тебе понравится убивать? Просто так. Независимо от того, плохие вокруг люди или нет?

– Но если не забирать у них червоточины, то, выходит, мы их убили просто так.

Григорьев докурил, обошел машину и сел за руль. Дождался, пока Вовка пристегнется. Завел мотор. Машина проехала тяжело, с метр, и подпрыгнула, словно на кочке.

Григорьев чертыхнулся, высунулся через окно и обнаружил, что лопнуло переднее колесо. И когда успело?

– Пойдем, – буркнул Вовке, – поможешь.

В багажнике валялась старая запаска. Года два уже валялась. Вот и пригодится.

Вернулся в ночную прохладу улицы, обогнул машину.

Хлопнула дверца. Вовка, притихший, ошарашенный, показался с обратной стороны. Он успел надеть рюкзак, да так его и не снял.

В животе что-то неприятно перевернулось, вырвалось гнилой отрыжкой. Желудок сжался болезненным спазмом. Григорьев поморщился.

– Болит что-то? – спросил Вовка.

– Да уж помирать скоро, – привычно отмахнулся Григорьев. – Всегда что-то болит.

Он открыл багажник и несколько секунд всматривался, пытаясь понять, что внутри изменилось. Потом вдруг понял, что. Багажник изнутри был весь в крови. В размазанных, чуть просохших темно-бурых разводах. А на дне его лежал черный пакет, раскрытый, как пасть зверя, и вокруг этого пакета валялись человеческие внутренности.

«Печень. Это же, черт побери, печень», – как-то отрешенно подумал Григорьев и внезапно еще раз болезненно отрыгнул. Горло свело судорогой, Григорьев наклонился, и его стошнило, да настолько сильно, что потек через нос темно-зеленый желудочный сок. А желудок не останавливался, сжимался спазмами и вспыхнул болью так, что Григорьев заскулил.

– Что это? – выпалил он, падая на колени около багажника. – Что это? Что происходит? Как это?

– Это, пап, еще один человек с червоточинами, – сказал Вовка тихо, подошел ближе, запустил руку в багажник, вытащил что-то и на ладони протянул Григорьеву блестящие белые глаза. – Смотри. Это глаза плохого человека. Без него мир стал лучше, я в этом уверен. Вернее, без нее.

– Ты кого-то убил?.. Как ты… – Григорьев не договорил, очередной спазм свел мышцы, и из горла и носа снова хлынул зловонный желтый поток вперемешку с кровью. Заболела голова, перед глазами поплыли круги.

«Неужели?» – подумал Григорьев, сжимая болезненно пальцы, не мог пошевелить головой.

– Ты какой-то слишком нерешительный, – продолжил Вовка. – Зациклился на книге, все эти твои дурацкие ритуалы – денег не бери, чисти только избранных… А я, может, так считаю – зачистить надо всех, у кого червоточины. И дело с концом. В чем я не прав, скажи, в чем?

– Небесный… – Григорьева стошнило снова. – Небесный тебе не позволит!..

– А хотя бы и позволил, – усмехнулся Вовка.

Боль пронзила голову, а затем, запоздало, в ушах раздался звон битого стекла, и запахло пивом. Григорьев упал на бок, больно ударившись затылком о край багажника. Где-то в животе словно втыкали спицы. Краем глаза увидел знакомое лицо с острым подбородком, кепку и поломанный надвое козырек.

Небесный стоял рядом, держал в руках уцелевшее бутылочное горлышко и улыбался.


4

Вовка посмотрел на Небесного, ожидая, что тот скажет.

– Мы, это, чтобы сразу разъяснить ситуацию… – начал Небесный, – пойми, не со зла. Это самое, я наблюдал за пацаном год, потом пообщался, ну, стало быть, разговорились, и, знаешь, хха, сообразительный он у тебя. Сто очков вперед, да!

Затем он перевел взгляд на Вовку, кивнул, мол, действуй, сам выбросил бутылочное горлышко в траву, отошел к автомобилю и облокотился задом о багажник.

Григорьев был в сознании, дрожал сильно, хрипел и пытался что-то сказать.

Вовка подошел ближе, присел перед Григорьевым на корточки. Полгода назад он уволок с рынка под Владимиром четыре квадратные пачки крысиного яда, похожие на сигаретные, а потом еще две на другом рынке. Все ждал подходящего случая. Думал применить на зачистке, но вот ведь как все обернулось? Высыпал полтора часа назад в полуторалитровую бутылку. Здорового человека должно убить, разве не так?

– Что ты со мной?.. – тихонько взвыл Григорьев. Он походил сейчас на старого умирающего пса. Его не было жалко ни капельки. Даже наоборот – хотелось добить. Но Вовка-то понимал, что лучше не приближаться.

– Не мог я тебя убить просто так, – буркнул он. – Я видел, во что ты превращаешься, когда чистишь. Ты бы меня одной левой.

– Шею бы тебе свернул, стало быть, – уточнил Небесный.

Вовка вытащил из рюкзака книжку в газетной обложке. Встряхнул так, что посыпались страницы, которые давно уже держались на честном слове. Посыпались и разлетелись в стороны, словно подбитые белые птицы.

– Во-первых, знал бы ты, как мне надоела вся эта чушь с книжкой, – продолжил он. – Я два года терпел, терпел. Устал. Небесный тебе говорил, а ты не слушал его. Книжка – это всего лишь портал. Не надо на нем зацикливаться.

– Верно говоришь, пацан, не следует, – поддакнул Небесный из-за спины.

– От книги одна польза – она вызвала в этот мир ангела. А дальше можно хоть в туалет с ней. Честное слово.

Григорьев вздохнул или всхлипнул, перевернулся на спину и тяжело, натужно захрипел. Не умер бы раньше времени. Из уголков его рта потекла желтая рыхлая пена.

– Во-вторых, – Вовка заторопился, заговорил чуть громче, – ты нерешительный. Мелкий неудачник, который чистит мир раз в месяц, не думая о том, что клякс становится все больше!

– Пацан, ты, стало быть, самую суть видишь! – снова подал голос Небесный. – Я даже больше скажу! Ты, Григорьев, не та кандидатура. Ты трус. Я-то думал, это самое, человек из тюрьмы, душа как камень, хха, а что в итоге? Увидел, блин, тысячное обличье дьявола и испугался так, что в штаны наложил! Не пойдет, брат!

– Не пойдет, – согласился Вовка. Нравилась ему эта игра. Ангелы и демоны, все дела… – Нехороших людей надо чистить без разбору. И в первую очередь тех, кто пустил в свою душу дьявола. Вот я бы так и сделал.

– Иначе что же это получается, а? Вхолостую работаем! – встрял Небесный. – Я, знаете ли, против. Да и голод не тетка…

– И в-третьих… – Вовка склонился ближе, не зная, слышит еще Григорьев или нет. Тот дышал часто, и по лбу и щекам катились градинки пота вперемешку с темными пивными каплями. – В-третьих, прости, конечно, но меня зовут совсем не Вовкой.

Тут Григорьев дернулся, склонил голову набок – слышит!

– Ага. Меня Пашей зовут. – Пацан отбросил книгу, снова порылся в рюкзаке и вытащил старую ломанную по углам фотокарточку. Положил перед носом Григорьева, чтобы тот разглядел – наверняка разглядел! – и узнал тех, кто на ней изображен. Рыженькая женщина (конечно, тут ей еще не сорок) и мужичок с золотыми зубами (а он-то как раз совсем не изменился). Фотографии не могли запечатлеть червоточины, но пацан знал, что уже тогда они были. Иначе бы родители не отправили его в детский дом и не спились бы до безобразного конца своих сгнивших жизней. Вернее, сложно называть их родителями. Так, оболочки.

– Я еще тогда, в детском доме, понял, что ты не мой отец. Но, знаешь, ты вполне мог бы им быть. Потому что ты настоящий. Решил, что пойду с тобой, а там дальше – время покажет. И вот показало… Понимаешь, я должен был разыскать родителей и решить этот вопрос раз и навсегда, – сказал пацан, – ты чистился сам, чтобы стать… таким, а мне надо было зачистить родителей. Это тоже ритуал, но хороший, правильный.

– Ага, брат. Я придерживаюсь того же мнения. – Небесный соскочил с капота и, подойдя ближе, принялся собирать рассыпавшиеся по асфальту листья из книги.

– Это был замечательный подарок на день рождения. Я рад, что провел с тобой эти два года. Я рад, что ты любил меня, как родного сына. Но ты ошибся, и это уже не исправить. – Пацан улыбнулся. – Слушай, я могу найти твоего настоящего, ну Вовку! Возьму его с собой, объясню правила игры, и мы вдвоем займемся нормальными делами! Здорово я придумал?

Но Григорьев, кажется, уже не слышал. Веки его дрогнули. Он засучил ногами и расслабился, застыл. Умер.

Небесный подошел и встал за спиной. Пашка слышал, как он дышит.

– Отправляйся в последний путь, пап, – тихо сказал он.

Из приоткрытого рта Григорьева посыпались на землю разноцветные искорки. Потом пропали и они.

Пашка осторожно прикрыл Григорьеву глаза.

А теперь что? Он выпрямился, обогнул машину. Планов было громадье. Перво-наперво выбраться из проклятого курортного городка, где ничего хорошего уже давно не осталось.

Повернулся. Небесный человек стоял у открытого багажника, держа книгу под мышкой. Выпотрошенные листы в беспорядке торчали из-под мягкой потрепанной обложки.

– Пожалуй, кое-что вкусное найти здесь, это самое, можно, – задумчиво сказал Небесный, вытаскивая из багажника клубок внутренностей. – Не французский сыр, конечно, но выбирать не приходится…

– Покажешь дорогу? – спросил Пашка.

– Я теперь с тобой надолго, – отозвался Небесный, не поднимая головы.

Пашка вытащил из бардачка плеер и наушники. Старая французская мелодия вперемешку с ночной прохладой. Это успокаивает. Воткнул наушники, включил. Мир преобразился в нечто. Это нечто было теплое и влажное, гладкое и пушистое. Пашка посмотрел на небо, в томной звездной глубине которого лениво перекатывались набухающие кляксы. Потом перевел взгляд на Небесного человека. Тот молча, не отрываясь от трапезы, указал на дорогу, ведущую прочь из города. И Пашка пошел туда, в темноту, не оборачиваясь.

А Небесный вскоре насытился и, бесшумно ступая босыми ногами по земной тверди, отправился следом за тем, кого предстояло еще многому научить.


Маньяк № 7
Владислав Женевский
В глазах смотрящего

Я ненавижу весь проклятый человеческий род, включая себя самого.

Карл Панцрам

Честно зеркалу в ванной глаза в глаза смотри,

Все свое в горсть собери и поцелуй изнутри.

Ольга Арефьева. Танец с полотенцем

Родинка на щеке – слишком крупная, чтобы сойти за милую. Скорее клякса, бесформенный силуэт какой-то амебы. Другая щека голая, но не чистая: если всмотреться, видны забитые поры. Как червоточины в трухлявом бревне. Между щеками невзрачный нос – не большой и не маленький, не картошкой и не пуговкой, с невыводимым прыщом под левой ноздрей. Или правой?

Плохо нарисованные брови. Из коричневых полос, оставленных дешевым карандашом, торчат редкие ворсинки. Чуть ниже – глаза. Вообще-то они не блестят даже на солнце, но в таком освещении кажутся особенно тусклыми, неживыми. Как там говорят про рыбу – странное такое слово? Стылая? Снулая, да. Снулые глаза. Ни цвета, ни выражения. Волосы тоже бесцветные, мышиные. Тонкие потрескавшиеся губы, микроскопический подбородок. Вялая детская шейка. Никакой симметрии.

Зачем такое фотографировать?

Кира щелкнула по крестику в правом верхнем углу.

Так пристально она не разглядывала себя уже давно. Кажется, с младших классов школы. Тогда родители и сестра еще поддерживали в ней веру, что она самая красивая девочка на свете, что когда-нибудь она станет кинозвездой, или графиней, или лунной принцессой. Но постепенно подружки стали обгонять ее во всем – росте, стройности, чистоте кожи. Их лица больше походили на те, что смотрели с телеэкранов и журнальных обложек. Она же осталась маленькой, сухонькой, серенькой. Груди у нее так и не появилось. Если в Кире и было что-то красивое, то имя. Но его никто не замечал – как раскрашенные наличники на заброшенной избе.

Кира снова щелкнула мышью. Такой же серой, как и она сама.

Снимок получился смазанным, словно лицо поймали в движении. Фона было не разобрать – посредине темно-красная полоса, сверху и снизу посветлее. И повсюду мелкая сыпь – вроде бы ее называют зерном. Даже ее допотопный телефон справился бы лучше.

Но она никогда не фотографировала саму себя. Стас ее – тем более. Только кошек, иногда странные деревья и капли дождя. Все это она показывала сестре, та радостно сюсюкала и в ответ присылала кадры из другого мира – пальмы у голубого моря, Павел с дочкой на руках, сама Вика в панамке и розовом топе, новые обои, новая плитка в ванной, зеленая маленькая «мазда», снова Павел, Настенька уже ходит, а это наша ши-тцу, ну разве не прелесть…

Вот и сегодня от нее пришло письмо – все как обычно, Пашу обещают повысить, приезжай на новогодние, ну что ты там торчишь одна, родители тоже скучают.

И еще одно, с неизвестного адреса. Неизвестного и нечитаемого – из всех символов Кира узнала только собаку. Остальные видимого смысла не имели – стрелки, треугольники, арабская вязь и какие-то совсем уже экзотические закорючки. Обычно она читала даже спам – ей приятно было думать, что многодетные матери из Нигерии и секретари британской лотереи обращаются именно к ней, когда просят перевести хотя бы сотню долларов на счет в швейцарском банке или, наоборот, призывают поскорей забрать выигрыш, миллионы и миллионы фунтов. Чего-то подобного стоило ожидать и на этот раз, но текста в письме не было, только картинка в приложении. Что-то в миниатюре настораживало, и Кира, рискуя нахватать вирусов на рабочий компьютер, загрузила файл.

Ей совсем не нравилось это лицо. Она от него почти отвыкла.

«Кто вы такой? Где вы сделали эту фотографию?»

«Больше не пишите мне, я обращусь в полицию».

«??????»

Так и не придумав ответа, она закрыла браузер и вышла из системы.

Как всегда, в этот час в библиотеке стояла мертвая тишь. Среди книг и картотечных шкафов Кире было уютней, чем дома, поэтому она каждый вечер задерживалась. Но сегодня вместо привычных теней по углам клубилась холодная чернота, а ряды стеллажей как будто сдвинулись плотнее, образуя незнакомый, враждебный лабиринт. В уснувших дисплеях призраками помигивали люминесцентные лампы. Из матовой тьмы на Киру смотрело то самое лицо, бледная незаконченная маска. Только глаза запали еще глубже, провалились в никуда.

Она сдернула со стола ключи и сумочку, с вешалки – пальто и беретку, торопливо огляделась, выключила свет, заперла дверь и зашагала к лестнице. В университетском подвале летом можно было замерзнуть, зимой – свариться заживо, но в октябре библиотекарей и их клиентов угнетал лишь спертый воздух, словно пропущенный через тысячи легких и списанный в утиль. Сейчас Кире дышалось особенно тяжело. Крашеные зеленые стены влажно поблескивали в полумраке, играя с ее тенью. Прежде она не замечала, в каком подземелье работает, какой неестественный свет обмывает ее с восьми до шести, а иногда и дольше. Почему теперь? Хорошо, что на ней были кеды, – не хватало еще эха от каблуков.

Зайцем проскочив два лестничных марша, Кира вынырнула в вестибюль, пересекла мраморную пустошь и сдала ключи сонному охраннику. На улице ей стало чуть спокойнее: там были люди, машины, цвета и звуки. Моросил невидимый дождь, близилась ночь. В мокром асфальте плавали оранжевые фонари.

Родители с сестрой купили ей двухкомнатную квартиру в хорошем доме, прямо напротив университета. Большая часть ее жизни проходила в одной из двух точек – за стальной дверью на девятом этаже, с книжкой в руках или под брюхом стареющего вуза, тоже среди книжек. Изредка в этот график вторгались рейды по секонд-хендам – ее гардероб состоял из черного, коричневого и белого, отступлений не допускалось – и прогулки со Стасом в последнее время раз-другой в месяц. Такая жизнь ее устраивала, сколько бы ни сокрушались родные, призывая ее то завести молодого человека, то перебраться к ним в Москву, то устроиться секретаршей в мэрию, дядя Игорь поможет, а платят куда как лучше, чем в этой твоей избе-читальне. Иногда им почти удавалось убедить Киру (не по первому пункту, конечно), но потом до нее доходило, чего это будет стоить, – новые места, новые люди, новые проблемы. Зачем что-то менять, когда и так все хорошо?

Закрывая зонт в подъезде и вытирая ноги о коврик, Кира почти пожалела, что у нее никого нет. Ее бы встретили, успокоили, разобрались бы во всем. Но было бы и много другого, ненужного. Взгляды, слова, прикосновения. А Стас ей поможет ничуть не хуже.

Она кивнула консьержке, на ходу сняла берет и остановилась перед почтовыми ящиками. После библиотечной мглы здешние краски ласкали взгляд: молочные потолки, нежно-персиковая штукатурка, сами ящики – новенькие, густого винного цвета. Сверху лила янтарный свет люстра, стилизованные лампочки-свечи красиво отражались в зеркале, занимавшем целую стену от пола до потолка. Выудив из ящика счет за электричество, Кира мельком взглянула на себя – никаких провалов под бровями, конечно же, – и направилась к лифту. Засыпать опять придется с диазепамом.


Ей снилось, что она лунная принцесса.

В ультрамариновом небе сияла ее госпожа и покровительница, срывая покровы со всего земного – аллей и цветников, скульптур и фонтанов, беседок и дворцов, оплетенных паутиной кварцевых дорожек. Воздух благоухал жасмином и сиренью. У принцессы были длинные золотые косы, тонкие белые ноги, синяя юбочка и огромный малиновый бант на груди, в руке – сверкающая пурпурная брошь. Этой ночью ей предстояло много дел.

И главное – разгадать тайну незнакомца в маске, который ночь за ночью ускользал от нее.

Слева что-то шевельнулось, полыхнуло багрянцем. Мгновенно обернувшись, принцесса заметила край плаща, исчезающий за живой изгородью в конце дорожки. Вот он! В один удар сердца она была на месте, но незнакомец уже скрылся. Там, где ступали его ноги, среди прозрачных кристаллов трепетала алая роза.

Вдали сверкнула вспышка. Принцесса улыбнулась. Погоня будет долгой.

Бесшумными молниями они метались по саду, не давая друг другу передышки, ни на миг не прекращая игру. Луна постепенно меркла, черные облака расползались над кронами деревьев и куполами дворцов. Стволы в аллеях смыкались все тесней, просветы между ними затягивал колючий кустарник. Вскоре принцессе уже не нужно было выбирать дорогу – сворачивать стало некуда. Позади, стоило лишь отвернуться, стеной вставал бурьян. А плащ все звал и звал вперед, розы падали и падали.

Внезапно ступни принцессы пронзила боль. Опустив глаза, она поняла, что все это время была босиком. Из голых подошв сочилась кровь, с шипением впитываясь в стеклянную крошку. Но его надо найти, надо! Несмотря ни на что! И она захромала дальше, с каждым шагом множа свои раны. Розы на ее пути становились все красней, с деревьев опадала листва, потом кора, потом и оставшееся рассыпалось в прах, а она шла и шла.

Наконец след оборвался у широкого ручья. Черные воды несли толстые белые свечи, сочащиеся алым пламенем. Посреди потока стоял тот, кого она так долго искала, высокая фигура в черном цилиндре и черном плаще с алым подбоем, черном смокинге и с черной тростью в руках, в белой рубашке и белой маске, под которой ничего не было. Он поманил принцессу ладонью. Не чувствуя ног, она повиновалась и вошла в ручей. Вверх по бедрам пополз мертвый холод. Незнакомец указал на воду.

Склонив голову, принцесса увидела золотые косы и большие голубые глаза. Но человек в маске склонился и провел под отражением длинным черным ножом, ведь трость ей только привиделась, трости у него быть не могло. По образу в ручье пробежала рябь, и полвздоха спустя течение уже несло его, как сорвавшийся лист кувшинки, как облако грязной пены, а кровавое пламя свечей пожирало большие голубые глаза и золотые косы, пока не выело совсем.

Теперь из воды на принцессу смотрело острое мышиное личико с родинкой на щеке, серое и жалкое. И только зрачки блестели темными мраморными шариками.

«Кто это? – спросила принцесса, хотя принцессой уже не была и знала это. – Кто?»

Вместо ответа некто в маске вновь запустил нож в ручей и повел рукой. Потом было только красное, много красного, и боль, и в пустой одинокой квартире закричала девушка.


Камешек по низкой кривой полетел в пруд. Темный силуэт с воздетой дланью разбился вдребезги, но тут же начал склеиваться обратно.

– Не надо, – поморщилась Кира. Встретив недоуменный взгляд, добавила: – Не надо, и все.

– Ну ладно, – смущенно пробормотал Стас. И тут же смутился еще больше: он плохо выговаривал «л» в некоторых словах, получалось похоже на «уадно». – Извини, если что…

– Да нет, ничего… просто сон дурацкий приснился, не хочу вспоминать.

Суббота выдалась теплая и ясная, но людей в парке почти не было – наверное, все ушли на какой-нибудь очередной концерт, о котором в библиотечных подвалах не говорят. Или остались дома, проживать свои семейные жизни. По оголившейся к зиме аллее плелась женщина с лысым малышом лет пяти. На пластмассовом стуле перед тиром сидел старичок, мурлыча себе под нос. Откуда-то слева доносилось: «Шпигель, ко мне! Ко мне, мать твою!»

Кира со Стасом устроились на скамейке возле памятника Ильичу, у самой воды, и глядели на листья в пруду. Оставшись без камешков, Стас беспокойно потирал ладони, оглаживал брюки, подергивал плечом и ничего из этого не замечал.

– Ну вот, тебе еще и снов не хватауо… Да ты не воунуйся, всему есть объяснение. А это точно не сестра?

Кира вздохнула.

– Ты же знаешь, Вика не приезжала два с половиной года. Постоянно обещает, но все время что-нибудь не получается. Ну и вообще, мы с ней никогда друг над другом не шутили.

Стас искоса посмотрел на нее. По-другому он не умел, но сбоку было так не заметно.

– Что, совсем?

– Что – «совсем»?

– Совсем не шутили?

– Ну да, не хотелось как-то.

– Ага. – Он помолчал, провел ладонью по проплешине на затылке. – А в Машиностроителей нам вчера как раз про двойников рассказывали.

– Опять ты в эту свою секту ходил?

– Да не секта это, кууб просто. Там ведь ничего не заставляют деуать, только лекции читают. Ну вот, двойники есть у каждого, но они прячутся в астральном измерении. Может, твоя копия сфотографировауась и решиуа передать тебе привет?

– Дурак, ты зачем такое говоришь? Мне же страшно!

– Ой, прости… Я не хотеу.

Мама с малышом обогнули пруд и поравнялись с их скамейкой. Ребенок повернул голову, и Кира поняла вдруг, что это девочка, обритая наголо. Правую щеку ей залепили пластырем, один глаз как будто оплыл и умер, другой глядел холодно и колюче, не по-детски.

– У нее только в одном глазике рак, – сказала вдруг мать. От нее пахло алкоголем. – А второй был нормальный, но она окно разбила. Пять часов операция шла.

Кира отвела взгляд, и неприятная пара удалилась. Старик ни с того ни с сего затянул что-то древнее – то ли Антонова, то ли Добрынина. Из-за спины памятника выползла туча, накрыв своей тенью землю и воду.

– Пойдем отсюда, – сказала Кира и встала со скамейки. – Мне здесь не нравится. Солнца все равно уже не будет.

Стас покорно заковылял за ней. Он всегда сутулился, но рядом с Кирой – которая на каблуках была бы ему по грудь, если б ей вздумалось надеть что-то с каблуками, – окончательно превращался в горбуна. «Квазимодо, – подумала она, взглянув на него. – Дрессированная собачка».

– Но ты ведь придешь еще?

– Не знаю. Если погода хорошая будет. Но с завтрашнего дня обещали дожди.

– Ну и что? Посидим у меня, чай попьем. Я тебе аттракционы покажу, беспуатно. Ты же не во всех быуа, а? Вот в зеркальном уабиринте – быуа? А в комнате смеха?

– Нигде не была, да и не хочется что-то. А разве можно?

– Когда никто не видит, то можно. У меня ключи от всех построек, а напарник пьет все время, я его и не вижу почти. Раз в неделю если выйдет, уже круто. У меня электричество прямо из дежурки включается – где надо, там и зажигаю. Ну ты где еще такое увидишь?

– Стас, хватит… мне сейчас не до этого.

Он изменился в лице.

– Ой, прости, я так быстро все забываю. Ну давай я попробую разобраться. Я же всегда тебе помогау.

Мимо что-то с шелестом пронеслось, заставив Киру вздрогнуть. По аллее со всех лап мчалась лохматая колли. За ней, задыхаясь от натуги, но так же бесшумно бежал лысый мужчина в спортивном костюме. Стас и Кира смотрели им вслед, пока оба не скрылись за воротами парка. Старик у пруда в последний раз прохрипел что-то про любовь и звезды и замолк. Тучи над деревьями все сгущались, слизывая с пейзажа последние краски.

– Ну как ты мне поможешь, Стас?

– Так я ведь шарю немножко в компьютерах, ты же знаешь. Не хакер, но кое-что умею. Может, вычислю его по ай-пи.

– Его?

Кира поежилась.

– Того, кто это шлет.

– С чего ты взял, что это мужчина?

Стас залился румянцем.

– Ну я… я просто… имеуось в виду…

– Ладно-ладно. Только я не могу позвать тебя домой, ты же помнишь.

– Да-да, помню…

– Ну и как тогда?

– Дай мне пароль от почты, я со своего ноута все посмотрю.

– Ты что! – ахнула Кира. – Там же личное!

Ей показалось, крик разнесся по всему парку. Оба притихли. Со стороны пруда что-то глухо булькнуло.

Стас покраснел гуще прежнего.

– Хорошо-хорошо… поняу.

Они побрели дальше.

– А я… а у тебя пальто красивое, я говориу? Зеленое такое…

– Это коричневый, – машинально поправила Кира. – И я купила его в прошлом году.

– Ну да. И беретка… Мне нравится.

– Угу. Мне тоже.

– Ну ты вообще красиво одеваешься. А то к нам ходит в кууб одна готка…

Понемногу Кира расслаблялась, и вскоре они уже болтали как ни в чем не бывало. Пока дошли до троллейбусной остановки, припустил дождь. Стас отказался от зонтика и радостно мок, утверждая, что люди с развитой силой воли не болеют в принципе. Когда наконец подошел 39-й, она заняла место у входа, придвинулась к окну и помахала. Как всегда, он грустно помахал в ответ и, наверное, долго еще провожал троллейбус взглядом (пес и есть пес), но стекло уже затянула пленка жидкой ртути. Салон привычно пустовал, кондукторша скучала. Кира повесила зонтик сохнуть, приспособив вместо крючка сломанный поручень, и закрыла глаза.

Познакомились они в подвале, два года назад. Позднее, услышав это, Вика так расхохоталась, что выронила телефон и перезвонила только через три минуты, когда сумела вставить вылетевший аккумулятор обратно. И до конца разговора не переставала хихикать, но объяснить, что же ее так развеселило, отказалась. Причуды сестры часто ставили Киру в тупик. Вике прекрасно было известно, что университетская библиотека находится на цокольном этаже – что здесь смешного?

Шла третья пара, близился большой перерыв. Пользуясь передышкой, Кира уткнулась в книгу, но не успела прочесть и трех страниц, как за стойкой кто-то робко кашлянул. Обслуживая читателей, она старалась глядеть на них как можно меньше и, по выражению сестры, «пряталась за волосами». Однако запрос на протянутом бланке оказался таким неожиданным, что не посмотреть хоть одним глазком было нельзя. Студент жался к краю стойки и старательно изучал трещины в стене. По виду старшекурсник, высокого роста, но очень сутулый. Еще он заметно косил, а рыжеватая поросль на темени, затылке и над висками уже редела. Все его существо излучало такую неуверенность, что Кира, удивив саму себя, заговорила первой:

– Так вам нужен «Схимник» де Куатье? А я как раз его читаю. Хорошо пишет.

Парень разинул рот, словно к нему обратилась картотека или кадка с фикусом, потом неразборчиво и не к месту извинился и попросил Брэдбери. Получив желаемое, Станислав Рябинин, студент пятого курса социологического факультета – как гласил его читательский билет, – молниеносно скрылся, а потом начался перерыв, и Кира забыла про него.

Но через неделю он вернулся в то же время и сам завязал с ней беседу. Долго разглагольствовал о прочитанной книге, затем стал расспрашивать о «Схимнике». Кира отвечала сухо и немногословно, надеясь его отшить. Однако у него нашлись дела в библиотеке и на следующей неделе, и на следующей, и снова, и постепенно она к нему привыкла. Говорили в основном о литературе, благо вкусы у них почти совпадали – Коэльо, Мураками, Ричард Бах. Иногда он рассказывал о себе, о каких-то эзотерических клубах, о религиозных спорах, в которых регулярно участвовал и непременно побеждал. За пределами библиотеки они не встречались ни разу и даже не обсуждали подобную возможность. Так продолжалось до выпускных экзаменов. В июне Станислав предстал перед ней в плохо сидящей двойке и объявил, что теперь он больше не студент, а дипломированный специалист, что ему уже предложили хорошую работу, поэтому в альма-матер его больше ничто не держит, но Киру он будет рад видеть и дальше, вот телефон, звони, если что. Ее номера спрашивать не стал, она сама давать и не подумала.

В августе ее первый год на библиотекарском посту закончился, и ей дали целый месяц отпуска, с которым нечего было делать. Вика не приехала (всей семьей подхватили какую-то заразу), от книжек уже болели глаза, телевизор надоел. От скуки Кира позвонила Станиславу. Тот ответил мгновенно, как будто сидел и ждал вызова. В субботу они пошли гулять на набережную, еще через пару недель прошлись по проспекту Ленина и так мало-помалу вернулись к старому графику, только виделись теперь в людных местах, а Станислав незаметно превратился в Стаса.

У Киры лет с двенадцати не было ни подруг, ни друзей, и явной потребности в них – тоже. Но Стас ей подходил идеально: он никогда ничего не просил, только предлагал помощь, развлекал ее как мог и, главное, не представлял угрозы. При всем немалом росте и силе в нем было больше от ребенка, чем от парня. Мужчины, как правило, не замечали Киры, но тех нескольких случаев, когда все же заметили и оценили, ей хватило на всю жизнь. Как же пахло от того бородатого… если бы мама не вышла из подъезда… Сколько ей тогда было – тринадцать, четырнадцать?

В прозрачных глазах Стаса не мелькало и намека на какой-то интерес к Кире, помимо дружеского. Первое время она приглядывалась к нему, но в конце концов решила, что его можно не опасаться. Он делал ей комплименты, какие мог бы придумать четырехлетка в детском саду, чтобы порадовать воспитательницу. Если у него имелись какие-то отношения, то Кира о них ничего не слышала – а значит, их и не было, потому что вся прочая его жизнь лежала перед ней как на ладони. Он тоже жил один, хотя об этом «тоже» не подозревал: на всякий случай она наплела, что квартиру делит с невероятно строгой бабушкой, которая ни о каких гостях и слышать не желает. Стас не возражал – он вообще никогда не возражал, не жаловался, поступал именно так, как ожидалось, и ничего не требовал взамен. Приличной работы ему так и не перепало, каждые два-три месяца начинались поиски нового места. Грузчик, помощник повара, чернорабочий на стройке, но чаще всего – сторож. В хиреющем центральном парке его приняли до весны, на мертвый сезон, но могли выставить и раньше, как уже не раз случалось. Особенно если без спросу разгуливать по аттракционам. По дорожкам, сверкающим в лунном свете. Среди фонтанов, беседок и…

Заунывный механический голос проскрежетал знакомое «университет», и Кира пришла в себя. В транспорте ее убаюкивало редко, но сегодня дождь и усталость взяли свое. Чуть не проспать остановку – надо же до такого дожить. Она сняла с крючка зонт, поправила беретку и хотела уже встать, как по коже игольчатыми лапками пробежал озноб. Чей-то ледяной взгляд уперся ей в затылок. Спустя долгое-долгое мгновение Кира повернула голову. Ничего и никого – все то же бледное лицо. Вскоре не стало и его, а ветер плескал и плескал в окно ртутными брызгами.


– О, привет. Уже соскучиуась? А у меня как раз смена заканчивается.

– Стас, мне страшно.

– Что такое?

– Он опять прислал фотографию.

– Все-таки «он»? С того же адреса?

– Непонятно, там что-то нечитабельное совсем…

– Ну уадно, а что на фотке-то?

– Я! Он меня через окно троллейбуса снял, когда я домой ехала! Там все размыто из-за дождя, но лицо точно мое. Зонтик видно, беретку. Стас, он ведь совсем рядом был, следил за мной! Стоял на улице и поджидал возле моей остановки! Что делать? Я сейчас в полицию позвоню.

– Погоди, не спеши. Там тебя пошлют куда подальше и даже суушать не станут. Мауо ли кто какие фотки рассыуает – тебе ведь напрямую никто не угрожау?

– Нет. Но…

– Ну тогда и сама не паникуй. Может, я все-таки проверю твою почту, а?

– Я…

– Суушай, но ведь нельзя сидеть суожа руки. Давай я посмотрю, а если ничего не найду, позвонишь в полицию или куда там еще.

– Ладно… Только давай поскорей, Стас. Я боюсь. И не смотри других писем.

– Ну конечно, а зачем? А ты не бойся. Потом еще смеяться будешь. Мне кажется, судьба дает тебе знак.

– Какой еще знак?

– А тут с ходу не скажешь, думать надо. Пришли мне эсэмэску, я покумекаю. А ты уучше уожись спать.

– Да как я засну теперь, Стас? Ты в своем уме? За мной маньяк какой-то гоняется, а ты мне спать предлагаешь?

– Ну извини… Только ты не придумывай всяких маньяков, пока ведь еще не ясно ничего. И попытайся заснуть все-таки, таблетки эти свои прими, они же тебе помогали вроде. Уадно?

– Хорошо, попробую…

– И вообще, с тобой бабушка, подъезд под охраной – чего бояться-то? Люди кругом. Не переживай, в общем.

– Хорошо.

– Ну все тогда, бабушке привет, а от тебя жду пароль. Розовых снов.


Ей снилось, что она блистательная графиня.

Жарким изумрудным пламенем дышали факелы. Камни замковых коридоров мерцали, точно спинки майских жуков, отражая бесчисленных рыцарей, дам, мудрецов, магов, челядинцев, шутов, собак, но все они терялись и меркли в обжигающем великолепии своей хозяйки. Чело ее было увенчано алмазной диадемой, совершенное тело пряталось в шелках и парче. Стройной каравеллой рассекала она людской океан, взлетая и нисходя по лестницам.

Сегодня была великая ночь. Много месяцев таинственный ваятель не выходил из своей каморки на вершине башни, не раз через слуг просил об отсрочке, испытывая терпение хозяйки. Но вот наконец труды закончены. Теперь ее красота останется в веках, переживет бренное тело и многие эпохи спустя будет повергать потомков в трепет. Мрамор не стареет, не знает увядания и недугов, не рассыпается жалким прахом. Такова доля бессмертных.

Миновав ворота башни, графиня начала восхождение в пятьсот пятьдесят пять ступеней. Лестница лозой обвивала базальтовый ствол, круто устремляясь к небесам. Подъем был трудным. С каждым витком свита графини все редела, люди садились на холодный камень и больше уже не двигались. Зеленое свечение постепенно блекло, факелы теплились тусклыми болотными огоньками. Настал миг, когда она обернулась и не увидела за собой никого. Вместо пажей и менестрелей по ступеням теперь взбирался зеленый туман. Значит, пути назад нет. Ввысь, только ввысь.

Ее мягкие туфли стоптались до ниток, плиты под ногами царапали нежную плоть. Потолки со стенами встречались под немыслимыми углами, ломаясь и кривясь. Ядовитая мгла не отставала ни на дюйм.

Но вот она перешагнула пятьсот пятьдесят пятую ступень и увидела перед собой открытую дверь. В проеме ждал ваятель, смутная тень в черном бархате и с черным резцом в руке. Он взял графиню за руку и повел в комнату. В каморке не было ни окон, ни очага, ни скамей – только неподвижная фигура, накрытая багряным полотнищем. Указав на нее, ваятель молча кивнул, и графиня сдернула покров.

Вместо гладкого мрамора ее взгляду предстала землистая мертвая плоть, сухие волосы и стеклянные глаза.

«Что за насмешки? – хотела вскричать графиня. – Как ты посмел дурачить меня?»

На несуществующем лице того, кто стоял рядом, черной дырой прорезалась улыбка. Потом он приставил резец к подбородку гостьи и медленно-медленно провел первую линию, ослепительно-алую линию на тонкой белой коже.


Она долго не выходила из душа, глядя, как струи воды сбегают по ее впалому животу и худеньким бедрам. Стекают в слив, загадочно бурлят и навсегда исчезают. Как хорошо, что они не красные.

Сон, из которого она с криком вырвалась в четыре утра, еще рыскал где-то поблизости. Но здесь, под защитой горячей воды, ее не найти. Сегодня все равно выходной. Можно стоять под душем хоть весь день. Или всю жизнь. Лишь бы больше не засыпать.

Кира закрыла кран, оперлась рукой о стену и на миг застыла, прислушиваясь к тишине. Сейчас ей хотелось бы, чтобы у нее и вправду была бабушка. Но во всей квартире не слышалось ни звука – только кап-кап-капли постукивали по эмали. В бледно-зеленом кафеле неясным пятном белело ее тело, разбитое на мелкие квадраты. Почти красивое. Для кого-то.

Потом она сидела у окна с остывающим чаем, кутаясь в плед, и смотрела на бесконечный дождь. Компьютер затаился в углу хищным зверем, но сегодня ему добычи не достанется. Никакой больше почты, а Вика может и позвонить. Если сильно надо. Сейчас важнее Стас.

В одиннадцать он действительно позвонил – и возбужденным голосом, заикаясь, отчитался, что после бессонной ночи нашел зацепку и сейчас устанавливает какую-то хитрую программу, с которой вычислить отправителя – раз плюнуть. Только достать ее сложновато, поэтому терпение и еще раз терпение. В его тоне Кире почудилась странная веселость, но своим оголенным нервам она сейчас не верила.

День тянулся, дождь хлестал все сильней, от чая и кофе у Киры уже болела голова и бурчало в желудке. Ни книжек, ни телевизора она себе позволить не могла – лучше быть настороже. Несколько раз ей мерещилось, что кто-то возится с замком, потом напугала взъерошенная ворона, слетевшая на карниз. Может, Стас и прав, и когда-нибудь ей все это покажется смешным. Ну влюбился школьник какой-нибудь и щелкает из-за угла, тоже маньяк нашелся. Или Сидор с исторического – говорят, старикан за каждой юбкой гоняется, а на Киру он так неприятно посматривал в последнее время… Нет, ей все равно будет не до смеха, но вот Вика просто обхохочется и назовет ее дурочкой. Как в детстве. Как всегда.

Ближе к шести серая хмарь за стеклом начала сгущаться, крыши соседних домов отступили за пелену дождя. Зажглись фонари, но их рыжие ореолы тлели сами по себе, ничуть не разгоняя мрак. Вдруг к ним пришло нежданное подкрепление – вдали сверкнула молния, другая, третья, и вскоре город встречал запоздалую осеннюю грозу. Через улицу мигал пустыми окнами университетский фасад, небесный стробоскоп высвечивал его то слева, то справа, наделяя подобием жизни. Кира задернула шторы и села на диван, обхватив колени. Иногда ее донимала вечерами легкая дрожь, но сегодня трясло сильней обычного. Каждый раскат грома, для которого словно и не существовало пластиковых окон, отдавался по телу взрывной волной. Быть может, у ее двери уже стоит темный человек, смотрит в глазок и тяжело дышит. Может, он…

Заверещал мобильник. Кира не сразу попала пальцем в зеленую иконку.

– Ура! – завопил Стас безо всяких предисловий. – Готово! Все готово. То есть я разобрауся.

– Не кричи так, у меня голова болит. Ну и что там, что?

– Да ничего страшного, как я и думау. Наоборот, все очень-очень хорошо. Зря ты беспокоиуась, тебе даже понравится.

– Ты нашел его? Кто он?

У Киры вспотели ладони, телефон грозил выскользнуть из рук.

– О, он очень хитрый, – радостно сообщил Стас. – Но безобидный. Правда, я бы сказау, большой озорник. И я его даже знаю. А скоро узнаю еще уучше.

– Ну хватит уже темнить! Как ты не понимаешь, я же психую! Кто он?

– По телефону не объяснишь, в Сети тоже. Мне надо кое-что тебе показать. Приезжай.

Она раскрыла рот, потом закрыла. За окном снова полыхнуло.

– К-как это – «приезжай»?

– Ну вот так, приезжай, и все. Не пожалеешь. Честное суово, по-другому не поуучится. Я ведь не домой тебя зову, у меня тут комп прямо в дежурке. Конечно, я и сам бы мог к тебе, но у тебя же бабушка. А у меня дежурство.

– Да ты хоть за окно смотрел? Там же гроза!

– Ага, гроза, – сказал он, и Кира словно воочию увидела, как по лицу его от уха до уха расползается улыбка. – И дождь весь день. Но я, пока занимауся всеми этими деуами, тоже до нитки промок, и ничего. Такси возьми.

– Я думала, ты весь день за компьютером сидел.

– Не только. Пришуось съездить кое-куда. Зато теперь поуный порядок. Ну давай приезжай. Неужели тебе не интересно, кто над тобой подшутиу?

– Так это розыгрыш?

– Сто пудов. Хотя, может, разыгрывали и не тебя.

– А кого?

Тьма снаружи прижалась к окнам черной мордой, давила лапами на стекло.

– Все, ни суова больше. Такси я тебе опуачу. Позвони, как выедешь. Встречу у входа в парк.

Несколько мгновений Кира сидела, тупо слушая короткие гудки. Потом встала и начала собираться.

Стас еще никогда не был при ней таким – лаконичным, прямым, уверенным в себе. Но если он говорит, что разобрался, так оно и есть. Врать у него никогда не получалось, даже по телефону.

Пока она вызывала такси, одевалась и рисовала брови, тревожный холодок в груди потихоньку рассасывался, но до конца так и не растаял – засел ледяной горошинкой где-то возле сердца. Дверь квартиры никак не хотела открываться, не отпускала ее. Но к лифту Кира выходила уже почти без опаски. Таксист – дородный рыжеусый дядька – тоже оказался совсем не страшным. Едва завидев ее, он с неожиданным проворством выскользнул под ливень, обежал автомобиль и распахнул дверцу. Кире это понравилось. Прежде ей доводилось ездить на такси только в компании Вики, забившись в угол, пока сестра болтала с водителем.

Толстяк, похоже, радовался грозе – всю дорогу балагурил, травил байки из армейской юности и распевал Кинчева. С ним было легко забыть, куда и зачем они едут, но через двадцать минут очередная молния высветила справа знакомую желтую арку с лепниной и долговязую тень под ней. Стас тут же подскочил к такси, расплатился, отобрал у Киры зонтик и вручил другой, огромный. Потом велел не отставать и потрусил в парк, то и дело бросая взгляды через плечо. От него вроде бы пахло одеколоном, но сырая прель дождя все перебивала, поди пойми. А вот глаза обманывать не могли: на нем и в самом деле был костюм, та самая синяя двойка, только мокрая насквозь.

– Ты чего? – крикнула Кира, еле слыша себя саму.

– Да у меня свидание сегодня… быуо, – отозвался он из-за плеча. – Не успеу переодеться. Пошли быстрей, а то вымокнешь вся.

Октябрьская гроза застала парк врасплох – все вокруг как-то съежилось и поникло, даже вождь на постаменте словно бы сгорбился и указывал уже не вдаль, а на взбесившийся пруд у своих ног. Сполохи небесного огня выкрашивали его безглазое лицо в электрический зеленый.

Когда за деревьями наконец показалось административное здание, Кира уже кляла себя за глупость. Стас – идиот, в такую погоду и бобика на улицу не выгоняют, а он затащил ее к черту на кулички, и непонятно вообще ради чего. И еще это его свидание. Так он чем весь день занимался – ей помогал или неизвестно с кем любезничал? Настроение портилось с каждой лужей, которую не удавалось обойти. Хоть бы руку подал. И да, сейчас самое время копаться в телефоне.

– Ну вот почти и пришли, – объявил Стас, убрав сотовый в карман. – Видишь, окошко горит? Это наша дежурка. Сейчас согреемся, чаю попьем.

Не прошли и трех шагов, как свет погас.

– Ну еуки-мотауки, опять! – Он топнул ногой, щедро обдав Киру брызгами, и даже не заметил этого. – Сколько можно, а?

– Все, мне надоело, – огрызнулась Кира. – Я еду домой.

Стас примирительно затараторил:

– Ну стой, стой. У нас просто щиток отрубиуся, и все. Из-за грозы. Включить – пять минут. Куда ты сейчас пойдешь-то? Троллейбус, что ли, ждать будешь? Так простудишься же, а я потом виноват.

– Да, ты виноват.

Сверкнула вспышка на полнеба, заморозив на миг его испуганные глаза.

– Да погоди, погоди. Ты же сама… Ну уадно, до конца так до конца. – Он снова улыбнулся, уже через силу. – Хорошо, виноват. Может, надо быуо подождать. Но мне хотеуось поскорей тебя обрадовать. Ты прости, уадно? Пойдем включим щиток.

– Я в электричестве не разбираюсь.

– А и не надо. Фонарик подержишь, мне достаточно. Щитовая совсем рядом, за угуом. Пошли, пошли. Я же извиниуся.

Кира отвернулась. В парке не было ни души. А может, кто-то все-таки был, но прятался. Смотрел, ждал, тяжело дышал, утирал влагу с лица.

Она неохотно кивнула. Стас, просияв, указал на боковую аллею и зашагал в ее сторону. Теперь он оглядывался еще чаще, с явным беспокойством.

Идти было действительно недалеко. Через сто метров в дожде обозначился ломаный контур какой-то большой постройки. Вблизи зубцы на крыше обернулись сколоченными из фанеры кристаллами – когда-то разноцветными, теперь облезлыми и одинаково серыми в осенней мгле. Стены покрывал узор из красных, белых и черных треугольников, от которых пестрило в глазах даже в разгар грозы. Над обшарпанной металлической дверью висела вывеска с единственным словом – ЛАБИРИНТ.

Кира в ярости уставилась на Стаса. На лоб ей слетела прядка волос, капли дождя настырно лезли в глаза.

– Ты зачем меня сюда привел?

– Ну я же сказау…

– А при чем здесь лабиринт?

– Да у нас ведь и щитовая тут, – пробормотал он, отводя глаза. – Потому и неудобно. Чуть что, тащись сюда, и хоть ты тресни. Успокойся, пожаууйста…

– Я саму решу, когда мне успокоиться.

– Ну до конца так до конца, – повторил Стас со вздохом и нашарил в карманах ключи, затем фонарик. Дверь подалась не сразу и на его усилия ответила протяжным скрипом, от которого Киру спас лишь грохот с небес.

Вопреки ее ожиданиям, внутри было тепло. Пахло тоже приятно – чем-то цветочным. А через черные занавески, отгораживающие тамбур, как будто даже пробивался свет.

– То есть электричество все-таки есть?

– Это аварийное освещение. В щитовой как раз.

– А зачем тогда фонарик?

– Ну… – замялся он. – Эту систему тоже иногда вырубает, я подстраховауся. Идем.

Раздвинув занавески, он поманил ее за собой, и они вступили в лабиринт.

Это было царство трех углов. Все вокруг имело три стороны, три грани, трех соседей – лоскуты стоптанного пола, их близнецы на потолке, зеркальные стены. И во все три стороны, рикошетя от призмы к призме, бесконечно множась, разбегалась в разных ракурсах одна и та же картинка. Она и Стас, Стас и она, в чахлом свете фонаря похожие на призраков. Куда бы Кира ни смотрела, она везде встречалась глазами с самой собой, но на этих Кир глядели уже другие, а на тех третьи, и все они молчали, только по лицам белой смолой растекался страх.

Но еще где-то вдалеке, на уровне пола, мерцали зеленые огоньки, теряясь в изломах зеркал.

– Стас, что это? Не аварийка же, – прошептала она.

– Не знаю, – ответил он странным голосом. – Наверное, Гриша бауовауся. Сменщик мой. Проверить надо, а то еще пожар устроит. Пошли-ка.

– Нет, не пойду! – пискнула Кира и попятилась к стенке, подавая пример своим бесчисленным копиям.

Стас покачал головой.

– Ну серьезно, Кир. Я один не справлюсь. Нормального освещения там нет, сама видишь. Ну и хватит уже, а? Сколько можно играть.

Он накрыл ее влажную ладонь своей и мягко, но настойчиво повлек за собой, без труда находя дорогу. Кира послушной куклой поплелась за ним, то и дело налетая на углы, но почему-то уже не злясь. Это все усталость, думала она. Ну зеркала и зеркала, чего пугаться-то. Включим рубильник, потом Стас все растолкует, и я поеду домой. На такси. И Вике позвоню, пускай себе смеется. И вообще, перееду к ним. Не сидеть же вечно одной, о бабушке мечтать.

Огоньки росли, разгорались ярче и в итоге превратились в толстые зеленые свечи. В пятне света виднелось еще что-то, но не успевала Кира присмотреться, как лабиринт делал новый поворот, и все снова закрывала спина Стаса.

Наконец они очутились в шестиугольном помещении, по углам которого и были расставлены свечи. Цветочный аромат тоже шел от них. В центре лежал широкий матрас, накрытый красной шелковой простыней. Слева – бутылка шампанского в ведерке со льдом и большое игрушечное сердце с надписью I LOVE YOU, справа – серый плюшевый мишка, тоже с сердечком в руках. По всему полу – алые розы. Все вместе отражалось не только в стенах, но и в потолке – сплошном полированном зеркале.

– Тебе нравится? – спросил Стас. – Я весь день готовиуся… у Гриши в доуг попросиу.

Кира сглотнула, но не смогла вымолвить и слова.

– Значит, нравится. – По его лицу опять расплылась улыбка. – Уф, прямо гора с плеч, а то с утра на нервах весь. Ну ты, конечно, вынесуа мне мозг. Мог бы и сразу догадаться – когда ты еще сказауа, что это не мужчина. Но я тупой все-таки, наверное, без подсказок не сумеу. Хотя все к уучшему.

– Подсказок? – чуть слышно выговорила Кира.

– Ну фотографий. Уж не знаю, как ты раздобыуа ящик с таким адресом, но придумано здорово. Если б все быуо не понарошку, я бы и сам испугауся. А так даже забавно. Да ты садись, находились уже.

Она села, но только потому, что подогнулись ноги. Матрас был мягкий, шелк нежно шелестел.

– Но идея крутая. Маньяки, двойники, все деуа. И притворяуась так хорошо… Ты бы актрисой быть могуа, серьезно. Только с фотками я тебя быстро раскусиу. Вообще-то, как только их увидеу. Особенно предпоследнюю. Не думау, что ты такая смеуая. Я вот никогда не понимау – зачем девчонки себя в зеркауах фоткают? А теперь поняу, это вы так на себя со стороны смотрите. Типа чужими гуазами. И ты тоже захотеуа, чтобы я на тебя посмотреу. Тоустый такой намек? Тоустый-претоустый.

– Стас, – прошептала она. – Что на предпоследней фотографии?

– Да будто ты сама не знаешь, – усмехнулся он, устроившись рядом с ней и снимая ботинки. – Давай я с тебя пальто сниму, ты же промокуа вся. Здесь тепуо, я специально обогреватель приносиу. И даже вешауку, вон стоит.

– Что?!

– Ну хорошо, хорошо. – Он достал телефон. – Умеешь ты заводить… Я их все на флешку записау, рассматривау весь день. Тьфу, глючит опять… Ты извини, что я насчет электричества наврау. Это Гриша выключиу, напарник мой – который аукаш. По сигнауу. Щиток-то на самом деле в дежурке, я вроде говориу даже. Просто мне тоже захотеуось для тебя придумать что-нибудь такое. Сюрприз сдеуать. Ага, вот они. Ну гляди, раз уж просиуа. Вот последняя.

Растрепанные волосы. Глиняная кружка в руке. Клетчатый плед. В каждом зрачке по маленькой молнии.

– Ну и вот.

Бледное тело, сложенное из мелких квадратиков. Вода. Две коричневые точки.

– Ну тут я сразу все поняу. Я ведь тоже тебя люблю, Кир. Но сам бояуся признаться. В принципе я ведь тоже смеуый, только с тобой робею… А вообще, гуупые мы с тобой. Ходили кругами, как дурачки. Не зря же нас друг к дружке потянуло. Тогда, в библиотеке, это знак быу. Судьба. Вот я и решиу, чтобы у нас в первый раз быуо как ни у кого не бывает. По-настоящему. Где еще ты такое найдешь? Я как представиу, что мы гоуые во всех…

Кира завизжала. Пронзительно, дико, оглушая саму себя. Крик летучей мышью заметался между зеркалами, но не нашел выхода, иссяк и умер. Зеленые язычки пламени пугливо трепетали. Мишка повалился на бок, словно доверенное ему сердце пронзили копьем. В ушах у Киры звенело.

– Ненавижу тебя! – выдохнула она наконец. – Урод! Извращенец! Придурок косоглазый! На черта ты мне вообще сдался? Ты даже говорить толком не умеешь, над тобой весь универ в голос ржал. Нет, в гоуос ржау. Да если б я захотела, давно бы нашла себе нормального мужика. Меня в мэрию работать звали, и с исторического парень один заглядывается. А ты кто такой? А ты себя хоть в зеркале видел, морда плешивая? Ну оглядись, сам увидишь. Пошел ты знаешь куда? А я, дура, тебе доверилась…

– Кира…

– Я уже двадцать пять лет Кира! Дебил, да за мной ведь вправду следят. Тебя еще только не хватало. А шампанское свое засунь в одно место, сам догадайся, в какое. Только проводи меня сначала. И больше чтоб я тебя не видела и не слышала.

Лицо Стаса темнело и наливалось кровью, но она уже не могла остановиться, извергая из души всю дрянь, накопившуюся за эти дни. Замолчав наконец, оттолкнула его и поднялась на ноги.

– Где тут выход? Черт с тобой, сама дойду. Да ты же сам маньяк! Сектант полоумный.

Несколько секунд Стас пристально глядел на нее. Потом одним движением сгреб ее, швырнул обратно на матрас и навалился сверху.

– Я поняу. Это ты меня так специально накручиваешь. Последнее испытание. Посвящение, как в «Схимнике». Ну до конца так до конца. Хочешь играть – поиграем. Можно и без романтики, грубо… Но я ведь так готовиуся… промок весь… цеуый день убиу…

Она кричала и вырывалась, но Стас одной рукой, как новорожденного котенка, прижал ее к постели, другой стал сдирать с нее одежду. Когда он добрался до трусиков и начал раздеваться сам, у нее уже не осталось сил на сопротивление. Запахи цветов и одеколона заглушил другой, более резкий. Так же несло от того мужчины в трениках, который прижал ее к мусорному баку, в трех шагах от дома. И так же белел в окне склада его тощий зад. Всхлипывая, она опустила веки и укрылась в спасительной тьме.

Откуда-то сверху донесся треск, пробившись сквозь пыхтение Стаса. Ее глаза открылись сами собой. Потолок ничего уже не отражал – ни зареванных щек Киры, ни ее раздвинутых ног, ни голых лопаток самца, сдергивающего с себя трусы-боксеры. Зеркало налилось багровым туманом, пошло трещинами и вспучилось, рождая маленький стеклянный вулкан. И взорвалось.

В это мгновение все заслонила волосатая грудь, и Кире между бедер вонзилось что-то твердое, хищное, острое как бритва. Но, шевельнувшись раз или два, затихло. А потом ее вдавило в матрас. Что-то негромко хлюпнуло. Упало и разбилось несколько градинок. Стало тихо.

В себя она пришла уже на ногах. По бедрам стекали струйки, черные в зеленом свете. Из распоротых ступней сочился жидкий огонь. Волосы, руки и грудь тоже покрывала запекшаяся кровь. Но не ее. В зеркалах мирно дремали тысячи мертвых Стасов, ни о чем не жалея и ни к чему не стремясь. У каждого из спины торчало по дюжине осколков, и один большой – из затылка.

Кира брела не вперед и не назад, не вправо и не влево, натыкаясь на стены там, где ожидала найти пустоту. Треугольники теснили ее, как хотели. За ней оставался след из крови и алых лепестков, но возвращаться по нему было нельзя. Или она уже возвращалась? Зеркала не отвечали ей. Им нравилась ее нагота – так, как не понравилась бы ни одному мужчине в мире. Когда им надоел Стас, они стали показывать Кире ее саму – тринадцатилетнюю, хнычущую возле мусорного бака; малышку, плескающуюся в ванне; одинокую библиотекаршу, прилипшую к монитору. Почти красивую. Или просто – красивую.

Свечи догорали, отражения колыхались и перетекали одно в другое. Зелень выцветала в черноту. Кира уже не надеялась выйти, но ей стало грустно – как будто она вот-вот потеряет что-то очень важное, чего нет ни у кого другого на всем белом свете. Хотя ничего белого рядом уже не было – только ее собственное тело, маленькое и бессмысленное.

Но кто-то ждал ее, смотрел из темноты. Тянул за незримые ниточки, направлял и подталкивал, вел с одной стороны на другую. И настал миг, когда она не нащупала зеркал ни слева, ни справа, ни сзади и поняла, что пришла.

В немыслимой дали умирал последний зеленый огонек. С ним умерли звуки, страхи, надежды – все, кроме нее самой.

Тогда он выступил из ниоткуда и кивнул ей. Родинка на щеке, тонкие губы, снулые глаза. Другого лица быть и не могло.

– Кто это? – спросила она, глядя снизу вверх. – Это уже не я.

Он снова кивнул и расправил стеклянные черные когти.

– Но еще не ты.

Он кивнул в последний раз и забрал у нее то, чего не имел никогда.


Ей снилось, что она проснется, но это был всего лишь сон.


Маньяк № 8
Виктория Колыхалова
Учитель года

Первое убийство – как первая любовь. Его невозможно забыть.

Александр Пичушкин

Моя воля была окончательно сломлена, когда в девятой гимназии ввели форму.

Каждое утро, торопясь на работу, я видел их – девственных блудниц в белых блузках, синих жакетиках и клетчатых коротких юбках. Одетые в одинаковые кукольные одежки, они порхали мимо меня – переходные формы от ангела к шлюхе. Их кожа матово сияла. Их розовые, пухлогубые, блестящие рты манили и призывали, сами не зная, что. Они болтали и вечно поправляли волосы. Они обнимались друг с дружкой при встрече, хохотали и сверкали голыми ножками. Они ведать не ведали о том, как уже через пару лет их прогнет под себя ненасытный, безжалостный мир.

Долгие месяцы я ходил, вминая в доводы разума безудержную эйфорию, вызванную созерцанием прекрасных созданий, уговаривая себя, что играть в куклы – не мужское занятие. Но как же хотелось!.. Как же!..

Смена времен года заставала меня в одном и том же состоянии – мучительном восторге от близости их теплых эманаций. Я вращался вокруг по сжимающейся орбите, я истязал себя, украдкой рассматривая их, мучился и наслаждался.

А по ночам мне снились сны. Красные, тяжелые, постыдные. Восхитительные.

* * *

– Александр Иванович, ну что же вы?! – сверкнула узкими стеклами очков директриса. – В этом году многие ученики захотели сдавать ЕГЭ по химии. И не в последнюю очередь – благодаря вам. Вы блестяще знаете предмет…

Ну еще бы!

– …доступно излагаете материал. На ваших уроках интересно! Скажу больше – мы гордимся вами!

Я застенчиво засопел. Дура, неужели ради твоей жалкой похвалы кандидат химических наук бросил непыльную должность в крупном проектном институте и пошел в учителя?

Фосфор в воздухе горит, выделяет ангидрид…

– Вы работаете у нас всего два года, но, несмотря на небольшой стаж, как никто достойны представлять наш коллектив на муниципальном конкурсе. Учитель года! А?! Как звучит! Соглашайтесь!

Я согласился. Сил больше не было терпеть ее безумный сухой взгляд и тухлый запах изо рта вперемешку с «Шанель».

* * *

Жена только плечами пожала. Учитель года? Чем бы дитя ни тешилось… Оправившись от шока, вызванного моим переходом в школу, она, похоже, окончательно уверилась в моей неизлечимой инфантильности. Она не устраивала сцен, не закатывала истерик, а как-то затаилась. Видимо, решала, насколько удобно ей будет и дальше жить со мной. Кажется, она начала подыскивать подходящую замену. Я не раз замечал выражение ее глаз, когда она смотрела на какого-нибудь самца, – ищущее, оценивающее, призывное. Я не возражал. Ее негодование по поводу тех жалких грошей, которые я приносил в день получки, сыграло мне на руку – я занялся репетиторством.

Они приходили ко мне домой, садились за рабочий стол в моем кабинете. Развратные мотыльки, переполненные теорией и лишь приступающие к робким практикам, страстно желающие пойти на поводу бушующих гормонов. Пятнадцатилетние преступницы, виновные лишь в том, что я никак не мог выбрать. Их прозрачные блузки, не скрывающие колышущиеся, словно нежные медузы, округлости в белых кружевных чашечках, их креветочно-розовые коленки под клетчатыми подолами и тонкие пальчики вздымали волну сумасшествия, в которой я плыл, как похотливый левиафан, жаждущий заглотить их всех. Их змеиный магнетизм заставлял ныть мои чресла в то время, как я учил их любоваться рядами валентностей, пересыпая речь стишками-запоминалками…

Натрий, калий, серебро с водородом заодно.

С кислородом – магний, ртуть, кальций, барий и бериллий.

С ними цинк не позабудь.

Трехвалентен алюминий…

Они хмыкали, как кошки. Они трясли челками и доверяли мне, как рождественскому деду.

* * *

С середины января до конца февраля я, согласно утвержденной программе, доказывал, что лучшего учителя во всем городе днем с огнем не сыщешь. Сто раз пожалел, что ввязался в эту канитель с конкурсом, однако деваться было некуда – сляпал персональный сайт, проводил открытые уроки, беседовал с родителями и учащимися под прицелом жюри, сухозадых матрон из управления образования…

Я победил. Выиграл муниципальный конкурс «Учитель года». Торжественная церемония награждения плавно перетекла в местный ресторанчик, где я в принудительно-ласкательном порядке должен был проставиться и оттанцевать своих идейных вдохновителей – директрису и завуча.

Меня невероятно веселило их железобетонное кокетство, пропахшее лаком для волос и мазью от варикоза. Французский маникюр хищно скользил по моим плечам, когда я галантно покачивал их мясистые тела в такт слащавой кабацкой пошлятине.

Домой я вернулся за полночь.

– Мне «Учителя года» дали, – дохнул я перегаром в ухо сонной жене.

– Поздравляю, – промычала она в ответ и отодвинулась, натянув на голову одеяло.

* * *

Электрический свет в школьном коридоре высасывал мозг. Я лавировал среди них во время большой перемены, как бы невзначай касаясь одежды, волос, плотной сладострастной ауры, вдыхая ароматы вывернутыми наизнанку легкими. Мысли были ломкими, как резина в жидком кислороде. Словно стая обезумевших шершней, жалили меня их равнодушные взгляды и торопливые, сквозь зубы, приветствия.

Вдруг по затылку хлестнуло болью – девичий вопль раздался совсем рядом. Я обернулся вместе со всеми, но медленно, будто облепленный с ног до головы мокрыми водорослями.

– Зотова! – испуганно ахнула белобрысая девятиклассница, склонившись над худенькой девочкой. Та сидела на полу на коленях и прижимала обе руки ко рту. Сквозь пальцы сочилась кровь.

Фенолфталеиновый в щелочах малиновый… Я нырнул в оргазматический хаос, блаженная дрожь сопровождала мое наслаждение при виде травмированного ребенка…

– Александр Иваныч! Она сама! Я ее не толкала! – На меня таращились испуганные анютины глазки. – Она сама об косяк ударилась!

– Разберемся. – Я торопливо сделал суровое лицо, обливаясь при этом потом. – Ну что у нас тут? Э… эм… Зотова?

Девочка сплюнула в руку кровавый сгусток с крошечным белым осколком.

– Зуб сломала, – как-то чересчур спокойно ответила она. Даже не плакала, только бровки нахмурила.

И мой разум разлетелся в клочья. Я задохнулся от восторга. Я повел ее в медпункт, еле сдерживая горячий артериальный прилив. По дороге вспомнил, как ее зовут – Николь. Николь Зотова. Нелепое имя. Зотова-Азотова.

Я стал наблюдать за ней, я начал плести свою серебряную паутину.

Ей всегда выпадало дежурство в классе после того, как кто-нибудь уделает жевательной резинкой парты и пол, намажет маслом доску или разобьет что-нибудь из лабораторной посуды. На физкультуре ее пинали и толкали, она падала с «козла», каната и «шведской стенки». Баскетбольные и волейбольные мячи вечно летели ей в голову, а белую блузку и клетчатую юбку топтали в раздевалке нахальные одноклассницы. Она никогда не плакала. Только хмурила бровки. А когда она открывала рот, и был виден один из резцов с отколотым кусочком, мне приходилось прикусывать губы, чтобы не застонать.

Вот эта ее досадная, ничем не заслуженная виктимность безошибочно вела ее к беде. Я не мог уже представить себе другую жертву. Даже не помню момент, когда я начал мысленно называть ее «моя Николь». Николь. Кукольное имя. Моя кукла…

Она была идеальной. Отсутствие успехов в учебе вряд ли сулило блестящее будущее. Отца нет, мать лишена родительских прав. Живет с бабкой – бедно, тускло, трудно. Нет денег на новые туфли, нет денег на косметику и кафешки, нет денег на репетитора… А двоек по химии все больше… Да, Азотова, дело дрянь… Хмурит бровки… Еще немного – и к экзаменам не допустят. Нужно заниматься дополнительно. Знаю, какая пенсия у стариков! Не говори никому, позанимаюсь с тобой бесплатно, только будешь приходить попозже, чтобы другие, «платные», тебя не увидели. А то родители такой хай поднимут! Договорились, Азотова? Вот и славно.

Рождает воду водород, ну а теперь наоборот: вода рождает водород, а заодно и кислород.

* * *

Жена таращилась на меня с выражением крайнего удивления на лице, когда я доставал из шляпы кролика за кроликом – путевка в Турцию, в тот самый отель, где мы отдыхали лет пять назад, и нам так понравилось. Раз.

Нет, дорогая, я не могу с тобой поехать, май месяц – экзамены на носу, горячая пора! С этими ЕГЭ, ГИА такое сумасшествие… Поезжай одна. Ну или с подругой. Два.

А я займусь ремонтом. В спальне окно поменяю. Может, и батарею… Три.

Такие радужные перспективы затмили бедняжке мозг настолько, что она даже не поинтересовалась, в какую копейку мне все это влетело и в честь чего этот аттракцион невиданной щедрости. Она мысленно уже плавилась на солнце и облизывала взглядом смуглые мужские спины и тугие плавки.

Я не поскупился и на покупку мощной сплит-системы, которая должна была заменить старый кондиционер. Он служил нам верой и правдой уже лет десять и не собирался ломаться, но мне нужен был особенный холод. Холод, способный сохранить мою куколку свежей и аппетитной в раннюю майскую жару…

Два молчаливых гастарбайтера вынесли из спальни всю мебель, и я начал устилать пол полиэтиленом. Серый линолеум скрылся под двадцатью, не меньше, слоями этого прекрасного материала. Полиэтилен высокого давления, по ГОСТу. Сколько там паскалей прочности при разрыве? Зависит от марки, ага.

После установки «сплитухи» гастарбайтеры приступили к работе. Выставили стекла, выломали старую раму, чуть расширили оконный проем.

Все это время я таскал по вечерам строительный мусор на помойку. Специально ждал, когда с работы вернется побольше народу, и с наступлением сумерек тащил увесистые свертки полиэтилена. Демонстративно, чтобы все видели, все были в курсе – в такой-то квартире ремонт, мужик таскает осколки кирпичей, разбитые рамы, стекло и больше ничего. Ну а что ж еще, в самом деле?.. А батарею я, конечно, оставил. Чугунный радиатор – то, что нужно, чтобы моя куколка была при мне.

Комната напоминала теперь пустой аквариум – большое, без занавесок, окно, до краев наполненное сиреневыми сумерками, голубые, с серебристым отливом, обои на стенах, устеленный блестящим полиэтиленом пол. Чисто. Прохладно. Я постелил рядом с батареей старое байковое одеяло и поставил в угол музыкальный центр. Сюда я собирался запустить мою рыбку.

Алюминий, феррум, хром – их валентность равна трем.

* * *

Удивительно красивый почерк у моей Николь. Все аккуратно записывает в тетрадку, без помарок, с наклоном вправо. Все, что я ей говорю. Только не понимает ни бельмеса. Да я и сам уже не понимаю. Мои мысли – как черный пепел в черной бездне. В груди – жидкая горячая боль. Я уже по горло в зыбучих песках…

– Бабушку сегодня в больницу увезли. На скорой, – вдруг сообщает мне мой ангел.

– А что с ней? – шипит демон, едва не разорвав мне горло.

– Инсульт, – хмурит бровки.

Пытаюсь унять сорвавшееся с цепи сердце…

Сера, сера, сера – эс, тридцатидвухатомный вес…

Вроде стало полегче. За окном уже почти стемнело. Как всегда, Азотова – последняя на сегодня из «двоечников».

Я подвинул ей блюдо с выпечкой:

– Угощайся. Пряники ингибированные.

– Какие?! Может, имбирные? – хихикнула она.

– Может, и имбирные, – сказал я, взял с полки англо-русский политехнический словарь и с размаху ударил ее по затылку. Она ткнулась грудью в стол и уронила голову на раскрытую тетрадку.

Она быстро пришла в себя. Я едва успел заклеить ей скотчем рот. Дернулась… Руки закинуты над головой, привязаны к батарее. Достаточно высоко, чтобы не достать до пола, достаточно широко, чтобы не освободиться… Заскользила ногами по полиэтилену. Блузка выбилась из-под пояса, клетчатая юбка задралась… Смотрит на меня огромными карими глазами, не верит. Все еще не верит. Не верит даже тогда, когда я кладу руку ей на грудь, веду по животу, спускаюсь ниже, глажу худые ноги. Хмурит бровки…

Я медленно снял с нее белые трикотажные трусики и долго смотрел на небольшое устьице, мягкое и нежное, как ушко котенка. Наконец-то до нее дошло. Наконец-то я увидел ее слезы. Скривилась, скуксилась, силится крикнуть, брыкается. Я наотмашь ударил ее по щеке, потом разделся догола и включил музыку на полную громкость, чтобы заглушить крики. Мои крики.

* * *

Я с упоением погрузился в свои игры. Я с трудом всплывал со дна своей мечты, чтобы ответить на редкие телефонные звонки жены.

Моя Николь стучала пяткой по полу, когда хотела в туалет. Зажмуривала глаза и тоненько всхлипывала, когда я мыл ее. Сжималась, как креветка, когда я ночью ложился рядом, чтобы просто поспать с ней.

Выходные закончились, утром мне надо было идти на работу. Я мог бы ее связать, но это был все же риск. Мне нужна была ее полная неподвижность.

– Соляная кислота химически стабильна при соблюдении правил обращения, – говорил я, аккуратно ставя заполненную на две трети стеклянную банку на живот Николь. – Она относится к числу наиболее сильных кислот и химически весьма активна. Разрушает бумагу, дерево. Неограниченно растворяется в воде с выделением тепла… Это называется?.. Правильно. Экзотермический процесс. Реагирует почти со всеми металлами, щелочами и солями. При взаимодействии с сильными окислителями образуется хлор. Растворяет большинство металлов, кроме Aurum, Argentum, Platinum, Tantalum, Niobium и некоторых других, с выделением водорода. Со многими оксидами и гидроксидами металлов образует хлориды, выделяет свободные кислоты из таких солей, как фосфаты, силикаты, бораты и других…

Я взял в руки синий пластиковый пульверизатор, из которого жена брызгала на белье перед утюжкой.

– При контакте соляной кислоты с влажным воздухом образуется кислотный туман, который вызывает гиперемию кожи.

Я с улыбкой несколько раз нажал на пластиковый рычажок, выпустив под потолок быстрое мокрое облачко. Николь начала мелко дрожать. Банка на ее животе закачалась, жидкость забултыхалась, облизывая стенки в опасной близости от широкого горла.

– Замри, Азотова! – приказал я. – Мне нужно уйти. Не хочешь увидеть горячий клюквенный кисель из своих кишок – не двигайся.

С легким сердцем я тихо затворил за собой дверь спальни.

В школе, естественно, никто не обратил внимания на отсутствие одной из учениц. Двоечница-прогульщица – что в этом удивительного? Не ходит к бабке в больницу? Что с них взять, с отморозков, детишек современных? Да и бабка почти в себя не приходит, не сегодня завтра поди помрет…

* * *

Я играл с моей куколкой уже четыре дня. Я заводил ее снова и снова, как музыкальную шкатулку, не в силах бороться с необъяснимым влечением. Она утоляла мою жажду, но ненадолго. Пока я был дома, я не мог успокоиться, а на уроках думал, как в это время неподвижно плавает моя бледная, слабеющая рыбка в своем полиэтиленовом аквариуме.

Я летел домой, как на крыльях. Торопливо отпирая дверь, я вдруг почувствовал неладное. Так и есть – распростертая на полу, изогнувшись немыслимым образом, чтобы не опрокинуть банку, моя Николь дотянулась одной рукой до пола и скребла по нему отросшими ногтями. Немигающие стеклянные глаза уставились в потолок, из носа текло поверх куска скотча, залепляющего рот, до самого подбородка. Несколько слоев полиэтилена уже превратились в рваные белесые лохмотья. Она словно не замечала моего присутствия и продолжала свое бессмысленное, безумное занятие.

Я разозлился. Я рассвирепел. Непослушная девчонка, дрянная кукла!

Я вбежал в кухню и выхватил из ящика нож. Это был отменный нож. Я привез его когда-то из Японии. По лезвию вилась надпись черной латиницей: All stainless steel molybdenum vanadium. VERDUN. А потом – иероглиф «дзен».

Я вернулся в комнату к Николь и сжал ее запястье так, что затрещали косточки.

Чтобы не царапала полиэтилен своими ногтями! Чтобы, сука, не царапала… своими ногтями! Не царапала! Не царапала! Ногтями… своими… Не смела… сука… царапать!

Ее вой сквозь сомкнутые челюсти был прерывистым, утробным и перешел в лающее неистовство, когда она в беспамятстве начала брыкаться, и содержимое банки выплеснулось на живот и грудь. Прозрачные ручейки зазмеились по напряженным потным бокам и собрались в длинные лужицы вокруг корчащегося тела. Несколько капель попали мне на лицо.

– Двоечница! – рявкнул я. – Двоечница! Тупица! Слушать надо на уроках! Что учитель говорит! В банке – вода обыкновенная! Аш два о! Была б кислота – ты бы уже задохнулась от паров!

Я так расстроился, что даже не почувствовал возбуждения. Я кое-как перевязал ей руки и оставил лежать одну в темноте – растерзанную, окровавленную, одураченную.

* * *

Утром я решил не ходить на работу, позвонил, сказал, что заболел. Я не мог оставить Николь без присмотра, ведь фокус с кислотой уже не работал. А моя куколка достигла того уровня отчаяния, когда помутившийся рассудок приравнивает желание избавиться от мучений к желанию вырваться из реальности, из жизни.

Она совсем ослабла, ей было больно. А мне было стыдно за вчерашнее, за свою вспышку гнева. Я хотел загладить вину. Но, увидев, как она хмурит бровки, я снова погрузился в транс. Похоть выдирала мне хрящи и выворачивала мышцы внизу живота. Жар ее подмышек и запах крови заставляли хрипеть и морщиться. Я кусал ее за лицо, пока она сотрясалась в такт ударным волнам, которые я обрушивал на ее худенькое тело. Наконец знойный и мутный воздух вырвался из моих легких долгим воющим стоном, и я замер. Я еще долго лежал с ней рядом и гладил ее спутавшиеся волосы. Кажется, я потерял счет времени.

Она больше не шевелилась. Разум погас в ее глазах, она впала в неподвижную смертельную тоску. Она даже не дернулась, когда позвонили в дверь.

Доставили мой заказ – всякую экзотику из китайского ресторана. Набор палочек и соусов – на одного. Во всем нужно соблюдать осторожность.

Я хотел доставить моей куколке удовольствие, накормив вкусной едой. Я даже открыл бутылку дорогого вина. Я терпеливо показывал ей, как правильно держать палочки. Конечно, у нее ничего не получалось – может быть, из-за искалеченных пальцев, может быть, из-за того, что уже несколько часов она была мертва.

Купорос мой медный, почему ты бледный?

Зато теперь я мог снять скотч с ее рта. Нижняя челюсть тут же с тихим звуком немного опустилась, так что стал виден передний резец с отколотым кусочком. Я чуть не заплакал от благодарности за этот прощальный подарок. Я поцеловал ее в мягкие мокрые губы и стал пить вино. Просто сидел, держал ее за руку, пил вино и любовался своим сокровищем.

Отправляясь спать, я установил сплит-систему в режим максимального охлаждения.

* * *

Николь начали искать. Умерла бабка, и понадобились родственники. Тогда-то участковый и засуетился, увидев в огороде их дома сгоревшую без полива рассаду, разбитое окошко на веранде… Меня допрашивали дважды, как и всех остальных. Бесконечно задавали одни и те же вопросы. Я чуть не умер от скуки.

По дороге домой я предвкушал, как компенсирую себе потраченное время…

Моя куколка встретила меня уже раздетая, покорная, спокойная. Холодная, как лед, и готовая на все ради меня. Я порылся в ящичках туалетного столика жены, нашел кое-какую косметику… О, какой вульгарной она сделалась, моя Николь! Румяна маслянисто блестели на бледной коже, ресницы слиплись от туши, а губы хищно краснели, словно вымазанные устричным жиром. Я готов был молиться этому землянично пахнущему идолу. Это не я, это она играла со мной, а я брел за ней, как сомнамбула за лунным лучом, как моряк за сиреной. Я весь дрожал.

Окруженные догоревшими свечами, мы успокоились только под утро. Мне было жаль покидать ее, но все же я не мог спать в таком холоде. Едва остывал пот на моем возбужденном теле, в кожу как будто впивались ледяные иглы, а изо рта шел пар. Я плотно закрыл дверь спальни, забылся сном на пару часов, а потом выпил обжигающий кофе и отправился на работу.

* * *

Она подарила мне еще два дня, еще сорок пять часов, каждую минуту из которых я буду помнить всю свою жизнь.

Окислитель – грабитель…

Несмотря на жуткий холод, она, конечно, начала портиться. Сегодня был наш последний вечер. Нарумяненная и напудренная мертвая кожа тускло блестела в свете ароматической свечи, ее удушливый ванильный запах уже не перебивал отчетливый дух разложения. Я поужинал в ее молчаливом обществе, а когда начало смеркаться, туго запеленал ее в полиэтилен.

Она была теперь еще больше похожа на куклу. Не новую, бывшую в употреблении, использованную много раз. Сломанную. Она источала аромат отвергнутой святыни, гниющих мокрых цветов. Ее тело, затянутое в полиэтилен, было так обреченно соблазнительно, что я не удержался… Я терся пахом о полиэтиленовый кокон, пока мозг не засыпало золотой пылью. Я обнимал ее и всхлипывал, как младенец. Я был так счастлив…

Магний, кальций, цинк и барий – их валентность равна паре.

Я обернул свой драгоценный сверток старым байковым одеялом, служившим ей постелью, и добавил еще пару слоев оставшегося полиэтилена. Теперь это был просто аморфный пакет со строительным мусором. Мне стоило больших усилий вынести ее на плече из дома. Слава богу, в темноте никто бы не смог заметить градом катившийся с меня пот и дрожащие под тяжестью ноши колени. Впрочем, мне и не встретился никто из соседей, и я дошел до помойки, а потом, незаметно за деревьями вильнул в проулок к припаркованной заранее машине. Затолкал сверток в багажник и выехал на пустырь за частным сектором, к пологому берегу реки. Облив бензином мою куколку, я чиркнул спичкой.

Она сгорала, оплавляясь в полиэтилене, как букашка в янтаре. Божья коровка, улети на небо… Ну на что она сгодилась бы, если б не я? Что за жизнь ее ждала? Эта несчастная девочка стала незабываемым воспоминанием в моей жизни, яркой вспышкой наслаждения, запретным плодом, которым я полакомился. И я был бесконечно ей благодарен. Вряд ли кто-нибудь оценил бы ее так, как я. Я перевернул всю свою жизнь с ног на голову ради нее. Я уготовил ей лучшую участь из всех возможных и доступных ей вариантов… Прощай, моя Николь.

Медь и ртуть стоят отдельно – два, один попеременно.

Алюминий, бор и хром трехвалентными зовем.

* * *

Вернувшись домой, я сразу же снял с себя всю одежду и включил стиральную машинку. Нельзя оставлять даже малейшего намека на запах гари… Я принял душ и надел чистое белье, потом налил себе полный бокал вина, залпом выпил и прошел в спальню, опустевший аквариум. Включил свет, оглядел комнату… Проклятие! Пеленая мою куколку, торопясь насладиться ею в последний раз, я этого пятна не видел. Просто не обратил внимания… Теперь же в свете голой электрической лампочки на чистом сером линолеуме растянулась в издевательской ухмылке темная лужа запекшейся крови. Откуда? Неплотно прилегал друг к другу полиэтилен на стыках? Николь процарапала ногтями, и ее сок просочился сквозь незаметную дырку? А, неважно. Сейчас надо…

Тихий звук заставил меня вздрогнуть, сердце подскочило вверх и забилось в горле. Я ожидал услышать что угодно: телефонный звонок, полицейскую сирену, – но никак не щелканье замка и позвякивание ключей.

– Сюрпри-и-из! – Игривый голосок никак не вязался с цепким проверяющим взглядом жены, впившимся в меня на одну долгую секунду.

При иных обстоятельствах я бы рассмеялся над этой нелепой попыткой жены застать меня врасплох. Сейчас же я обливался холодным потом, стоя на пороге спальни, таращась на жену и пытаясь вычислить, когда я потерял счет времени настолько, чтобы прохлопать дату ее возвращения…

– Ты как раз вовремя! – Я нашел в себе силы выдавить улыбку. – Как добралась? Почему не позвонила? Я бы встретил.

– На такси доехала. – Она облегченно заулыбалась в ответ и вкатила в прихожую чемодан.

Убийство жены я отмел сразу. Она была нужна. Жена – это комфорт, статус, почти стопроцентное алиби. Что тогда? Я быстро осмотрел комнату. Ни одной тряпки… Как назло, на мне даже одежды не было, я стоял в одних трусах в проеме двери и пытался впопад отвечать на щебечущие реплики жены. Снять трусы, что ли, вытереть кровь?.. Нет. Даже если успею зашвырнуть их за батарею, такая нелепая обнаженка тут же насторожит жену. Уж очень это не в моем духе, я – ботан, яйцеголовый химик, тюха-матюха, учитель года, а уж никак не Аполлон-эксгибиционист…

Жена склонилась над вещами, взвизгнули «молнии» замков. Я сделал полшага в сторону, скрылся из поля зрения жены за дверным косяком, опустился на колени и принялся слизывать кровь с линолеума, начиная с самого края пятна и часто-часто смачивая язык слюной.

– Саша, угадай, что я привезла?! – крикнула жена, потроша чемоданное чрево.

Я торопливо сглотнул и, не меняя позы, откликнулся:

– Неужели ракушку?

Жена звонко рассмеялась. Я продолжал лизать соленую кровавую слизь, дурея от фантомного аромата Николь.

– Помнишь те ливанские кедры по дороге к пляжу? – продолжала трещать жена.

– Угу, – не прерывая своего занятия, я содрогался от проникающей в меня смердящей теплоты. Болезненная эрекция комкала мысли.

– Так вот… Я нашла шишку! Огромную спелую шишку с орешками! Она грохнулась прямо мне под ноги, несколько орешков вылетели, но остальные – все на месте. А запах! Кедровая смола… Да где же она?

Жена скреблась в чемодане, как жадная белка. В полуметре от нее я поглощал последнее напоминание о Николь. Край лакированной темной лужи широко улыбался мне опрокинутым полумесяцем, красным, как губы моей Николь. Моей маленькой мертвой куколки. Купорос мой медный…

Я боялся, что мой измученный язык слишком громко шуршит по линолеуму. Я боялся, что жена, отыскав треклятую шишку, впрыгнет в комнату в любой момент. Я боялся, что жить уже больше не смогу без этого восхитительного афродизиака, который я глотал, словно колючую проволоку. Я боялся, что очень скоро буду готов сделать что угодно за новую дозу…

– Нашла! – взвизгнула жена.

Я повалился навзничь на влажно поблескивающий, чисто вылизанный пол, обливаясь потом и утирая мокрой ладонью рот.

– Саша? Тебе плохо? – Она испуганно застыла, нависая надо мной и прижимая к груди большую коричневую шишку.

– Нет, дорогая, мне хорошо!

Я дернул ее за руку, поймал и прижал к себе.

– Ого! Кажется, кто-то по мне соскучился! – Жена кокетливо прищурилась и скользнула рукой к моему паху, одновременно целуя в губы. – Фу-у! Что за запах?

– Я сыр ел, с плесенью. Почищу зубы потом, ладно? – Я перекатился так, что жена теперь была подо мной, и качнулся бедрами навстречу ее ласкам.

Все у меня было хорошо. Все, все, все.


Маньяк № 9
Мария Артемьева
Нагльфар плывет

После смерти они вскроют мой череп и убедятся: одна его часть черная, высохшая и мертвая.

Бобби Джо Лонг

Когда я был маленький, мама говорила, что подглядывать нехорошо. Когда она читала мне сказки, там все персонажи, подглядывающие в окна или замочные скважины, как правило, оказывались негодяями. Или, во всяком случае, это были такие типы, от которых не ждут, чтобы они блеснули воспитанием.

Но дырка в стене – это ведь не замочная скважина, верно? И появилась она не по моей воле. Я о ней ничего не знал. Пока однажды случайно не проснулся среди ночи. В комнате что-то стукнуло – как будто задвинули ящик комода.

Это случилось через пару недель после того, как мы переехали.

Я еще не успел привыкнуть к своей новой комнате – к тому, какие тени и световые пятна рисуют ночью на занавесках фонари во дворе. Как хрипит радио от соседей сверху. Как булькает в тишине батарея отопления и гудят проезжающие вдали электрички.

Все было непривычно и незнакомо в новой квартире, и поэтому сон мой был чутким, звериным.

Услышав стук, я проснулся. В доме было тихо, но я не доверял этой тишине. Я лежал, прислушиваясь, и ждал.

Мальчишки во дворе рассказали мне, что до нас в этой квартире жила полоумная старуха. Всех, кто соглашался ее послушать, она запугивала историями о призраке, якобы навещавшем ее по ночам.

Когда бабку хватил удар, ее отвезли в больницу, и она умерла там. Ее родная дочь живет в другой стране и даже на похороны не смогла приехать. Она поручила какой-то юридической компании продать бабкино имущество.

Я так и думал, что с этой квартирой что-то не то. Понял сразу. Как только увидел комод в темной кладовке, расположенной в моей комнате. Нормальные люди не станут загромождать единственную кладовку огромным старым комодом. К чему он там? Его оттуда и не вытащить теперь. Разве только порубив топором в щепки.

Но парень-риелтор, который показывал нам эту квартиру, знай себе восхищался:

– Вы посмотрите, какая потрясающая мебель! Агенты предлагали выкинуть, но никто не решился. Ведь это настоящая редкость. Видите? Мореный дуб. Антиквариат.

Он гладил истертую полировку комода, напоминающую старческие морщины, и улыбался.

Меня это вгоняло в тоску: если комод ценный, то от него теперь не избавиться. И, отнимая у меня ровно половину кладовки, он недружелюбно намекал, что комната, собственно говоря, уже занята. Новичку вроде меня не светит обустроиться тут по своему вкусу. К счастью, внутри комода ничего не было, кроме пыльных пожелтевших газет.

– Положишь туда свои старые модели! – посоветовала мать.

Лет с пяти отец учил меня клеить модели кораблей, и это сделалось моим любимым занятием. Собственно говоря, ничто другое во всем мире меня пока не привлекало и не волновало.

Матери мое хобби не нравилось. Во-первых, потому, что оно перешло мне от отца. А во-вторых, она считала, что бессмысленно строить такие корабли, которые изредка плавают в ванне, а все остальное время – захламляют комнату.

– Неужели ты ни с чем не можешь расстаться из своей барахолки? – сказала мать. – Убери хотя бы то, чем редко пользуешься.

Я решил ее послушаться. Верхние ящики комода ссохлись, их деревянные стенки и дно растрескались и погнулись, зато нижний ящик выскочил легко. Я дернул его за ручки, и он вывалился на меня целиком. Изнутри пахнуло сыростью, холодом и плесенью. Положить туда мои кораблики – все равно что закопать их в могилу. Ну уж нет!

Я открыл старую коробку с безнадежно разбитыми пластмассовыми роботами, солдатиками, машинками и динозаврами. На что они мне? Сам не знаю. Но многое из этой «барахляндии» когда-то покупал мне отец.

Комод будет надежным местом упокоения для сломанных игрушек. Не раздумывая, я ссыпал их в нижний ящик.

* * *

– Мне совсем не нравится эта квартира, – сказал я матери. – Почему вообще мы должны уезжать?!

– Вырастешь – поймешь, – ответила мама. Она не смотрела мне в глаза, когда говорила это, а на ее щеках выступили красные пятна.

– Но ведь можно подождать, пока отец вернется из рейса. Он уже давно там. Значит, скоро будет в городе. Он бы помог нам…

– Максим, прекрати!

С тех пор как родители развелись, мама стала совершенно нетерпима. Если я заговаривал об отце, она обязательно перебивала меня, стараясь перевести тему. Просто затыкала рот.

Я понял, что она уже все решила насчет переезда, и мое дело теперь телячье. Не знаю, какая муха ее укусила вдруг, но я перестал спорить. Всякие споры со взрослыми чреваты неприятностями. Это я понял давно.

Думаю, ловкачи в той конторе, что сбагрила нам эту дешевую темноватую квартирку на первом этаже на окраине города, были просто счастливы. Мать так спешила разъехаться с отцом, что согласилась даже на высокие комиссионные агенту. Ей просто не терпелось смыться с прежнего насиженного места.

Но именно здесь, в новой квартире, мы с ней впервые крупно поссорились.

Помню, мама решила приготовить на ужин курицу в духовке. Курица – мое любимое блюдо.

Мама хотела порадовать меня. Но и я, и она слишком устали и перенервничали в тот день, так что веселого ужина не получилось.

Мать поела и встала, чтоб помыть тарелки. А я задумался о чем-то и, забывшись, принялся грызть ногти. Отгрызенные кусочки я аккуратно подсовывал под край своей тарелки, чтоб мать не заметила. Но она увидела и ударила меня по руке.

– Прекрати немедленно! – потребовала она. Обычно я слушаюсь, но тут обиделся.

– А тебе-то что?! – сказал я. И потянул руку ко рту – уже назло.

– Только слабоумные… идиоты, которые не умеют контролировать себя, обгрызают ногти. Не смей!

– Значит, я у тебя идиот. Слабоумный. Мои ногти. Хочу – и грызу!

– Что?! – Мать покраснела. Мне показалось, что я чую запах жженого волоса и слышу слабое потрескивание – она буквально электризовала воздух искрами ненависти, глядя на меня воспаленными злыми глазами. – Не смей грызть ногти и не смей грубить матери! – крикнула она в раздражении. Я еще ни разу не видел, чтобы она так злилась.

Это было обидно. И ведь она прекрасно знает, что привычка грызть ногти появилась у меня недавно. Я своими ушами слышал, как наша психологиня объясняла ей, что это – последствия стресса от развода родителей. «Неосознанная попытка вернуться в детство и защитить свой мир от потрясений». Я запомнил эти слова наизусть.

Набычившись, я сверлил мать взглядом, мысленно крича ей, чтобы она вспомнила, КТО НА САМОМ ДЕЛЕ ВИНОВАТ в том, что я грызу ногти. Не я! Мне хотелось, чтоб она опомнилась и проявила сочувствие. Но мать не пожелала.

– Вон из-за стола, – сказала она. Лицо ее сделалось серым и тусклым.

«Ну и пожалуйста!» – подумал я и громыхнул стулом, уходя с кухни. Мне многое хотелось сказать маме или даже прокричать. Но я ушел молча. Подумаешь!

Это было очень странное зрелище. Я лежал в темноте, замерев и прислушиваясь, как вдруг тоненький серебристый лучик вытянулся из стены справа от моей кровати, перерезал глыбу мрака посредине и ушел в стену слева.

Я страшно удивился.

Лучик, протянутый из одной стены в другую, был толщиной в нитку.

Я подумал, что все это бессмысленно и на самом деле я сплю. Сел, нащупал босой ногой тапочки на полу, встал и подошел к стене. Протянул руку в то место, откуда исходил серебристый луч, придавил его пальцем. Луч тут же пропал. Я убрал палец – и он появился снова.

Так я узнал, что в стене моей комнаты есть отверстие.

Я наблюдал, как сквозь дыру пробивается свет – с той стороны стены. Встав напротив луча и распластавшись щекой по стене, я заглянул внутрь.

Смотреть было ужасно неудобно. Не в том смысле, что я испытывал угрызения совести. Нет! Просто дыра в стене была так мала, что я почти ничего не мог разглядеть – лишь крохотный кусочек обоев в другой квартире: тусклые золотые квадратики на зеленом фоне.

Я ни о чем не думал и ничего не ждал, как вдруг чья-то тень проскочила мимо моего вытаращенного глаза, на мгновение перекрыв обзор. Это было неожиданно! Охнув, я отпрыгнул от стены. Возможно, существо за стенкой услышало мой крик. Потому что луч исчез.

Мне стало не по себе. Я вдруг представил, как чей-то глаз сверлит темноту, пытаясь, в свою очередь, разглядеть сквозь дыру меня.

Мне даже показалось, что кто-то дышит, тяжело, с присвистом и совсем рядом. Теряя тапочки, я бросился в кровать.

Натянул одеяло на самый нос и зарылся головой под подушку. Сердце бухало прямо в ребра. Хотелось позвать маму, но я боялся даже пискнуть, чтобы не привлечь к себе внимание того существа.

Не знаю, сколько я пролежал так, обливаясь потом в душной жаркой темноте под одеялом. Наверно, долго. Достаточно долго, чтобы заснуть…

Он выступил откуда-то из темноты: длинный, чудовищно худой человек со впалыми щеками. Он подошел к моей кровати. Я хотел заорать, вскочить – но все тело словно залило льдом. Я не мог пошевелиться. Только веки дрожали, трепыхались, как крылья пойманной бабочки в сачке.

Незнакомец наклонился ниже – я увидел его лицо, его мертвые желтые глаза и едва не задохнулся от ужаса. Я ждал, что он вот-вот коснется меня. Тонкие длинные руки с узловатыми пальцами, покрытые волдырями и серо-зеленой слизью, воткнутся под ребра железными крючьями, продавят мое тело, как гнилое яблоко, – и тогда я умру.

Я заорал и скатился с кровати. Очнулся на полу. Сквозь задернутые желтые занавески просвечивало яркое утреннее весеннее небо.

«Мама», – первое, о чем я вспомнил, проснувшись. Вскочил и, дрожа, побежал к ней. Хотел, чтоб она обняла меня. Как будто мне все еще пять лет.

Я нашел мать в ванной комнате. Бледная, встрепанная, она стояла в ночной рубашке перед зеркалом и стригла ногти. Глаза у нее припухли и покраснели.

– Ты что, сломала ноготь? – спросил я. – Ты плакала?

Мама вздрогнула. Глянула на меня, сдвинув брови. Странное у нее было лицо – будто она сомневается в чем-то. Или боится.

– Мам, ты чего? – спросил я.

Она прищурилась, положила ножницы на край раковины и показала мне руки с растопыренными пальцами: ее ногти, еще вчера красиво подпиленные, покрашенные вишневым лаком, были коротко и местами косо и неаккуратно обрезаны.

– Вот чего, – сказала она. И, нахмурившись, захлопнула перед моим носом дверь. – Иди одевайся! Я скоро выйду.

Я ничего не понял, но мать – человек упрямый. Если разговаривать не хочет, то и не станет, как ни проси.

* * *

Прежде чем отправиться в школу, я забежал в соседний подъезд. Именно там – я вычислил – находится квартира, имеющая общую стену с нашей. Первый этаж, с правой стороны от лифта, квартира номер…

На двери, обитой дерматином, никаких цифр не было. Но на соседней, обгорелой, мелом кто-то написал цифру 7. Значит, рядом шестая. Узкая полоска бумаги с круглой синей печатью была налеплена чуть выше ручки двери и такая же – ниже, под личинкой замка.

Вот это сюрприз! Я видел такое в детективных сериалах. Бумажная полоска означает, что шестая квартира опечатана, и никто не может попасть внутрь. А также и то, что никто живой не может существовать в запертой и опечатанной квартире!

Но ведь кто-то зажигал там ночью свет! И чью-то тень я видел сквозь дыру в стене. Уж это-то мне не приснилось и не померещилось? Странно.

* * *

Вечером я рассказал матери про свой кошмар. Описал ей, как выглядел тот худой мужик, который стоял, разглядывая меня, над моей постелью.

Мама выслушала меня. Подумала и, сощурившись, вдруг поинтересовалась невпопад: не вставал ли я ночью?

– Из комнаты никуда не выходил? – спросила она, как-то недоверчиво ко мне приглядываясь.

Я хмыкнул, пожал плечами.

– Нет. То есть я вставал. Но из комнаты не выходил. Это точно!

– А может, просто не помнишь, – тихо сказала мать. И помотала головой, как упрямый бычок. – Да нет! Ладно, Макс. Знаешь, мы с тобой ссорились…

– Я уже все забыл, – сказал я. Хотел ее порадовать.

Мама взглянула на меня. Лицо ее было очень серьезным.

– Ну да, – проговорила она. – Это хорошо. Но все-таки… Давай сходим завтра к психологу?

Вот уж чего мне не хотелось, так это тащиться к психологу на другой конец города. Просто жаль времени! Да и не нахожу я особого толку в скучных долгих беседах с пожилой тетенькой. Но мать так жадно ждала моего ответа, заглядывая мне в глаза… Я не хотел с ней ссориться опять.

– Ладно. Как скажешь, – кивнул я. – Завтра после трех? У меня шесть уроков по расписанию.

– Отлично. Я зайду за тобой, – сказала мать и улыбнулась.

Утром мы вместе вышли из дома – она проводила меня в школу, а сама пошла на остановку троллейбуса. Одно хорошо с этим переездом: в новом районе маме, по крайней мере, до работы ближе.

* * *

Наша психологиня всегда проводит сначала совместную беседу с нами обоими, а потом начинает допросы поодиночке. Свою порцию занудливых вопросов о моем отношении к тому или сему, о моих ощущениях, чувствах, состояниях и школьных оценках я честно вытерпел.

Хотя, признаться, все эти разговоры меня реально бесят. Но я сдержался – и был вознагражден: выгоняя меня в коридор для приватной беседы с моей матерью, психологиня не закрыла как следует дверь.

В коридоре никого, кроме меня, не было. Мы явились на прием последними. Так что я спокойно, без помех подслушал разговор в кабинете.

Нехорошо? Может быть. Но ведь это моя мама! Да к тому же и говорили они обо мне.

Оказывается, мать не ломала ноготь. Она проснулась утром и обнаружила, что часть ее великолепных ухоженных ногтей на обеих руках ночью… кто-то обрезал.

И она винит – кого бы вы думали? Меня.

– Днем я нашла ножницы в его комнате. Пока он был в школе. Они лежали на полу, под кроватью. Правда, обрезков ногтей я там не видела…

– Может, он их выкинул? – спросила психологиня. Голос у нее заскрипел вдруг, как расщепленный деревянный сучок. Мама помолчала и продолжила свою исповедь.

Оттого, что накануне мы с ней поругались из-за ногтей, мать вообразила: это я изобрел такой варварский способ ей отомстить.

А потом пудрил мозги себе и ей, рассказывая сказочку о ночном госте, который якобы явился мне в кошмаре. Хотел напугать?

Надо отдать справедливость маме: она не была уверена в порочности сына. Нет. Она искала, чем можно оправдать болезненное поведение травмированного жизнью несчастного подростка. Она даже думала, что я мог срезать ее ногти, расхаживая во сне, как какой-нибудь гребаный лунатик.

– Макс был всегда таким послушным, добрым мальчиком. И вдруг…

Психологиня, однако, струхнула. Она внезапно заявила, что обнаружила какие-то «признаки нестабильности» в моем состоянии, и начала трындеть, что с этого момента больше не может… Да нет – просто не имеет права взять на себя ответственность за такого пациента!

По ее мнению, все очень плохо. Мальчик – то есть я – в лучшем случае жертва галлюцинаций. А в худшем – «сознательно фантазирует, чтобы скрыть мотивы агрессии и склонность к садизму». По-любому у матери есть только один выход: немедленно бежать на прием к психиатру, чтобы он назначил соответствующие препараты, которые «помогут ребенку справиться с напряжением».

– Все подростки – существа эмоционально лабильные, они могут стремительно менять поведение, зачастую скрывая мотивы. А в вашем случае, учитывая привходящие обстоятельства… Я, безусловно, не хочу вас пугать, но, знаете, тут не стоит затягивать. Шизофренический тип… это такое дело. Если он из-за пустяка уже схватился за ножницы… – раздумчиво протянула психологиня.

Услышав это, мама расплакалась.

Мне захотелось прикончить психологиню. Вбежать в кабинет и настучать по тупой голове с крашеными волосами и замысловатой прической.

Я дико разозлился, но все же понимал, что должен держать себя в руках. Ведь на самом деле никакой я не агрессор и склонности к садизму у меня нет. Что бы там ни воображала эта бессовестная дурища.

Поэтому я придавил в себе злобу, дождался, пока мать выйдет из кабинета, и даже сделал вид, что не замечаю ее покрасневших глаз. Раз уж мама хочет притворяться, что все в порядке, – отлично, я ей подыграю.

По пути домой мне вдруг стало интересно: а куда взаправду подевались обрезки маминых ногтей? Я сообразил, что у мамы не было времени обыскать как следует дом. А ведь эти обрезки – не выдумка, а физически существующая где-то улика.

Значит, надо хорошенько поискать, докопаться до правды.

* * *

Но поисками заняться не довелось.

Оказалось, мать позвала к нам в гости – как она выразилась, «на новоселье» – своего приятеля, Андрея Петровича.

Этот ее приятель навещал нас не так чтобы часто, но страшно мне не нравился. Я предпочел бы никогда его не видеть. Во-первых, пьющий. Во-вторых – мент. Как мне кажется, мама могла бы найти себе компанию и получше.

За ужином я сидел как на иголках, косясь на «дядю Андрея», – он давно велел мне называть его дядей, и я мысленно окрестил его «дядюшка Скрудж», потому что какой из него дядя?

Но жмот он был, точно, первостатейный. Всегда приходил к нам в дом с пустыми руками. Ни разу даже цветов не принес. Ни одной занюханной ромашки.

Противно было наблюдать, как он обливался потом, придумывая какие-нибудь специальные наводящие вопросы, чтобы меня расшевелить. Наладить, как говорят школьные училки, контакт с ребенком. В разговоры со мной он лез, разумеется, не из интереса ко мне, а только чтоб угодить матери. Пустить ей пыль в глаза.

Я отвечал ему односложно, а потом врубил телик: посмотреть передачу по «Дискавери» про то, как в Средние века делали корабли. Я люблю про корабли.

Но матери это не понравилось. Она выключила телевизор и отправила меня в мою комнату:

– Иди лучше спать. А то ты постоянно не высыпаешься.

Я разозлился, но ушел. Спать, конечно, не лег. Вместо этого встал возле двери и подслушал их разговор.

Даже если обе двери – и моя, и кухонная – плотно закрыты, каждое слово слышно так, словно его произносят прямо в твоей голове. Уж такая в этой новой квартире отвратительная акустика.

Мать начала жаловаться менту на мое поведение. Рассказала, как мы навещали психологиню. «Дядюшка Скрудж» сейчас же посоветовал матери поскорее отвести меня к психиатру. Мать вздохнула:

– Я заранее знаю, что скажет психиатр. Скажет – пусть ложится в больницу, мы его понаблюдаем. Они иначе не работают! А уж когда Макс попадет туда, диагноз ему обеспечен по-любому. Уж что-нибудь да нарисуют. Они так устроены. Такое у них мышление, у этих специалистов. Ты-то знаешь это, Андрей!

– Марина, зная, кто отец твоего парня…

– Андрей, не надо. Пойми – ведь это психушка! Клеймо на всю жизнь. И представь, как там обращаются с пациентами, – сделав долгую паузу, сказала мать. – Макс добрый мальчик. Он всегда был тихим, послушным. Ну грызет ногти. Ну нагрубил разок… Ножницы взял… Другие подростки в его возрасте вообще бог знает что вытворяют!

Ага! Значит, ей не так уж и наплевать на меня? Я порадовался.

Но «Скрудж» давил свое:

– Не преувеличивай, Марина! Психушка – больница. Такая же, как и все остальные. А тебе надо хотя бы немного отдохнуть от этого мальчишки. Ты посмотри на себя, как ты извелась с ним – за последний год состарилась лет на десять!

Хорошенькие у матери друзья, ничего не скажешь!

Я испугался, что, если подслушаю еще что-нибудь в этом духе – не удержусь: выскочу из комнаты и скажу прямо в лицо этому козлу, какой он козел и сволочь.

Я отошел подальше от двери, взял в руки книгу «Парусные корабли Западной Европы. Моделирование» (ее когда-то подарил мне отец) и сел читать. Чего бы я не отдал за то, чтобы отец был теперь рядом! Все свои корабли отдал бы. И старые, и новые. Даже самые любимые.

Я бросил книгу и лег на кровать не раздеваясь, поверх одеяла. Спать я не собирался – думал просто дождаться момента, когда этот «дядюшка Скрудж» уберется из нашей квартиры. Я хотел поговорить по душам с мамой.

* * *

Кажется, я только на секунду прикрыл глаза, и в комнате что-то стукнуло. Мне даже почудилось, что я видел собственными глазами, как нижний ящик комода захлопнулся сам по себе.

Скорее всего, это был сон.

Открыв глаза, я уперся взглядом в темноту, в которой, разумеется, никакого комода было не разглядеть. Но вскоре от стены до стены протянулся снова серебряный луч.

Я встал с постели и заглянул в дыру.

За стеной стоял человек.

Он стоял посреди комнаты спиной ко мне, сильно ссутулившись, и чавкал. Омерзительный звук. От него меня прошиб пот и едва не затошнило.

Я хотел уйти, но тот урод развернулся, и я увидел, что он глодает собственные ногти. Сплевывая отгрызенное в кулак. В точности как я это делаю.

Наверное, в тот миг я впервые испытал к нему что-то вроде симпатии, смешанной с жалостью и сочувствием. Ведь это не бывает просто так. У него душевная травма. Он пытается защитить свой мир.

Человек поднял голову, и я увидел темное, худое лицо со впалыми, ссохшимися щеками древней мумии.

Сама тьма таращилась на меня черными ночными глазами. Грызун стоял против света, лучи обрисовывали его контур, скользя по краю. Но вот он повернулся, и что-то сверкнуло красным, как зрачки собаки в темноте. Его глаза.

Влажный блеск на краешке искривленной губы – это повисла слюна, когда он перестал обкусывать ногти и опустил вниз руки.

Ну уж теперь никто не скажет, что я – псих! Надо сейчас же показать жуткого типчика за стеной маме. Пусть полюбуется!

Не зажигая света, я кинулся через коридор.

Мама уже легла – электричество во всей квартире было погашено. Я распахнул дверь в ее комнату и… На фоне светлого квадрата окна на материной постели раскачивалась гигантская туша двухголового зверя. Увидев его, я заорал.

Зверь заорал тоже – и… распался на части. На тумбочке у постели зажегся ночник, и передо мной возникли из темноты вытаращенные, налитые кровью глаза «дядюшки Скруджа».

– Ты что, охренел, пацан?! – закричал он на меня. – Здоровый лоб, в спальню к матери лезешь!

– Андрей! – Мать села на кровати, укрывшись одеялом. Она была вся красная, и вид у нее был чудовищно виноватый. – Не кричи на него, Андрей. – А потом мне: – Макс, что ты хотел? Иди к себе, я сейчас приду.

Ее чуть хриплый голос дрожал и срывался, как у неумелого певца, который лажает ноты.

Я развернулся и ушел. Теперь понятно, почему мать так вела себя со мной. Почему не доверяла мне, как будто бы мы чужие друг другу. Ей было что от меня скрывать. Поэтому она считала, что и я что-то скрываю… Я удрал в свою комнату, накрылся одеялом и заплакал. Злость разбирала меня при мысли о моем детском испуге. «Любой нормальный человек давно бы просек, что эти двое спят вместе. И только доверчивый лопух, маменькин сынок вроде тебя, мог не сообразить такой простой вещи!.. Когда в нашем доме появился впервые этот „дружок Андрей“? Может быть, в том, что отец ушел от нас, есть и его вина? А главное – ее?»

Но я не мог всерьез поверить, что мать променяла бы отца на это двуногое животное. Хотя… Что я вообще знаю о своей матери? Безмозглый наивный сопляк.

Я злился, плакал, ругал себя и даже не заметил, как вцепился зубами в ногти на правой руке и зачавкал, словно голодная собака, обгрызая их до мякоти, до крови. Я как будто взбесился – мне было больно, но хотелось и вовсе себя изуродовать.

«Не грызи ногти, не грызи ногти», – повторял я про себя, хихикая, как придурок.

А потом вспомнил о том жутике за стеной. Луч давно погас, но, может быть, он не ушел еще?

А куда и как он может уходить из запертой квартиры? Это большой вопрос.

– Эй! Ты там? – Я подошел к стене, постучал костяшками, поскреб пальцами. Раз, другой. На третий он мне ответил.

Я слышал, как в кухне переругиваются мать со своим дружком-ментом, обсуждая, кто из них должен пойти и «все объяснить мальчику».

Пусть объяснят. Пусть попробуют, веселился я и все царапал стену, представляя, как тот, темный Грызун, отчаянно крутит башкой, разыскивая источник звука. Вот он раздувает ноздри, как хищник, чующий близкую добычу, вот кровь бесится и закипает в нем.

– Иди сюда, – шепнул я ему. – Давай!

Он отозвался каким-то утробным ворчанием.

Тогда я соорудил на постели валик из одежды, накрыл его одеялом, а сам забрался вниз, под кровать.

Я был готов его встретить. И даже не очень трусил. Я почему-то догадывался, что должно случиться. И просто не хотел этому мешать.

В коридоре зажегся свет. В мою дверь постучали, потом она приоткрылась, и я увидел Андрея Петровича – вернее, его силуэт. «Дядюшка Скрудж» просунул голову в мою комнату.

– Макс, ты спишь? – спросил он шепотом.

– Нет, – ответил я, стараясь не глядеть на свет. – Входите, поговорим. Только свет не включайте.

Я привык к темноте, и свет мог помешать мне. До боли напрягая глаза, я таращился на мрак в кладовке, где стоял комод. Я ждал. Только поэтому и смог заметить: нижний ящик комода отодвинулся, и оттуда полезло что-то вроде гигантской паучьей лапы – бледная, как лунный свет, тощая рука существа с обкусанными ногтями.

Ночной Грызун, подумал я. Наверное, стоит назвать его так.

Вслед за первой протиснулась и другая рука, с зажатыми в кулаке длинными ножницами. Кончики их блеснули, когда луч света прыгнул в комнату из коридора.

– Извини, парень, – сказал «Скрудж», протискиваясь в приоткрытую дверь. – Извини, что наорал на тебя. Послушай-ка…

Не знаю, какое у него в этот момент было лицо – должно быть, смущенное. Но меня не интересовали его чувства.

Зато любопытно было бы посмотреть, как перекосилась его физиономия, когда вместо мелкого и глупого пацаненка Макса он увидал перед собой то, что вовсе не ждал увидеть: длинную, щуплую, изуродованную постоянным голодом фигуру сумасшедшего Ночного Грызуна с занесенными для удара стальными ножницами.

Увы, я мог только услышать это: длинный комбинированный звук. Он состоял как бы из трех частей: энергичное и страшное «ХЭК» – слипшиеся в одно вдох убийцы и выдох жертвы; мокрый хлюпающий звук, с которым ножницы пронзили человеческое тело, содержащее в себе четыре части жидкостей против одной пятой мяса (да, да, об этом нам говорили в школе); и в конце – скрип кости, короткий, визгливый, подобный вскрику боли.

Сам мент закричать не успел.

Вместо него заорала мать. Она ждала в коридоре и прислушивалась, а потом заглянула в комнату – и взвыла, высоко, на одной ноте, как раненная кобелем сука.

– Мама, беги.

Я прошептал это скорее по привычке, потому что к этому мгновению уже отделил себя от происходящего и глядел на все как бы со стороны, расчленяя и раскладывая детали разодранной реальности по мысленным полочкам у себя в голове.

– Беги!

Конечно, она не смогла убежать далеко, потому что убийца был близко. Я зажал уши, отвернулся к стене и стал громко думать о чем-нибудь приятном из прежней жизни, когда отец еще был с нами. Как я и надеялся, мама продержалась недолго и очень скоро вернулась к нам с папой – совсем такая, как была раньше, какой я ее помнил.

И это было хорошо, потому что для счастья мне не хватало не каждого из них по отдельности, а именно обоих родителей вместе.

Детали конструктора интересны, потому что складываются в единое целое. И это помогает обрести целостность самому творцу. Странно. От кого же я это слышал? Неважно.

Убив всех, кого отыскал, Ночной Грызун потоптался, чавкая и раздраженно ворча, в коридоре. Потом успокоился. Вернулся в мою комнату, постоял опять над моей кроватью, пробормотал что-то невнятное и уполз за стену. Я слышал, как стукнул нижний ящик комода, когда он втянул его за собой.

Все-таки он ненормально худой и гибкий, этот Грызун. Не уверен, что мог бы вот так складываться в три погибели и лазить сквозь узкое пространство ящика. А вот Грызун просачивается. Свободно, словно тень.

Я стащил с постели одеяло, устроил под кроватью мягкое гнездо и продрых в нем шестнадцать часов подряд. Проснувшись вечером следующего дня, вызвал ментов и скорую.

Медики приехали быстрее, хотя они-то как раз меньше всего мне были нужны. Но раз уж приехали… Я попросил у молодого фельдшера анальгин, стоя в коридоре возле трупов матери и ее дружка-мента. Голова у меня раскалывалась от боли и от вони, которая потихоньку начала заполнять квартиру. Бактерии, участвующие в разложении органики, уже приступили к работе, и от моих мертвецов уже шел неприятный запах.

– У вас есть анальгин? – спросил я у фельдшера. Но тот, выкатив на меня круглые от ужаса зенки, заявил, что анальгин у него только в ампулах, для уколов, а никаких таблеток они с собой не возят.

– Жаль, – сказал я.

Медбрат уронил на пол свой чемоданчик и выскочил из квартиры, а фельдшер, хоть и трясся, нашел телефон и принялся звонить в полицию. Я сказал ему, что это не нужно, но он, конечно, меня не послушал.

Зато он честно посидел со мной, пока не приехали оперативники.

В маленькой квартирке сразу стало нестерпимо душно и тесно от большого количества народа – всякие там эксперты, криминалисты, следователи так и кишели на каждом дециметре площади.

Я подумал, что теперь у нас в доме почти так же, как в ящике комода.

Я рассказал полицейским все как было, без утайки: про дырку в стене, про кладовку и странную мебель внутри.

Они кинулись в мою комнату, обшарили ящики комода.

В верхних ничего не нашли, а в нижнем…

Они вынули его целиком и поставили на пол, чтобы мне было лучше видно.

– Что это такое, не знаешь? – покусывая губы, спросил меня следователь.

Я пожал плечами:

– Похоже на кораблик. Не знаю, откуда он тут взялся. Это не мой. Я сюда игрушки сломанные складывал. Солдатиков. Наверное, он их выкинул и положил сюда это…

– Кто – он?

– Не знаю. Грызун. Который живет за стенкой и лазит в мою комнату через комод. Я ж вам только что рассказывал.

Следователь посмотрел на меня, щурясь, как через прицел. Потом сделал знак оперативникам. Двое из них подошли и попытались вытащить комод из кладовки.

Конечно, им это не удалось.

А меня заинтересовал необычный кораблик. Очертаниями он напоминал драккар викингов и весь по корпусу был обклеен какими-то бледно-розовыми, белыми, сероватыми и синеватыми чешуйками с матовым блеском, вроде тусклого вытертого перламутра. Только по правому борту выделялись несколько ярких вишневых пятнышек.

Издалека смотрелось красиво, как ракушечный грот. Я видел такие, когда мы с отцом ездили отдыхать к Черному морю.

– Иван Палыч, подойдите-ка! – Следователь махнул рукой какому-то лысому дядьке. На нем был синий халат. Такие носят технички и трудовик в нашей школе.

Лысый подошел, вынул из кармана лупу и, присев на корточки, вгляделся в модель драккара.

Присвистнул.

– Что, оно?! – спросил следователь.

– Ногти, – подтвердил дядька в халате.

Все, кто был в комнате, скривились. На их кислых лицах было написано отвращение. А я вдруг вспомнил. Я ведь об этом читал!

– Это Нагльфар! – сказал я. – Корабль мертвых. Не слышали? Прежде чем наш мир окончательно загнется, Великий Волк Фенрир проглотит солнце, земля замерзнет, все реки и моря покроются льдом. И великаны начнут битву с богами. Они приплывут на корабле, построенном из ногтей мертвецов. Вот почему викинги стригли ногти умершим – чтобы подольше сохранить наш мир.

Я взял кораблик в руки – он оказался довольно тяжелый. Модель простая, но красивая. Хотя, конечно, от такой красоты веяло жутью. Сколько людей уничтожил Грызун, чтобы построить свою модель Корабля Мертвецов? Чего он хотел? Защитить свой мир? Или просто погубить чужие?

Я был так потрясен, что даже вспомнил и процитировал по памяти из «Прорицаний вёльвы»:

…тягостно в мире,
великий блуд,
век мечей и секир,
треснут щиты,
век бурь и волков
до гибели мира…
змей бьет о волны,
клекочет орел,
мертвых терзает…
Нагльфар плывет.[2]

– Что это? – спросил следователь, глядя на меня в замешательстве.

– Скандинавские саги, – ответил я, любуясь корабликом. Зачетная игрушка.

Все смотрели на меня и вздрогнули, когда их окликнули:

– Эй, там ничего нет!

Один из тех, кто пытался выломать комод из кладовки, доложил:

– Вытащить эту махину наружу нереально, но мы вынули ящики, сняли заднюю стенку и смотрите – тут ничего нет. Ничего!

В доказательство парень постучал костяшками пальцев по стене кладовки.

– Видите? Стена. Бетон.

– Нет есть! – возразил я. – В соседней квартире проверьте. До нас здесь старуха жила, она тоже про каких-то призраков рассказывала.

Все повернулись и как один уставились на меня.

– Мы это проверим, Макс, – сказал следователь. – Обязательно. А пока собирайся, поедем с нами.

– Вы что, не верите мне? – разозлился я. – Хорошо. Можете не верить. Но этот, Ночной Грызун… Он ведь останется там, за стенкой! Настоящий, взаправдашний. Он и дальше будет убивать и никогда не остановится. Нагльфар плывет… У мертвецов растут ногти… И вы ничего не сможете с этим поделать!

Я кричал, но они смотрели мимо меня и как будто не слышали.

Они просто отвернулись от меня. Все до единого.


Маньяк № 10
Дмитрий Тихонов
Свиноголовый

Я «Монстр» – «Вельзевул» – «Тучный бегимот». Я люблю охотиться. Рыскать по улицам в поисках честной добычи – вкусного мяса.

Дэвид Берковиц


(РАЗ)

Когда мир снаружи сужается до размеров крохотного освещенного пятачка под фонарем, а все остальное пространство занимает бездонное черное небо, кажется, что если открыть окно, то небо хлынет в комнату, затопит ее. Тебя вынесет наружу, в бескрайний океан пустоты, и ты сам станешь пустотой, и стенки твои треснут и рассыплются, и рыбки и водоросли выплывут из тебя наружу. Тогда, в самый последний момент, гаснущим рассудком поймешь, что ты – лишь средство, кисть, которой художник все это время писал нечто значительное и абсолютно бессмысленное.


(ДВА)

Я ненавижу пригородные электрички. Особенно зимой. В них тесно, холодно, воняет куртками и грязными носками. Меня мутит от окружающих, их унылых, ничего не выражающих лиц, разговоров, ухмылок, от их телефонов и планшетов, полных несусветной чуши. Сорок минут, проведенные в вагоне или тамбуре, становятся настоящей пыткой. Но я все равно езжу в электричках. Каждый день.

Это часть искупления.

Давным-давно, когда кошмар только начинался, я после каждого убийства обещал себе, что оно станет последним. Богу тоже обещал. Клялся остановиться, умолял пощадить, избавить, простить, дать сил. Ночи напролет давился на кухне слезами, боясь разбудить жену. Молитвы не помогали. Бог молчал, улыбаясь в бороду. И после пары месяцев изматывающего страха вновь наступал такой вечер, когда, выходя с работы, я всматривался в темноту наступающей ночи и понимал: вот оно, время. Пришло.

Мрак принимал меня, наполнял спокойствием, дарил уверенность. Пальцы смыкались на рукояти ножа, твердые и сухие, как кремень. Я держал в руках власть, нес ее через засыпающий город, и она раскаленным металлом пылала в моих венах – непреодолимая, невыносимая, страшнее гнева, настойчивей похоти. Перед ней оставалось лишь преклониться.

Я никогда не нападал на семьи, на детей или женщин.

Только мужчины. Одинокие. Бесполезные. Бессмысленные. У них был шанс остановить меня, пусть и совсем крохотный. Каждый раз я надеялся, что очередная жертва вовремя заметит угрозу, начнет сопротивляться, окажется сильнее и проворнее меня. Каждый раз я надеялся, что кому-то из них повезет.

Но финал всегда одинаков. Лезвие пронзает плоть, забирает жизнь, распахивает врата в небытие. Кровь капает на пол, и тело тяжело валится следом, словно пластмассовый манекен. Жизнь, всего пару минут назад уверенная в своей вечности, теперь растворяется, тает, судорожно подергивая конечностями. И в эти мгновения стальная колючая проволока, тянущаяся по моим венам, исчезает. Я снова становлюсь прежним собой, жалким, насмерть перепуганным человечком.

Дрожа от ужаса перед содеянным, я убегаю подворотнями, путаю следы, выбрасываю нож в мусорный бак, спускаюсь в метро и еду на вокзал, а оттуда на электричке – домой. Меня бьет озноб, пальцы, растерявшие всю твердость, трясутся, и остальные пассажиры смотрят с пренебрежением и опаской. Возможно, некоторые из них чувствуют смерть, видят ее в моем лице. Некоторые узнают: я не уверен, но кажется, будто иногда убитые едут вместе со мной. Стоят в другом конце вагона и смотрят оттуда черными, немигающими глазами. Следят. Ждут. Пока Свиноголовый рядом, они не тронут – попросту не посмеют.

Бог так и не ответил на мольбы. Вновь и вновь просыпалась во мне жажда убийства, вела по темным улицам, скрывала в тенях, заставляла сердце бешено колотиться в зверином предвкушении чужой смерти, вынуждала высматривать одиноких прохожих. Вновь и вновь, растерянный, сжигаемый заживо отвращением, я забивался в последнюю электричку, оглушенный, опустошенный, с трудом держащийся на ногах. Чуда не происходило. Душа моя не исцелялась от кошмарного недуга, небожители не спешили прекращать мучения ничтожного раба, чьими руками отныне водил дьявол. Я стал злом и, если верить древней мудрости, должен был пожирать самого себя.

Наверное, поэтому он и пришел.

Заканчивался ноябрь, по улицам уже вовсю развозило снежную кашу. От холодного ветра мерзли ладони, и паренек, которого я приглядел в круглосуточном магазине, постоянно ежился. Куртка у него была явно не по погоде. «Паренек» – это я так их всех называю, на самом деле ему было уже основательно за сорок, а в волосах хватало серебра. Он определенно собирался провести вечер в одиночестве: закупался дешевым пивом, пельменями, упаковками сушеных кальмаров. Куртка и мятые джинсы очевидно указывали на отсутствие спутницы жизни. То что нужно.

Я вышел следом за ним, остановился, чтобы зажечь сигарету и увеличить дистанцию между нами – так он не заподозрит, будто я его преследую. Кровь моя уже превратилась в сталь, и все действия были четкими, выверенными, не разбавленными ни единой каплей волнения или боязни.

Подошвы скользили на обледенелом тротуаре, вязли в рыхлом снегу. Улицы были пусты, только собаки крутились вокруг перевернутых мусорных баков. Снегопад усиливался, мир наполнялся ослепительным белым цветом, на фоне которого любое темное пятно, будь то стена дома или ствол дерева, казалось кощунством. Я почти не помню погони. Не помню, мимо чего мы проходили, куда сворачивали, попадался ли нам кто-нибудь по дороге. Когда лев преследует антилопу, он не озирается.

Но помню, как спустя десять минут несчастный лежал в нескольких шагах от своего подъезда, ноги его судорожно дергались в месиве из снега и грязи. Зря купленные продукты разлетелись в разные стороны, а из перерезанного горла силился выползти не то вопрос, не то крик о помощи.

Трясти меня начало только у вокзала. На негнущихся ногах я доковылял до электрички, зашел в последний вагон – пустой, если не считать пары молодых и сильно пьяных девушек в дальнем конце, – опустился на сиденье, прислонился лбом к холодному стеклу. Сталь плавилась.

Спустя вечность поезд тронулся. И вот тогда рядом раздались мягкие, тяжелые шаги, а потом кто-то большой опустился на сиденье рядом. Я обернулся и встретился взглядом со Свиноголовым.


(ТРИ)

Я был изначально пуст и неисправим. Я был целеустремленно тверд и неисповедим, как путь сошедшей с ума пули. Если вам доводилось теряться в темноте, то вы знаете, как тяжело вернуться обратно. Меня отговаривали и предостерегали, пытались помочь. Но я все равно шел – шел, чтобы снова увидеть и вспомнить, потому что начал уже забывать, как плакал мир. Да, однажды мне пришлось наблюдать это своими собственными глазами, но память недолговечна, память шутлива и легкомысленна, и доверять ей может лишь глупец. Поэтому и нужно было вновь…

Через мост вело две дороги: одна туда, а другая обратно, и в середине моста они пересекались – именно там я впервые заметил ее фигуру. Точно, вот оно, то самое место, такое узнаваемое, прежнее, единственное прежнее здесь. Все вокруг без перерыва меняется, стремится к чему-то, а оно – нет. Зачем? Его звездный час остался в прошлом, он случился несколько месяцев назад.

Была такая же холодная ночь, и фонарь плакал кислыми слезами, и ветер ласково гладил крыши домов, и бездонная небесная яма свирепо и беззвучно хохотала над нами. Я шел, опустив голову, спрятав руки в карманы, дрожа от холода и темных предчувствий, бормоча что-то несвязное и грозное, пытаясь понять, почему именно так, а не иначе.

Я перепрыгивал через лужи, в которых кривились изуродованные отражения мира, и не смотрел по сторонам. Это бесполезное и опасное занятие – смотреть по сторонам. Ничего нового все равно не найдешь, только испортишь себе настроение или на неприятности нарвешься. Наши улицы полны банальностей и облезлых стен, и мне всегда нравилось ходить по ним только ночью.

Не знаю, что заставило меня поднять голову, когда я подходил к мосту. Возможно, какой-то голос, глухой и искренно-истеричный, крикнул внутри меня «Смотри!», а может, я просто споткнулся, не помню, да это и неважно. Я все-таки поднял голову – и увидел на середине моста ее фигуру. И было в ней что-то от уже улетевших на юг птичьих стай, и от подкрадывающихся морозов, и от палой листвы, и от небесного смеха – она была слезой плачущего мира. Слезой, на мгновение застывшей на самом краю глаза, дрожащей перед тем, как покатиться вниз по щеке.

Наверное, мне нужно было крикнуть что-то предостерегающее, нужно было попытаться остановить ее, удержать, схватить за локоть в последний момент – я не успел даже подумать об этом. Я стоял как вкопанный и не мог оторвать взгляда от ее красоты, противоестественной, ошеломляющей, но мимолетной. Такая красота не существует дольше двух мгновений: первое мгновение дается ей, чтобы родиться, а второе – чтобы умереть. И вот в промежутке между ними мы замерли друг напротив друга, понимая, чем все закончится, но не в силах ничего исправить. Я не знаю, видела ли она меня, видела ли она хоть что-нибудь, кроме ждущей ее темноты, – временами кажется, будто ей хотелось что-то сказать мне, но иногда я совсем в этом не уверен.

А потом произошло закономерное и потому непоправимое. Она шагнула с моста в пространство и полетела вниз; как и всякой слезе, ей предстояло сорваться, скатиться по щеке, оставляя за собой мокрую дорожку. Река приняла ее беззвучно и с радостью, темная вода жадно проглотила тело, сделала вид, будто ничего не случилось.

Я перешел через мост, не вынимая из карманов рук. На другой стороне было то же самое – тротуары, фонари и афиши. Блестела мокрым асфальтом пустая дорога, где-то тяжело урчал грузовик, а в некоторых окнах уже горел свет. Ничто здесь не напоминало о плачущем мире. Ничто, кроме меня. А я уходил прочь и думал, как тяжело, наверное, быть миром, и как часто ему приходится плакать. Больше мне никогда не удавалось увидеть ее фигуру на середине моста.


(ЧЕТЫРЕ)

По его бело-розовой морде ползали мухи.

Он нагнулся ко мне и, с трудом открывая клыкастую пасть, прошептал:

– Азхаатот распял Иихсуса…


(ПЯТЬ)

Скрипя зубами и нервами, ты преодолеваешь последние ступени винтовой лестницы и оказываешься на площадке, венчающей маяк. Здесь совершенно пусто. Нет ни фонаря, ни фонарщика – только огромное, во все мироздание, звездное небо. Здесь нет музыки – только мягкая, изначальная тишина. И ты вдруг понимаешь, что так и должно быть, – музыка сталью звучала в тебе, призывая сюда, на самый верх мироздания, в точку отсчета. Тебе спокойно и немного смешно.

Ты видишь цепочку своих следов, ведущую к краю. Ступая след в след, подходишь и внимательно смотришь вдаль. Гладкая как зеркало равнина, простирающаяся во все стороны до самого горизонта. Этот маяк не для кораблей, он для живых душ. Вон они – темные силуэты, медленно бредущие по равнине к маяку. Каждый из них слышит предчувствие музыки в самом себе и идет сюда, чтобы воплотить это предчувствие в реальность. Кто-то так и не достигнет цели, кто-то справится с обитателями винтовой лестницы и, подобно тебе, поднимется на вершину, чтобы встретить самое главное испытание.

Ты киваешь им и делаешь шаг вперед, наружу.

Здесь, наверху, возможно все.


(Я)

теперь почти не страдаю. Больше не пожираю самого себя. Все уже сожрано. Он научил меня многим вещам, в том числе – бросать совести подачки. Символические наказания, символические благодеяния, символические искупления – ими так легко прикрыть обнаженный костяк души, с которого давно обглодано все мясо.

Я подаю нищим. Я помогаю старушкам перейти через дорогу. Я не пью водку. На работе меня ставят в пример остальным, а жена не может понять, почему вдруг ее благоверный стал так обходителен и внимателен.

Ответ прост. Я убиваю людей.

Жду их в подъездах, стоя с отсутствующим видом у лифта и разговаривая по телефону.

– Да, зай, все понял, так и сделаю.

– …

– Конечно, купил, не переживай.

– …

– Нет, зайцев не было, взял медвежонка. Но ведь ей все равно понравится, правда?

Они не способны настороженно относиться к человеку, болтающему по мобильнику об игрушечных зверушках. Они расслабляются. Они поворачиваются спиной. Они улыбаются, когда я в последнюю секунду запрыгиваю в лифт вслед за ними. Некоторые продолжают улыбаться, даже увидев нож. Правду говорят, первое впечатление всегда самое сильное.

Иногда, если все идет особенно хорошо, если удары ложатся легко и верно, если жертва, лишенная возможности кричать, еще может понимать происходящее, я наклоняюсь и прикладываю сотовый к ее уху, давая в последние секунды жизни услышать того, с кем я на самом деле говорил. Того, кто ждет их на другой стороне. Свиноголового.

Месяц назад я выбрался за город, в один из тех уютных, состоящих из не первой свежести деревянных домов небольших поселков, что вырастают на окраинах крупных городов, как опята на пнях.

Я пришел сюда пешком, отдохнул в небольшой березовой рощице, выбрался на главную улицу поселка. Здесь были не только симпатичные деревянные домики с палисадниками и неизменными алоэ на подоконниках. Кое-где, словно инопланетные монстры среди безобидных гномов, вздымались громадины современных красно-кирпичных двух– и трехэтажных коттеджей, отличающихся странной извращенной архитектурой и злобными черными собаками у дверей.

Дома тянулись с двух сторон вдоль вполне прилично заасфальтированной дороги. Меня почему-то беспокоили фонари. Их было много, но не хватало, чтобы осветить всю улицу, и на середине дороги я чувствовал себя вполне уверенно. Разбивать фонари не хотелось, это могло привлечь внимание, но, похоже, ничего другого не оставалось.

Потом раздались крики.

Гневно вопил неопрятного вида мужчина, стоящий перед дверью небольшого крашенного синей краской дома. Над дверью висел потухший фонарь.

Кричавший был сильно пьян. Его ощутимо покачивало, и он был вынужден опереться рукой о стену, чтобы сохранить хотя бы остатки равновесия. Другой рукой он долбил в дверь, сопровождая каждый удар громкой бранью:

– Твою мать, открывай, стерва поганая! Открывай, мразь!

Я, улыбаясь, направился к нему.

В это время рядом с дверью, в которую безуспешно стучал мужичонка, вдруг осветилось окно.

– Пошел отсюда, подонок! – раздался женский голос, наполненный безысходным отчаянием и злобой. – Не пущу!

Мужик свирепо захрипел:

– Открывай, сказал, сучара! Быстро! Убью падлу!!

В ответ раздалось:

– Иди отсюда! Не открою! Сам открывай, если сможешь, козел!

Мужик попытался было допрыгнуть до окна, но ему не удалось, более того, пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться на ногах после этой попытки. Некоторое время он очумело пошатывался, а потом снова заорал:

– Людка! Ты у меня это брось, а то ведь зашибу! Сама знаешь!

За окном ничего не менялось. Мужик подождал немного и снова принялся колотить в дверь, выкрикивая ругательства и угрозы.

Я подошел к нему сзади, легонько хлопнул по плечу:

– Здравствуйте.

Он перестал стучать, повернул голову, окинул меня тупым взглядом совершенно осоловевших глаз, пробормотал:

– Здорово.

– Что-нибудь стряслось? – как можно мягче спросил я.

– Да, едрить твою. Стряслось. Жена, сволочь, домой не пускает.

Я кивнул:

– Понимаю.

– Да ни хрена ты не понимаешь, – перебил мужик и ткнул меня рукой в грудь. – А ты кто такой, тля? Тебе-то чего здесь надо? А?

– Просто…

Он чуть качнулся и снова ткнул меня в грудь, на этот раз агрессивнее:

– Просто? Ни хрена не просто! Не надо учить! Это, твою мать, мой дом и моя жена, правильно?

– Правильно.

– Вот-вот, сука! Моя жена! Что хочу, то с ней и делаю, хоть убью! Хозяин, гля!

В подтверждение своих слов он стукнул себя кулаком в грудь, чуть не опрокинувшись на спину, и, убежденный в полной победе над неизвестным прохожим, продолжил штурмовать бедную дверь.

Тут я шагнул к нему, выхватывая тесак. Почуяв неладное, он обернулся, но широкое лезвие, описав в воздухе дугу, уже опускалось ему в основание шеи. Удар вышел удачным. Голова, глухо ударившись о деревянную стену, упала в траву, покрывавшую площадку перед дверью. Кровь широкой струей хлынула из страшной раны, заливая все вокруг. Я постучал во все еще светящееся окошко.

Из-за него донеслось грубое:

– Чего надо?

– Извините… Людмила, кажется? Вашему мужу плохо.

В окне возник темный силуэт. В голосе хозяйки теперь ясно сквозила тревога, смешанная с сомнением:

– Что такое? Что случилось?

Я макнул пальцы в расплывшуюся у ног темную лужу, выпрямился и сказал:

– Не знаю точно. У него кровь горлом пошла.

В подтверждение своих слов мазнул пальцами по стеклу, оставляя на нем кровавые полоски, и, не удержавшись, хихикнул.

Женщина за окном испуганно вскрикнула:

– О господи! Толя! Толенька!

Силуэт исчез. Быстрые шаги, скрип ступеней. Я поднял за волосы голову убитого, и в следующую секунду дверь открылась. На пороге стояла хозяйка – еще не старая полнеющая женщина в домашнем засаленном халате и бигуди. Расширенные от страха глаза ее в первый момент не различили ничего в темноте.

Я улыбался ей, протягивая вперед левой рукой голову мужа, а правой занося для удара окровавленный тесак. Несколько мгновений мы стояли в полной тишине друг напротив друга.

А когда она закричала, я ударил.


(ИДУ)

Время бессмертно. И поэтому так спешит, мчится вперед, кусает себя за край хвоста, сворачиваясь в идеальное кольцо, вращение которого доставляет нам столько хлопот. В который уже раз снег сошел, на город опустилась весна, заполнив улицы долгожданным теплом сбывающихся надежд. В такую пору пытаться усидеть дома – все равно, что разводить огонь трением. Глупо и бесполезно. Весна находилась с противоположной стороны оконного стекла, и пристальный взгляд ее выдержать было невозможно.

– Прогуляюсь, – сказал я себе вслух, голос мой болезненно отозвался в пустой квартире. – Недолго. Просто пройдусь.

Прихожая, ботинки, куртка, ключи. Серые ступени лестницы. Выйдя из подъезда, я с наслаждением вдохнул темноту – влажный запах земли и молодой листвы освежил мою голову, разбавил застоявшееся за день озеро мыслей. Майские ночи не бывают одинаковыми, каждая из них неповторима, но в городах все они состоят из победившей зелени, мягкой пустоты неба и отражений огней на асфальте. Только майская ночь не может уместиться в окне моей кухни. Я задрал голову. Вон оно. Такое же, как десятки вокруг. Может, это и не мое окно вовсе. Может, за ним сидит кто-то бесформенный и безликий, единственный обитатель собственного аквариума. Он смотрит оттуда, сверху, на меня и не понимает, зачем я нужен. И, криво ухмыляясь свиным рылом, прихлебывает остывший чай из кружки с почти стертым именем на боку.


(ИСКАТЬ)

В первую нашу встречу он объяснил мне, как все закончится. Сказал, что я пойму, когда наступит время выбирать финал. Так и случилось.

Весь день я промотался по городу, голодный, ни в чем не уверенный, скучный, как кусок мыла. Заходил в картинные галереи и смотрел на отражения чужих душ, развешанные по стенам. Забрел в исторический музей и внимательно изучал древние остатки чужих жизней. Гулял по магазинам, вглядывался в ряды консервных банок и лица хмурых продавцов. Зайцем ездил в общественном транспорте, равнодушно встречая истерически злобные взгляды кондукторов. И нигде не мог найти ответа. Я растворился в своем вопросе, сам вновь стал дрожащим и неуверенным, как невозможность найти единственно правильное решение, сам разделился на два пути, врос в землю указательным столбом на развилке меж двух дорог, ведущих в бесконечность. Одна из них была широкой и выложена ровным плотным камнем. Вторая – узенькая тропка, утонувшая в вонючей грязи, заросшая колючим кустарником. И я не мог даже понять, по какой из них придется идти, чтобы прекратиться.

Я был лишь столбом, к которому прибиты два замшелых деревянных указателя со стершимися короткими надписями. На меня садились вороны, на меня мочились собаки, я зарастал паутиной, а мальчишки вырезали на мне ругательства. Я покрывался трещинами, гнил под дождем, и муравьи прорыли во мне ходы, и птицы вили на мне гнезда – я был лишь столбом, лишь старым дорожным указателем. Но не в моих силах было остаться на этом перекрестке – надо было выбрать. Я шел по тротуару, а вокруг неспешно кружились в воздухе красно-желтые листья, равнодушные, как тупые автомобили на дороге, как нависающие над улицей громады домов. Они не могли ничего посоветовать, они просто падали, сорванные, уже умирающие. А убийца-ветер смущенно шептал что-то в остатках крон, и блеклые рваные тучи обнимали тусклое солнце, беспечно поднявшееся над тлеющим кострищем города. Побывав в каждом подвале, заглянув во все окна, глаза и лужи, я вернулся на вокзал и сел в электричку.

Азхаатот распял Иихсуса.

В этом все дело. Есть вещи, которые не исправить. Есть механизмы, которые не починить. Человек – как раз такой механизм. Когда что-то ломается, сколько ни склеивай, сколько ни сшивай, сколько ни заматывай изолентой, прежнего не вернуть. Надо выбрасывать.

Я проснулся в опустевшем вагоне. За окном нельзя было ничего различить, но электричка определенно не двигалась. Поднявшись, я медленно вышел в тамбур. Двери оказались распахнуты, а за ними находился самый обычный перрон, каких в пригородах многие десятки.

Ни единого человека, ни единого огонька. Пустота и тишина. Захлопнув с шипением двери за моей спиной, электричка умчалась в ночь. Я даже не обернулся. Она больше не имела значения. С этой станции мне уже не уехать. Конечная.

Темнота злорадно сжималась вокруг, от ее привычного дружелюбия не осталось и следа. Фонарь слабо помаргивал, бросая отсветы на часы, стрелки которых не двигались. Ветер легко сорвал объявление со стены, пронес его мимо, и удалось увидеть, что напечатанное на клочке бумаги не имело смысла – просто набор букв и цифр. Оглядевшись, я понял, что за пределами станции нет ничего, кроме ночи. Бутафория. Чтоб было где сойти с поезда.

– Привет участникам соревнований! – рявкнул голос, и я вздрогнул. – Физкульт-ура!

Он доносился из здания станции, откуда-то из-за стройного ряда турникетов. В нем хватало живой эмоциональности, но ее перекрывала явная машинная хрипотца. Это была запись.

– В здоровом теле – здоровый дух! – заявил голос и засмеялся.

Я пошел к его источнику. Страх легко покалывал сердце, словно перед экзаменом или свиданием. Происходящее само по себе не могло испугать меня, но вот то, к чему оно приведет, вызывало желание забиться в угол и заскулить. Впрочем, я давно к этому готовился.

– Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена! – надрывался невидимый оратор. – Главное не победа, а участие!

Я добрался до турникетов. Ни один из них не рискнул остановить меня.

Перед окошками касс стояло ржавое инвалидное кресло, к спинке которого длинными гвоздями был прибит полуразложившийся труп. Голова его запрокинулась назад, заплесневевшая кожа на щеках оказалась разрезана таким образом, чтобы не мешать нижней челюсти отвиснуть до самой груди. В расширенный таким образом провал рта был вставлен массивный диктофон, динамик которого и воспроизводил торжественную речь.

– Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья! – поделился мудростью мертвец.

Я согласно кивнул.

И в следующее мгновение увидел в стекле кассы отражение того, кто бесшумно подходил ко мне сзади. Массивный силуэт, рваное старое пальто, отвисшие уши на макушке, маленькие, близко посаженные глазки. Клыки. Клыки.

Клыки.

Он пришел выбросить пришедшее в негодность устройство. И можно было бежать, прятаться, скрываться, надеясь на чудо, умоляя о пощаде. А можно – развернуться и встретить судьбу лицом к лицу, не заботясь о том, что будет потом. Ведь результат неизвестен нам обоим: кто-то обретет инвалидное кресло и несколько толстых гвоздей, а кто-то – рваное пальто и рыло.

Азхаатот распял Иихсуса.

– Пусть победит сильнейший! – крикнул за спиной мертвец.


Маньяк № 11
Алексей Шолохов
В строгих традициях

Еду как-то в трамвае, смотрю – номер 52. Думаю – вот и у меня 52 трупа.

Андрей Чикатило

Лезвие топора блеснуло на солнце и со свистом опустилось на шею Сергея. Крови почти не было – Сергей умер еще вчера, а избавиться от тела у Светы времени не было. Как она и предполагала, с одного раза голову отсечь ей не удалось: лезвие застряло в позвонках. Света попыталась вытащить топор, но кости защемили металл и не хотели отдавать оружие. Света уперлась правой ногой в спину бывшего любовника и со всей силы дернула. Только сейчас она поняла, что заметание следов – труд не из легких. Но она была готова к нему. Света, если уж на то пошло, готова была искрошить в порошок этого ублюдка. Искрошить, а потом развеять по ветру.

Света замахнулась, и топор снова полетел к цели. Лезвие вошло в сантиметре от бурой раны. Сейчас Свете показалось, что топор вошел глубже, но шейные позвонки все равно держали голову. В этот раз грозное орудие вышло легче. Света перевела дыхание, замахнулась и ударила. Лезвие вошло точно во вторую рану. Голова вывернулась, но кожа не дала ей отвалиться. Света нагнулась и несколько раз провела по коже топором. Она взяла голову за каштановые волосы, повернула к себе лицом и посмотрела в прикрытые глаза. Ей показалось, что этот придурок вчера сломал себе шею, когда упал с лестницы. Нет, он и тут ее обманул. Если бы шейные позвонки были сломаны, разве она провозилась бы столько с головой? Обманщик. Света плюнула в лицо мертвой голове и бросила ее в подкопченную бочку для мусора.

Она провела рукой по лбу, оставив бордовый след. Посмотрела на обезглавленное тело и села на шины, сложенные друг на друга под кустом черноплодной рябины. Топора она так и не выпустила. Окровавленная рука даже вроде бы прилипла к топорищу, но Света не стала проверять. Снова посмотрела на труп. Он теперь никого не обманет. Света не чувствовала ни обиды, ни злости. Это-то и было самым странным – она не чувствовала вообще ничего. Только липкую рукоятку топора.

Все ведь шло хорошо. Сережа был внимательным, да и в постели если не бог, так его первый зам. Ни один мужчина до него не дарил ей столько удовольствия. Все было хорошо. Секс, подарки, а самое главное, он в ней души не чаял. Все испортили дети. Дети, дети, дети…

Света подошла к этому вопросу издалека. Расспросила о семье. Разумеется, о бывшей семье. Сергей не скрывал и рассказал, что да, мол, была жена, но развелся с ней пару лет назад и, как он видит теперь, не зря. Она помнила все слово в слово. Она помнила, в какой момент он улыбнулся, в какой расстегнул верхнюю пуговицу. Они тогда сидели в пиццерии, а там кондиционер сломался, что ли? Поэтому было невыносимо жарко. Он ей говорил о том, что первая жена не могла родить, и это стало одной из причин развода. Если честно, Света не понимала таких людей. Что значит «не могла родить» – не могла забеременеть? Не могла, не могла… Как ей говорила мама: а ты смоги. А ее мама знала, о чем говорила. Да Света и по себе знала – нужно просто захотеть.

Светлана хотела детей, и они у нее были. Именно дети так и смущали ее возлюбленных. Вот и Сергей, как только узнал о ее детях, занервничал, стал каким-то другим. Хотя нет, ни черта он другим не стал! Он показал свое истинное лицо, а до этого просто притворялся. Обманщик! Злость нахлынула новой волной, потопив разум. Света вскочила, замахнулась и опустила топор на руку Сергея чуть выше кисти. Лезвие не встретило сопротивление кости.

Она рубила и складывала куски в бочку. Если сначала ей показалось, что крови не было, то теперь она была везде. Ее джинсовый комбинезон, трава, земля вокруг были пропитаны кровью. Света устала. Она снова села на покрышки, чтобы перевести дух. Топор выпускать из рук не было никакого желания. Она очень хотела есть. Сейчас, глядя на куски мяса из бывшего ухажера, это особенно чувствовалось. Дети тоже голодные сидят целый день. Она им наказала не выходить из комнаты, поставила на детский столик тарелку с бутербродами и три кружки с чаем. Алешка – старший, не даст братикам проголодаться, пока мама тут прибирается.

– Они у меня славные, – обратилась Света к окровавленному обрубку у своих ног. – А ты нос воротил. Ты просто, подонок, никогда не любил детей!

Они встречались месяца два, прежде чем она пригласила его к себе. То есть конфетно-букетный период шел полным ходом, несмотря на то что она уступила ему уже на третьем свидании. Нет-нет, мама воспитывала ее в строгих традициях, но Света, преодолев третий десяток, вывела для себя простую формулу. Возраст делим на число ухажеров, возводим в степень привлекательности и умножаем на число браков. Все это, как ни странно, равно нулю. Причем, если продолжать в том же духе, с изменением возраста и привлекательности (понятное дело, не в лучшую сторону) вся ее жизнь будет стремиться к нулю, потому что в тридцать пять лет она не побывала замужем ни разу. Поэтому все эти «ни-ни до свадьбы» Светку не трогали. Она уже взрослая девочка и сама может решить, что, кому и когда давать. Но вот дала бы она ему прикоснуться к себе, знай о его истинном отношении к детям? Вряд ли. Она бы и близко подлеца не подпустила к себе.

Вчера он пригласил ее в ресторан, по меркам маленьких городков приличное заведение, а в общем, тот же фастфуд, только с официантами. Поужинав и навешав ей лапши о своей порядочности, он предложил поехать к нему. Как всегда, впрочем. Черт! Теперь это даже смешно. Он практически каждую встречу говорил ей, какой он добрый человек. Благо не опустился до историй о том, как он бабушку переводил через дорогу, снимал котенка с дерева, а вечером смотрел «Белый Бим Черное ухо» и плакал. Дура! Какая же она дура. Она верила ему. Да скажи он ей, что помогает со своей скромной зарплаты менеджера магазина стройматериалов детским домам, она бы поверила.

В общем, поели они вчера, поговорили ни о чем, и, как и каждое их свидание, Сергей захотел показать ей «чудесный фильм». В предыдущие вечера все шло по одному сценарию – оказавшись в его квартире, они в лучшем случае успевали увидеть финальные титры. Вчера Света решила изменить традициям и отложить «просмотр фильма» до завтра. А может, и не отложить, а просто перенести в ее дом. Он, кстати, согласился легко, паскудник.

Приехали они около десяти. Дети уже спали – свет в детской не горел. Алешка был ей настоящей опорой. Когда появились Борька и Ромка, Света думала, что не управится с тремя детьми, но Леша повел себя как настоящий мужчина. Забота о младших легла на его детские плечи. Он и кормил их, и укладывал спать, пока мама устраивала личную жизнь. Грубо, но, по сути, верно. Света была счастлива с тремя детьми, но для полного счастья ей не хватало мужчины, с которым она проживет до конца жизни. Дети вырастут и разъедутся, а она останется со своим мужчиной.

Вечер обещал быть приятным. Сережа все время шутил, не забывая подливать вина. А Света, улыбаясь скорее из вежливости, думала с чего начать. Впервые за вечер она пожалела, что дети спят. Сейчас их галдеж пошел бы ей на пользу. Шум из детской просто расставил бы все по своим местам. Она бы сейчас не сидела и не думала, как преподнести ему тот факт, что она является матерью-одиночкой троих прекрасных мальчиков.

Света поставила бокал с вином на столик и повернулась лицом к Сергею.

– Что? – Сергей прервал свой рассказ. – Что-то не так?

– Послушай, – начала она.

Она не думала, что будет так тяжело. На протяжении двух месяцев он ей твердил о любви к детям, о желании своих собственных. И вроде бы все нормально, все замечательно, просто нужно сказать, но желание иметь своих и принять чужих – это разные вещи. Вот что ее останавливало, вот что так мешало произнести: у меня есть дети.

– Продолжай, – настороженно предложил Сережа.

– Помнишь, ты говорил, что любишь детей?

Конечно, он это помнит! Черт! А как еще начать?

– Что? Конечно… – В его голосе уже не чувствовалась та уверенность, та бравада.

Как же она не поняла этого сразу! Тогда ей подумалось, что это замешательство от спиртного.

– Да, помню. Но к чему ты начала этот разговор?

Неужели не понятно?

– Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Он изменился в лице. Да, теперь она была уверена, что это не игра света. Он действительно выглядел удивленным, а еще – испуганным.

– Ты меня заинтриговала, – едва слышно произнес Сергей и пошел за ней.

Заинтриговала она его. Ублюдок! Он уже тогда задумал слинять. Света поверила ему и поэтому была слепа до самого конца.

Они поднялись на второй этаж и подошли к двери детской. Света улыбнулась ему, поднесла к губам указательный палец, а другой рукой толкнула дверь.

– Смотри.

Она не видела его лица, потому что смотрела на своих деток, мирно спящих в кроватках. Борька и Ромка спали на двухъярусной кровати у окна, Алеша – на диване «Малютке», раскладываемом только на ночь. Леша всегда спал беспокойно. Одеяло сбилось к стене, правая ножка свесилась с края. Света подошла и укрыла ребенка, повернулась к любовнику и вот тут впервые поняла: что-то не так. Сережа стоял в дверях.

– Проходи, – прошептала она, все еще улыбаясь. В тот момент она понимала его реакцию. Не каждому в двенадцать ночи посчастливится заиметь сразу троих сыновей. – Ну что с тобой, проходи. – Света подошла к Сергею и потянула за руку внутрь комнаты.

Он выдернул руку. Слишком резко, чтобы она этого не заметила.

– Кто это? – спросил он шепотом.

– Познакомься, это мои дети, – прошептала Света, все еще весело, но улыбка начала увядать.

– Почему ты мне ничего не сказала раньше?

Он укорял ее. Но в чем она виновата?

– Я тебе говорю сейчас, – будто в оправдание произнесла Света. – Какая разница – вчера, сегодня, завтра, ночью, днем? Ты что, любишь детей в какие-то определенные часы?

Ей хотелось плакать, но она держалась. Держалась, только лишь чтобы не разбудить детей.

– Да нет, что ты…

На секунду она снова ему поверила. Ублюдок смог ее обмануть еще раз.

– Я не об этом. Завтра встанут дети, а тут дядька чужой…

– Мы им скажем, что ты их папа.

– Вот! – едва не закричал Сергей. – Вот, – убавив громкость, произнес он. – Ты же не хочешь, чтобы папка появился перед детьми без гостинца.

– Да ну, они у меня неизбалованные. Обойдутся.

– Что ты такое говоришь, – он поцеловал ее в щечку и сделал шаг назад, к лестнице. – Я сейчас быстро в город, куплю что нужно. – Еще шаг назад. – Кстати, что они любят?

– Борька и Ромка «Твикс» любят, – улыбнулась Света. – Потому что там две палочки. А Лешенька – арахис в глазури.

– Во как? Я в детстве тоже его любил. Ну вот, я сейчас все куплю… – Еще один шаг. – И мигом назад.

Он почти добрался до лестницы, когда она все поняла.

– Ты не вернешься, да? – Света уже не шептала, но еще и не кричала. Она прикрыла дверь в детскую. – Вы все не возвращаетесь. – Она усмехнулась.

– Нет, что ты… Я хочу усыновить…

– Ты лжешь! – выкрикнула она, и он дернулся. – Ты всегда лгал мне!

Света двинулась к нему. Сергей напрягся и сделал еще один шаг, как потом оказалось, последний в своей жизни. Лестница в их доме никогда не нравилась Свете – слишком крутая. Она очень боялась за детей, но Бог миловал. Она даже хотела сделать детскую на первом этаже, но, когда от нее сбегал первый обманщик, она поняла – лестница эта им в наказание, кара паршивцам. Они все как один ломали себе шеи. Света оттаскивала их в огород под куст черноплодной рябины и оставляла до следующего дня. Ей нужно было подготовить топор… да и эмоционально восстановиться. Она не любила лжецов. Ублюдки!

Света вскочила со своего импровизированного стула и начала с остервенением бить топором в грудь, на которой еще пару дней назад она засыпала после умопомрачительного секса. Кровь брызгала во все стороны, а топор с чавканьем вонзал свое лезвие все глубже и глубже.

Наконец успокоившись, Света повернулась к дому. Ей показалось, что за ней наблюдают. Та часть огорода, где она рубила обманщиков, просматривалась только из дома, но там, кроме детей, никого не было. Она успокоилась, но топор все-таки спрятала за спину. Улыбнулась и помахала окровавленной рукой. В окне никого не было, но ей казалось, что на нее смотрит Лешенька. Она знала, что он ее не выдаст, потому что это все ради них.

Света засунула останки Сергея в бочку, запихнула между обрубками тела куски покрышек, положила наверх одну целую, облила все это бензином из алюминиевой канистры. Постояла какое-то время, молча, будто прощаясь, достала из заднего кармана каминные спички, подожгла одну и бросила в центр бочки. Огонь вспыхнул и заплясал веселыми языками, потрескивая и поднимая к синему небу черные клубы дыма.

* * *

Михаил Андреич докурил, затушил окурок о потрескавшуюся скамейку, бросил под ноги и для верности растер подошвой потрепанных калош. Сначала он почувствовал запах и только потом посмотрел на запад, на дом Подсвирихи. Черный столб дыма стоял в огороде бабки Марии – Светка жгла костер. Как Подсвириха померла, девка совсем плохая стала. Дед Михаил встал и, кряхтя, пошел к калитке.

– От Светки опять жених сбег, – с порога заявил Андреич свой супруге Валентине.

– Что, опять костры палит? – Бабка Валя накрывала на стол, поэтому даже не повернулась к мужу.

– Да. Снова резину жжет. Уже третий раз за этот год.

Андреич сел за стол и сложил руки перед собой.

– Беда, как мать померла, совсем Светка испортилась. Все женихов в дом тащит.

– Так если б не тащила, может, они и не сбегали бы, – сказал старик и помял левую руку. Кисть, вздувшаяся венами, ныла страшно. – А то поглядят на ее заскоки – и в калитку.

Бабка Валя поставила перед ним тарелку с макаронами, рядом положила вилку. Старик посмотрел на супругу.

– Слушай, а может, они и не сбегают никуда?

– Это что еще? – Валентина поставила на стол плетеную тарелку с нарезанным бородинским хлебом.

– А то! – Андреич взял кусок хлеба, разломил его и замер, будто что вспомнил. – Ты видела, как она топором машет?

Супруга мотнула головой.

– Вот то-то и оно. Она ж за день дров может всей деревне на зиму наготовить. Только щепки летят.

– Ну и что?

– Да и то, милая моя. Хочет сбежать женишок, а она его топориком по темечку. Потом в тушенку да детишкам своим скормит.

– Тьфу ты! – Валентина всплеснула руками. – Баламут! Я думала, он серьезно.

– Серьезней некуда, женщина. – Андреич улыбнулся, но через секунду сменил шутливый тон: – Я иногда думаю, может, Егорычу позвонить. Пусть наведет порядок на своем участке.

– Да ладно тебе, баламут. Что тут может участковый? Тут психиатр нужен. Совсем Машка дочери голову задурила. С детства с ней о сексе рассуждала. Мол, только после свадьбы, а если уж вышло, то чтоб после этого дети непременно. А сама, говорят, стерилизовать ее хотела. Как кошку.

– Дурдом. – Михаил Андреич помешал вилкой макароны. – Ну после такой копоти, – Андреич кивнул в сторону дома Подсвирихи, – можно ждать пополнения. Сколько их уже у нее?

Баба Валя пожала плечами:

– Кажется, трое. Первый – Алешка – сразу после смерти Машки появился.

– Ага. Значит, ждем пополнения, – серьезно произнес Андреич и принялся поедать макароны вприкуску с бородинским хлебом.

* * *

Света съездила в город и купила лысые покрышки в вулканизации, потому что вчера сожгла последние. Света где-то вычитала, что жар сгорающей резины уничтожает все следы. Хороший способ уничтожить то, что тебе не нужно, то, что отвернулось от тебя лишь потому, что Бог наградил тебя детьми. Нет, она не винила себя ни в чем. Мама могла бы гордиться ей. Света делала все, как она ее учила. Воспитание в строгих традициях принесло свои плоды. Если до свадьбы терпеть у Светы не получалось, то внебрачный секс, кроме удовольствия, дарил ей прекрасного ребенка. От каждого мужчины, с которым она переспала, у нее был сын. И Сергей не станет исключением.

Она с улыбкой на лице поднялась на второй этаж. Одной рукой толкнула дверь детской, а вторую спрятала за спиной. Света очень хотела порадовать детей сюрпризом. Мальчики сидели за круглым столиком в центре комнаты. Они рисовали. Они так хорошо рисовали, особенно Боренька.

– Мальчики, – улыбаясь, но со стальной ноткой в голосе, позвала Света. – Прошу минутку вашего внимания.

Когда внимание было обращено на нее, она улыбнулась еще шире и достала руку из-за спины.

– У нас пополнение, – провозгласила она. – Ну кто первый будет знакомиться с братиком?

Дети молчали. Широко открытые немигающие глаза без интереса следили за происходящим.

– Ну что такое? Вы стесняетесь? Ну хорошо, я помогу вам.

Она прошла к столику и усадила куклу с каштановыми волосами (точно такими, как и у папы) на свободный стул. Платье она предварительно сняла (не годится мальчишке ходить в девчачьих одежках) и надела на сына пошитые собственными руками шортики и футболку с вышивкой на груди.

– Ну вы тут знакомьтесь… Сережа хороший мальчик, как и вы, мои родные.

Она потрепала каждую куклу по курчавым волосикам, улыбнулась и пошла к двери. Обернулась. Куклы смотрели друг на друга пластмассовыми глазами.

– Алеша, как всегда – ты за старшего.

И уже от лестницы добавила:

– Обед через двадцать минут.


Маньяк № 12
Владимир Кузнецов
Шесть ликов Дхармапалы

Просто я по-другому воспринимаю эту жизнь. Все по-другому воспринимаю.

Анатолий Оноприенко

…который уже раз я вижу тебя и любуюсь тобой… бесконечно долго смотрю на твою таинственную строгую красоту, на твой горделивый девственный наряд. Ты все прежняя – задумчивая, молчаливая, прикрываешься сизой дымкой и двумя-тремя нежными тонкоперистыми облачками, стройно проносящимися над твоей могучей головой. Ламы ургинских монастырей свято охраняют твой чудный покров…

П. К. Козлов. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-хото

Георгий Филимонович Жданов, почетный член Императорского русского географического общества, доцент историко-филологического факультета Петербургского университета и действительный член Императорской Санкт-Петербургской академии наук, повел затекшими плечами и постарался выгнуть спину. Учитывая тот факт, что находился он в этот момент в седле неспешно шагающей низкорослой лошади, произвести сей маневр было нелегко. После нескольких часов конного перехода спина и плечи неизбежно затекали – что было отнюдь не самым плохим аспектом подобных поездок. И все же Жданов пребывал в прекрасном расположении духа. Положительно, эта экспедиция принесла немалую пользу его здоровью: свежий воздух, умеренные физические нагрузки, лишенный вредных излишеств рацион – все это действовало омолаживающе. Иной, обладая сложением и пребывая в возрасте Георгия Филимоновича, счел бы подобное предприятие тягостным и утомительным, но радость и воодушевление Жданова росли по мере его продвижения в неисследованные глубины востока.

Первым этапом путешествия, предпринятого Георгием Филимоновичем, была поездка в сердце Бурятии – расположенный за Байкалом Верхнеудинск. В городе отчетливо ощущались следы народных волнений 1905–1906 годов, приведшие к ряду казней и введению по всей области военного положения. Многочисленные городовые и казачьи патрули провожали Жданова пристальными взглядами, выражая явное недоверие столичному гостю; заборы пестрели обрывками листовок, тщательно приклеенных и так же тщательно сорванных. Город напоминал снаряженную мину, готовую взорваться от самого легкого прикосновения. Посему, встретившись с остальными участниками экспедиции, Жданов озвучил желание как можно скорее покинуть Верхнеудинск.

Следующим этапом стало конное путешествие в Кяхту – небольшое поселение, расположенное на границе с Монголией. Поскольку переход был сделан в самом преддверии зимы, путешественники испытали во время него некоторые неудобства. Седьмого декабря тысяча девятьсот седьмого года экспедиция, возглавляемая Петром Кузьмичом Козловым, в состав которой входил и Жданов, покинула пределы Российской империи, углубившись в бескрайнюю монгольскую степь. Одним из последних оплотов цивилизации на их пути должна была стать Урга – наполненная буддийской эзотерикой негласная столица кочевой Монголии, резиденция Богдо-гэгэнов – светлейших владык этого древнего и некогда могучего народа.

– Вы не находите, что сложившаяся между Россией и Монголией ситуация во многом символична? – спросил едущий рядом Петр Яковлевич Наплаков, топограф экспедиции.

– В чем, позвольте вас спросить? – Жданов одной рукой поправил меховой воротник шинели, прикрываясь от сильного встречного ветра, нещадно кусавшего лицо историка.

– Восемь веков назад монголы пришли на Русь, огнем и мечом намеренные покорить ее. Теперь мы, русские, приходим в Монголию…

– Позвольте заметить, делаем мы это не как завоеватели, но как товарищи, готовые к установлению добрососедских отношений.

– Как старшие товарищи, несомненно. Согласитесь, Георгий Филимонович, – Наплаков говорил отстраненно, но в голосе его все же ощущались нотки превосходства и национальной гордости, – ныне мы настолько же превосходим монголов, насколько они превосходили нас в Средневековье.

– И снова сомнительное утверждение, Петр Яковлевич, – покачал головой Жданов. – И в первой, и во второй его части. Не могу согласиться с тем, что монголы превосходили славян. Несомненно, они превзошли наших предков в ратном искусстве, но причиной тому была не слабость нашего народа и его владык, а разобщенность Руси в тот момент. Что касается дней сегодняшних, мне видится, что монгольский народ наделен особой мудростью, которая пока недоступна нам, славянам. Потребуются годы упорных исследований, чтобы по-настоящему проникнуть в ее тайны…

Наплаков собирался было возразить собеседнику, но ему помешал Аристарх Мадаев, ехавший во главе небольшой процессии путешественников.

– Впереди город! – Голос Мадаева, глубокий и зычный, заставил остальных поднять головы и пристально всмотреться в холодный, прозрачный воздух. Кяхтинский тракт, по которому двигалась экспедиция, спускался вниз по пологому склону, покрытому высохшей желтой травой, начисто лишенному кустарника и деревьев. Монгольская столица расположилась в низине, похожая на огромную подкову, примыкающую к серебристому изгибу спокойной реки, являя собой пестрое скопление монгольских юрт, русских изб и китайских фанз, щедро разбавленных разноцветными крышами храмов и кумирен, подобно стражам возвышавшихся над общей массой построек.

– Урга, – констатировал выехавший вперед Козлов. Широкое лицо его, с прямым носом и густыми черными усами, лицо потомственного белоруса, выражало сейчас присущие его народу спокойствие и рассудительность. Жданов питал к Петру Кузьмичу самое искреннее уважение, несмотря на то что разница в возрасте у них была крайне незначительна. Это объяснялось прежде всего преданностью Козлова своему делу и значительным вкладом, который принесла его предыдущая трехлетняя монголо-тибетская экспедиция, состоявшаяся на рубеже двух веков. Фанатичность, с которой этот человек отдавался исследованию Монголии и Тибета, иным могла показаться болезненной, но что касалось Жданова, то он целиком понимал и во многом даже разделял это чувство.

Георгий Филимонович кивнул, словно отвечая на замечание товарища. В присущей ему немногословной манере Петр Кузьмич обозначил, что переход от Кяхты до Урги, длиной более чем четыреста верст, успешно завершился. И хоть это было лишь началом их длительного пути, подобный факт не мог не воодушевлять.

В Урге экспедиция планировала остановиться на зимовку – российское консульство в городе позволяло сделать это без каких-либо затруднений. Семеро участников экспедиции, а также трое их спутников, направлявшихся непосредственно в Ургу, взбодрились. Начались оживленные обсуждения – большинство путешественников впервые были в этих краях. Несмотря на сильный холод и ветер, лошади, предчувствуя скорый отдых, без понуканий прибавили шагу, неся своих всадников к вожделенной цели.

– Так вот где нам придется провести ближайшие пару месяцев, – задумчиво произнес Наплаков.

Жданов кивнул:

– Не самое плохое место, смею вас заверить.

– Вы имеете в виду консульство?

– Нет, что вы. Я говорю о храмах города и дворце Богдо-гэгэна. Я много читал о них и с нетерпением жду шанса увидеть воочию.

Петр Яковлевич, по-видимому начисто лишенный пиетета перед монгольской культурой, промолчал.

Спустя всего час экспедиция въехала в Ургу. Составлявшие городское предместье юрты вскоре сменились многочисленными храмами, а одетые в халаты и меховые шапки простолюдины – степенными и молчаливыми ламами. Город казался застроенным без всякого плана: не было улиц, даже очевидных прямых направлений, постройки то ютились бок о бок, заставляя объезжать их по широкой дуге, то оставляли незанятыми значительные пространства, на которых беспрепятственно гулял суровый степной ветер.

Консульский поселок, русскую колонию в Урге, путешественники заметили сразу – точнее, заметили они разительно выделявшуюся на фоне остальных зданий православную церковь с выбеленными стенами и золоченой маковкой небольшой колокольни. Здание консульства, выстроенное в сдержанном классическом стиле, располагалось рядом.

Внутри путешественников встретил коллега Жданова, профессор Федор Ипполитович Щербатской. После формальных приветствий и краткого разговора с Козловым он распорядился об устройстве гостей. Когда Георгий Филимонович поравнялся с ним, профессор прищурился, а затем удивленно вскинул брови.

– Жданов? Любезный мой, ты ли это?

Георгий Филимонович улыбнулся.

– Я и есть. Признаться, с нетерпением ждал нашей встречи. Еще в Петербурге мне сообщили, что ты направлен в Ургу.

– Торчу здесь уже третий год, – посетовал Щербатской, – правда, мне грех жаловаться – материала для работы здесь столько, что жизни не хватит, даже чтобы все прочесть. Но ходят слухи, что вскоре меня таки отправят домой.

– Слухи? Ты говоришь загадками, Федя.

– Все потом. Располагайся, отдохни с дороги, а вечером я к тебе зайду. Пропустим по стаканчику, я тебе расскажу о здешних делах, а ты со мной домашними новостями поделишься.

– Было бы знатно. Только, боюсь, новостей у меня немного – сам, как только вернулся из Ташкента, так сразу к Петру Кузьмичу и напросился. В Петербурге всего неделю пробыл, и ту всю в сборах.

– Ни слова больше! Потом все расскажешь, Жорж. Ступай.

Распрощавшись со Щербатским, Жданов занялся обустройством своего нового жилища. Выделенные ему комнаты не отличались ни размером, ни роскошью обстановки: небольшая спальня с гардеробом и рабочий кабинет, всю меблировку которых составлял письменный стол, два кресла, кровать и пара шкафов. Впрочем, с момента отъезда из Верхнеудинска у Жданова не было более комфортных условий, так что жаловаться не приходилось.

Расположив багаж и переодевшись, Георгий Филимонович тщательно записал события трех последних дней в свой походный дневник. В пути не было решительно никакой возможности делать подробные заметки – лютый мороз отбивал всякую охоту снимать рукавицы даже в прогретой походной печкой палатке. Касательно же приезда в Ургу Жданов записал так:

«Как и ожидалось, в генеральном консульстве Российской империи я нашел давнего, еще со студенческих времен приятеля Федора Щербатского. Удивительно, что мы встретились здесь, за тысячи верст от Петербургского университета, где оба преподаем на одном и том же факультете. В студенческие годы нас связывала крепкая дружба, но по их завершении судьба наша и призвание раз за разом заставляли каждого следовать своим извилистым путем. Оттого, видимо, встреча наша произошла именно здесь, в месте, куда нас обоих привела страсть ученых и исследователей. С нетерпением ожидаю вечера, чтобы побеседовать с ним».

После обеда, который накрыли в столовой консульства, Жданов решил прогуляться. Его спутники после шести дней в седлах предпочли нуждам духовным телесные – иными словами, решили как следует отоспаться. Выяснив это еще за обедом, Георгий Филимонович намеревался совершить намеченный моцион в одиночку. К некоторому его удивлению, на выходе он обнаружил Щербатского, в сопровождении двух казаков намеревавшегося покинуть консульство.

– Узнаю тебя, Жорж, – приветствовал товарища Федор Ипполитович. – Мне стоило предположить, что твоя неугомонная натура не даст тебе ни минуты покоя.

– Само это место не располагает к праздности, – невозмутимо ответил Жданов, – к тому же, полагаю, у меня будет предостаточно времени для отдыха в последующие месяцы.

Щербатской улыбнулся.

– Ты думаешь? Признаюсь, я тоже полагал, что мое пребывание здесь будет спокойным и размеренным, но… – он сделал короткую паузу, бросив на Жданова понимающий взгляд, – как ты верно заметил, этот город не располагает к праздности. Скорее напротив – он требует действий.

Какое-то время он возился с застежками шубы, затем вдруг замер, посещенный неожиданной мыслью.

– К слову, Жорж, как твой монгольский?

– Сносно, – ответил Жданов и продолжил уже на языке степняков: – Не могу хвастать большим опытом, но со встречными пару раз беседовать пришлось. Выходило не так уж и плохо.

– Прекрасно, – улыбнулся Щербатской. – Я отправляюсь на встречу с Агваном Доржиевым. Между нами было договорено о двух визитерах, но Буда Рабданов, который должен был сопровождать меня – близкий друг и соратник Доржиева, к слову, – внезапно занемог.

– Ты, Федор Ипполитович, что-то недоговариваешь, – покачал головой Жданов. – Я хоть и не великий знаток этих краев, но о такой заметной личности, как Доржиев, само собой, наслышан. Во-первых, он прекрасно говорит по-русски. А во-вторых – к чему тебе брать с собой меня, человека несведущего в здешних делах? Неужто во всей колонии не нашлось никого более подходящего?

Щербатской сопровождал вопросы Георгия Филимоновича спокойными кивками.

– Ты все верно говоришь, Жорж. Мне нет причин что-то скрывать от тебя – из всех возможных спутников по-настоящему полезен мне мог быть только Рабданов. Но, поскольку ему сопровождать меня возможности нет, я уж было решил отправиться к Доржиеву сам-один. Тебя же я знаю как человека умного и проницательного, и встреча с такой незаурядной личностью, как Агван Лобсан, тебе наверняка будет интересна.

– И только ради моего интереса ты решил взять меня на эту встречу? – Жданов смотрел на товарища с явным недоверием. Федор Ипполитович пожал плечами:

– Как знать, как знать… В любом случае выбор за тобой.

– Змий, – хлопнув Щербатского по плечу, с улыбкой резюмировал Жданов. – Веди.

Выйдя из здания, товарищи двинулись по сложному пути в лабиринте ургских улиц меж монастырей и храмов.

– Удивительнейшее место, доложу я тебе, – говорил Федор Ипполитович. – По оценкам моих предшественников, сейчас в Урге проживает около двадцати пяти тысяч человек, из которых половина – ламы и иные лица, так или иначе причастные к культу. Поразительно! Можешь ли ты себе представить чтобы в Петербурге или в Москве половину населения составляли православные священники и чернецы?

Жданов кивнул, но от комментария воздержался.

– Таков феномен теократического государства, – продолжал Щербатской, – здесь духовенство заменяет собой аристократию, и я вижу в этом определенно положительный аспект. Вне всякого сомнения, человек остается человеком, сколь бы высоким духовным саном он ни был облечен, – и все же Богдо-гэгэн, далай-лама и панчен-лама связаны куда более прочными устоями религиозной морали, нежели европейские монархи.

– Неужто, Федор, ты предлагаешь вручить всю полноту власти московскому патриарху и Святейшему Синоду? – полушутя поинтересовался Жданов.

Товарищ его отрицательно мотнул головой:

– Ни в коем случае. Православие слишком долго существовало в тени и по милости власти светской, чтобы сегодня быть способным к самостоятельным действиям государственного масштаба. Нет, любезный мой Георгий Филимонович, каждый народ следует своим путем, и глупо рассчитывать на благоденствие и процветание, слепо копируя чужие порядки…

– Петр Великий не согласился бы с тобой.

– Ах, оставь. К чему сейчас эти отстраненные рассуждения? Как бы ни старался первый русский император обустроить Россию по образу и подобию немецких княжеств, все равно вышло не так. Тесно славянину немецкое платье. Да и азиатский халат не пришелся бы впору. Оставим этот разговор. Я хочу рассказать тебе о цели нашего визита.

– Как пожелаешь, – без колебаний согласился Жданов, – и какова же цель?

Щербатской снял рукавицу и потер раскрасневшиеся на морозе щеки.

– Если тебе доводилось слышать о Доржиеве, ты наверняка знаешь, какое положение он занимает.

– Буду признателен, если ты прояснишь это, – признался Жданов. – Поскольку знания мои об этом человеке ограничиваются газетными заметками времен его визита в Северную столицу и краткой беседой с поэтом Волошиным.

– Что ж, изволь, – кивнул Федор Ипполитович. – По возвращении Агвана Лобсана в Тибет далай-лама значительно возвышает его, возведя в третий чин старшего кхенпо. Это назначение дает Доржиеву право голоса во всех вопросах, как политических, так и религиозных. По сути, Агван становится первым министром далай-ламы, в его руках, в частности, находится тибетская казна.

– Гм… – Жданов задумчиво покачал головой, – признаться, я воспринимал его скорее как миссионера, несущего буддизм в Европу. Никогда бы не подумал, что этот человек настолько влиятелен.

– Полтора года назад он встречался с государем императором. Ты ведь понимаешь, что его величество едва ли дал бы аудиенцию простому миссионеру?

– Само собой, – кивнул Георгий Филимонович. – В Ургу, я полагаю, он перебрался вместе со своим господином?

– Именно так. После того как англичане вторглись в Тибет, винтовками и пулеметами решив навязать ему волю британской короны, далай-лама и его ближайшее окружение вынуждены были покинуть Лхасу. Сейчас ситуация складывается для них нелучшим образом: Британия и Китай давят на далай-ламу, вынуждая принять унизительное подчинение Тибета Циням. Доржиев заверил далай-ламу в том, что Российская империя окажет ему всестороннюю поддержку, – так бы и произошло, если бы не результаты Русско-японской войны, не самые лучшие для нас, как ты знаешь.

– И что теперь?

– Теперь? Доржиев рассчитывает, что русское правительство разрешит двору далай-ламы переселиться в Бурятию. Подобный ход позволит сильно изменить расстановку сил в Большой Игре, поскольку даст Российской империи довольно веские основания претендовать на присоединение Тибета. Само собой, Англия никогда этого не допустит, да и маньчжурская династия, правящая в Китае, всяко не обрадуется такому повороту. Сейчас, когда европейские державы уже вознамерились разделить Китай словно именинный пирог, можно было бы считать подобную просьбу со стороны далай-ламы подарком судьбы, но…

Щербатской прервался, задумчиво глядя прямо перед собой. Уже начинало смеркаться, и из-за стен храмов слышны стали странные, чуждые русскому уху песнопения. Низкие горловые звуки, монотонные и аритмичные, звучали в морозном воздухе вибрирующе-протяжно. Казалось, им не будет конца. Жданов попытался уловить настроение этих песен, но не почувствовал ничего – они были слишком чуждыми, чтобы проникнуться тем благоговением, какое испытывали местные монахи.

– Стараниями графа Полусахалинского на Певческом мосту считают, что империи стоит воздержаться от обострения отношений с Китаем. Они кормят меня (а я, в свою очередь, Доржиева) обтекаемыми заверениями о теплоте отношений и готовности к сотрудничеству. Между тем день ото дня становится яснее, что эти переговоры ни к чему не ведут.

Федор Ипполитович от столь внезапного откровения выглядел удрученным. Вероятно, находясь в узком кругу соотечественников, он не имел права и возможности поделиться с кем-то своими соображениями. Появление Жданова сильно подействовало на него – менее чем за час их беседы он раскрыл старому товарищу самую суть стоявшей перед ним проблемы. Георгий Филимонович, при всем своем желании, все же едва ли мог помочь другу.

– Так в чем же цель этой встречи? На ее проведении настоял Доржиев? – произнес он, желая отвлечь Щербатского.

Тот покачал головой:

– Нет. На встрече настоял я. Видишь ли, ситуация, и без того непростая, продолжает осложняться. Китай непрерывно шлет далай-ламе требования немедленно вернуться в Тибет, вдобавок оказывая давление на Богдо-гэгэна. До сих пор эти требования игнорировались, но в последний год отношения между двумя буддийскими лидерами стали, мягко говоря, натянутыми. Если далай-лама покинет Ургу, Россия лишится серьезного козыря в Большой Игре. Больше того – это повлияет на отношения с Китаем, значительно склонив его на сторону англичан.

– Значит, сейчас ты через Доржиева постараешься убедить далай-ламу не покидать Монголию?

– В общих чертах – да. Необходимо убедить его, что процесс переговоров не зашел в тупик. Но видит Бог, я и сам в это не слишком верю.

Наконец спутники вышли к массивному зданию с выбеленными стенами, судя по всему – монастырю. В его архитектуре преобладал тибетский стиль: многоярусные, будто составленные из кубиков разного размера здания, обилие золоченых декоративных элементов, коричневые горизонтальные полосы, обозначавшие границы секций, узкие окна и тонкие колонны портиков.

– Пришли, – резюмировал Федор Ипполитович. – Далай-лама со свитой разместился в этом монастыре.

– Насколько я понял, от меня требуется только молчать и слушать? – негромко спросил Жданов.

Щербатской кивнул:

– Точно так. Но слушать и смотреть очень внимательно. Я бы очень хотел узнать суждение человека стороннего, не проварившегося еще в этой похлебке.

Встретившие посетителей монахи, выслушав спокойное представление Федора Ипполитовича, провели их внутрь монастыря. Казаки из сопровождения остались на первом этаже, ученые же, сняв верхнюю одежду, поднялись по лестнице выше. Там, в небольшой комнате, украшенной золочеными щитами, бурханами разных размеров, лентами и свитками, их ожидал невысокий мужчина в просторном бордовом халате. Он сидел в традиционной для монгольских народов позе, поджав под себя ноги, сложив на груди спрятанные в просторные рукава халата ладони и выпрямив спину. Черты лица его были характерны для бурят: округлая форма, при этом – прямой нос и широко открытые карие глаза, только слегка раскосые. Темные волосы его были коротко острижены, а одежда лишена каких-либо украшений и излишеств. Он приветствовал вошедших, кивком указав на сиденья напротив него.

– Приветствую тебя, мой друг Федор, и прошу садиться.

Говорил Доржиев по-русски, довольно чисто и бегло.

– Я также приветствую тебя, кхенпо Агван, – ответил Щербатской, усаживаясь на одно из указанных хозяином мест. – Я не забыл своего обещания.

С этими словами он извлек из кармана мундира небольшой кисет. Лицо Доржиева тронула улыбка.

– Я благодарю тебя, друг мой. В западном мире много удивительных вещей, но кофе воистину занимает достойное место среди их сонма.

– Зерна прибыли к нам сегодня – как раз перед моим визитом. Я рад этому совпадению.

Доржиев позвонил в небольшой колокольчик. Спустя мгновение в дверях появился монах-прислужник.

– Принеси кувшин воды и глиняную посуду, которую я привез с Запада, – распорядился Доржиев на монгольском. – Пиал возьми по числу гостей.

Монах кивнул и исчез за дверями. Агван перевел взгляд на Щербатского.

– В последние дни ты выглядишь беспокойным, – заметил он. – Скажи, что случилось? Плохие новости от твоего владыки?

– Нет, – качнул головой Федор Ипполитович. – Новостей пока нет – ни плохих, ни хороших. Вероятно, письмо все еще в пути.

– Возможно. А где мой товарищ, Буда Рабданов?

– Буда занемог. Внезапная болезнь приковала его к постели.

– А кто пришел с тобой?

Щербатской бросил на Жданова короткий взгляд.

– Это мой старый товарищ. Мы обучались вместе. Его зовут Георгий.

– Я рад нашему знакомству, Георгий. Долго пробудете в Урге?

– До окончания зимы, – ответил Жданов с вежливым кивком головы. – После чего отправлюсь с моими товарищами в дальнейший путь.

– Вы – путешественник? – спросил Доржиев.

– Да. Я ученый, прибывший, чтобы узнать больше о здешней земле.

– Стремление к знанию – благородная черта, хоть и не всегда ведущая к просветлению. Пусть ваше путешествие будет удачным.

В комнату вошел служка. На подносе, который он держал перед собой, стояли три небольших глиняных чашки, мельница, кувшин и турка в небольшом поддоне с песком. Ее полированная ручка ловила блики зажженных свечей. Поставив поднос на столик перед Агваном, слуга отошел на несколько шагов и замер слева от выхода.

– Могу ли я просить тебя оказать мне честь в приготовлении этого напитка? – спросил Доржиев у Щербатского.

Федор Ипполитович с улыбкой кивнул.

– Почту за честь приготовить напиток для своего друга.

Раскрыв кисет, он пересыпал зерна в мельницу и принялся вращать рукоять, неспешно перетирая их.

– Значит, от твоих владык по-прежнему нет вестей? – спросил Доржиев, наблюдая за действиями Щербатского.

– Увы, – ответил тот, – дорога сюда далека, а сложные вопросы требуют размышлений, не более коротких, чем эта дорога.

– Почему ваш император не желает помогать далай-ламе? – Похоже, Агван Лобсан не намеревался говорить обиняками.

Федора Ипполитовича такой поворот врасплох не застал.

– Его величество не дал отрицательного ответа, – уклончиво сообщил он. – И все же вопрос переселения далай-ламы в Бурятию требует всестороннего рассмотрения.

Он пересыпал смолотые зерна в турку, залил их водой из кувшина и поставил на угли, тлевшие рядом в небольшой напольной жаровне.

– Россия не желает вступать в открытый спор с династией Цинь. Вопрос принятия далай-ламы прежде всего затронет интересы Англии, но Китай, опираясь на ее поддержку, также стремится к присоединению Тибета – во всяком случае, пока власть находится в руках императрицы Цыси.

Густой кофейный аромат наполнил комнату. Федор Ипполитович расставил чашки – две коричневые и одну с тонким узором по краю – и разлил напиток. Одну из простых чашек он передал Жданову, вторую взял сам. Доржиев взял третью. Едва слышно скрипнула дверь – вышел из комнаты слуга.

– Вдовствующая императрица не вечна. Когда она покинет этот мир для следующего перерождения, ее племянник вернет себе полноту власти, – заметил Агван, поднеся чашку к лицу и осторожно втянув ноздрями поднимающийся над ней пар.

– Досточтимый кхенпо, – вдруг подал голос Жданов, – не сочти дерзостью – ты не разрешишь мне взглянуть на твою чашку?

Щербатской бросил на товарища изумленный взгляд, Агван же, не показав ни лицом, ни жестами даже малейших признаков удивления, протянул чашу просящему.

– Не думал, что такая простая вещь может заинтересовать твоего друга, – обратился он к Федору, – ведь она родом из вашей земли.

Жданов принял чашку и, прежде чем Щербатской успел ответить на замечание собеседника, слегка покачнулся, будто потеряв равновесие, и уронил ее на пол. Кофе коричневым пятном растекся по ковру, тут же впитавшись в ворс.

– Я смиренно прошу простить меня, – Жданов низко наклонил голову, – мне следовало быть аккуратнее. Я приношу свои глубочайшие извинения и прошу принять взамен мою чашу. Еще раз прошу меня простить.

Щербатской наградил его взглядом, в котором одновременно читались недоумение и гнев. Доржиев коротко кивнул.

– Не стоит извиняться, – голос его оставался спокоен, но во взгляде промелькнула странная искра. – Всякий человек – пленник своего тела, и обрести над ним полную власть можно, лишь достигнув бодхичиты.

– Истинно так, – согласился Жданов, словно не заметив реакции своего товарища.

Дальнейшая беседа продлилась недолго. Спустя полчаса гости распрощались с хозяином и покинули территорию монастыря. Прощаясь, Доржиев пристально посмотрел Георгию Филимоновичу в глаза, словно задавая какой-то вопрос. Жданов, церемонно поклонившись, вышел.

Как только они оказались в коридоре, Щербатской остановился, развернувшись к товарищу и буравя его гневным взором:

– Жорж, изволь немедленно объясниться! Что за ребяческие выходки? Зачем тебе понадобилась чашка Агвана?

– Для того чтобы вылить ее содержимое, голубчик, – невозмутимо ответил Жданов.

Федор Ипполитович, заготовивший уже обвинительную речь, оборвался на полуслове, обескураженный таким ответом.

– Вылить? – переспросил он. – Но зачем?

– Затем, что в чашке был яд, Федор. – лицо Жданова разом утратило спокойную благодушность.

Щербатской нахмурился.

– Яд? С чего ты взял?

– Ты заметил слугу, который приносил сервиз?

– Не обратил особого внимания. Ты что, видел, как он подсыпал яд?

– Нет, к сожалению, нет. Но когда он подал сервиз и отступил – в тот момент он считал, что на него никто из нас не глядит, – лицо его исказила гримаса ненависти. А взгляд был обращен к Доржиеву.

– Гримаса? Жорж, помилуй, но разве это достаточное основание? Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что ты видел что-то подобное. Эти монахи – они приучены не выражать явных эмоций…

– Я знаю. Именно это меня и насторожило. А в последующие минуты настороженность моя переросла в подозрение. Ты ведь заметил, когда твой монашек покинул комнату?

– Не помню. А при чем здесь это?

– При том, что он стоял у дверей до тех пор, пока не убедился, что нужная чашка попала в руки Агвана Лобсана. Значит, яд был нанесен на ее стенки. И тогда я решил действовать.

Щербатской задумался.

– Погоди, Жорж, – сказал он, потерев большим и указательным пальцами лоб, – разве не проще было добавить яд в воду?

Жданов покачал головой:

– Нет. Целью отравителя был именно Доржиев. А мы должны были остаться в живых, дабы подозрение в убийстве пало на нас…

– Погоди-погоди… В этом случае всякие дальнейшие переговоры с далай-ламой наверняка прекратились бы! Эвона как! Но почему ты не сказал об этом сразу?

– А что, если я ошибся? – Георгий Филимонович невесело улыбнулся. – Здесь нет ни грамотного специалиста по отравлениям, ни химической лаборатории, которые смогли бы подтвердить наличие яда в чашке. Пусть уж лучше я останусь в памяти старшего кхенпо как неуклюжий растяпа, нежели как клеветник.

– И то правда. – Федор Ипполитович снова в задумчивости потер лоб. – И что же нам теперь надлежит предпринять?

– Ничего, я полагаю, – пожал плечами Жданов. – Но впредь быть настороже.

Они спустились на первый этаж с твердым намерением обсудить произошедшее в более подходящей обстановке. Планам этим помешало новое происшествие: по лестнице мимо них пробежал молодой монах, всем видом выражавший крайнюю растерянность и испуг.

Казаки встретили Щербатского и Жданова с не менее обескураженными физиономиями.

– Что стряслось? – без предисловий спросил Федор Ипполитович.

Один из казаков, по чину урядник, почесав в затылке, заявил:

– Да кто ж их поймет – все по-своему лопочут… Вродь как преставился кто-то…

– Вот ведь как, – досадливо пробормотал Федор Ипполитович. – Дурной знак. Не к добру… Старик, что ли, какой?

– Не думаю, – за урядника ответил Жданов. – Сдается мне, к новому перерождению отправился наш недавний знакомец…

– Говори яснее, Жорж, не до загадок сейчас… – начал было Щербатской, но внезапная догадка поразила его. – Ты думаешь?..

– Предполагаю, – кивнул Георгий Филимонович.

Сзади раздались чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, ученые увидели Доржиева вместе со встреченным ими на лестнице монахом.

– Простите, друзья, – сказал Агван сдержанно, – но в нашем доме случилось несчастье. Был убит мой слуга.

– Убит? – Щербатской, догадка которого оправдалась, разом осунулся. – Как это произошло?

– Я еще не знаю, – ответил Доржиев.

Неожиданно снова вмешался Жданов:

– Если досточтимый кхенпо позволит, мы бы могли осмотреть тело. Возможно, я или мой друг сможем помочь в поисках убийцы.

Агван снова бросил на Георгия Филимоновича короткий изучающий взгляд.

– Я готов принять любую помощь, – кивнул он. – Убийство в священном месте, а тем более там, где обитает далай-лама, – неслыханное святотатство. Виновный должен понести наказание в самый краткий срок.

Проследовав за Доржиевым и сопровождавшим его монахом, Щербатской и Жданов оказались у входа в небольшую келью в левом крыле здания. Обстановка здесь была предельно аскетичной: лежак, покрытый соломенной циновкой, стол, табурет, полка для свитков и письменных принадлежностей, небольшой запас свечей.

Убитый лежал на полу, лицом вверх. Судя по пятнам крови, его перевернули обнаружившие тело монахи. Нижняя половина лица несчастного была густо покрыта запекшейся кровью, во рту торчал грубый кляп из скомканной тряпки, а руки и ноги были перетянуты веревкой. Пятна крови также были видны на циновке, покрывавшей лежак.

– Это он, – произнес Агван на бурятском.

Щербатской кивнул, затем спросил Жданова:

– Как думаешь, Жорж, что за рану ему нанесли? Никогда не слышал, чтобы били в рот…

– Это не рана. – Георгий Филимонович осторожно склонился над умершим, кончиками пальцев вытащил изо рта его измочаленную зубами тряпку, заглянул внутрь, затем поддел прилипший к одежде небольшой квадрат бумаги. – Ему вырезали язык, – констатировал он, поднося найденный листок к свече, которую держал в руках один из монахов. На листке было выведено всего одно слово монгольским вертикальным письмом тодо-бичиг. – Что здесь написано? – вопрос этот Жданов задал Федору Ипполитовичу, но Доржиев ответил первым:

– Бегдзе. – Короткое монгольское слово прозвучало в повисшей тишине зловеще. – Скрытая кольчуга. Это имя древнего бога войны, одного из докшитов – ужасных палачей. Бегдзе – верховный покровитель и защитник далай-лам и панчен-лам.

– Благодарю, – кивнул Георгий Филимонович.

– Что вы узнали? – поинтересовался Федор Ипполитович, которому было явно не по себе в компании изувеченного трупа.

Жданов вместо ответа обратился к Агвану:

– Досточтимый кхенпо, давно ли вы были знакомы с этим человеком?

Тот еще раз внимательно посмотрел на погибшего, затем кивнул:

– Давно. С того дня, как далай-лама покинул Лхасу.

– Хорошо. – Лицо Жданова снова приобрело выражение расслабленного спокойствия. – Я благодарю досточтимого кхенпо за возможность осмотреть убитого. С вашего позволения, нам необходимо обдумать увиденное, прежде чем делать какие-то выводы. Вам же я смиренно советую спросить каждого монаха, который находился возле выходов с территории монастыря, кто покидал его в ближайшие час или два.

Доржиев кивнул. Вновь распрощавшись, русские наконец покинули монастырь Едва они вышли за пределы слышимости, Федор Ипполитович буквально набросился на Жданова:

– Жорж, изволь объясниться. Что за мистификация? Почему ты не рассказал Доржиеву о яде? Что за странные вопросы?

Георгий Филимонович поднял воротник шинели, защищаясь от порывов колючего ветра. Порывы эти доносили редкие удары монгольских колоколов. Звук их сильно отличался от звука колоколов русских – был он непродолжительным, фактически лишенным обертонов и вибрации, к которым привычен слух православных прихожан.

– Поспешные выводы, Федор, – вот чего надо бояться, – Жданов втянул голову в плечи и поглубже натянул свою бобровую шапку. – Дело это крайне необычное… Впрочем, стоило ли ждать иного, оказавшись в Урге?

– Лично я не вижу в нем ничего необычного. Какой-то заговорщик подкупил слугу, чтобы тот добавил в питье яд, а после, когда дело было сделано, избавился от него, дабы несчастный не проговорился.

Георгий Филимонович покачал головой.

– Здравое предположение, если не принимать во внимание некоторых особенностей. Предлагаю пока оставить эту тему – я предпочел бы продолжить ее, сидя у печки с чашкой горячего чаю. Здешняя погода, Федор, не слишком располагает к беседе.

– Твоя правда, Жорж, – согласился Щербатской, и остаток пути ученые проделали молча.

Вернувшись в консульство и наскоро переодевшись, они встретились в кабинете Федора Ипполитовича. В небольшом камине весело плясали язычки пламени, тихонько подвывал ветер в оконных щелях, но в комнате царил благостный, умиротворяющий покой, напрочь отбивавший охоту о чем-то всерьез беспокоиться. Ожидая, пока подадут чай, товарищи уселись у камина, протянув к огню озябшие ноги.

– И все же, возвращаясь к сегодняшнему происшествию, – завел разговор Щербатской, – я жду от тебя объяснений, Жорж.

– Увы, Федор, чтобы объясниться, необходимо видеть всю картину целиком, а этим я пока похвастаться не могу. Но кое-какие свои мыслишки по этому поводу таки озвучу. – Поерзав в кресле, Жданов выбрал позу поудобнее, вольготно откинувшись и разложив руки на подлокотниках. – Твоя гипотеза, друг мой, хотя и кажется наиболее логичной, не учитывает один важный факт, – произнес он рассудительно, достав из внутреннего кармана портсигар. Предложив папиросу Щербатскому, вежливо отказавшемуся, он закурил. – Ты присматривался к пятнам крови в келье?

– Признаюсь, я не стремился их особенно рассматривать. – На мгновение на лице Федора Ипполитовича проступило брезгливое выражение.

– Напрасно. По ним очень ясно можно различить, как умер этот несчастный. – Георгий Филимонович сделал глубокую затяжку, выпустив в потолок длинную струю дыма. – Изначально убийца расположил его на лежаке, где и произвел свою ужасную манипуляцию, оставив несчастного связанным. Само собой, смерть не наступила мгновенно. Кровь, обильно изливавшаяся из полученной раны, наполняла рот умирающего, грозя утопить его. Стремясь освободиться или же мучимый болью, он свалился с лежака на пол, где и скончался от кровопотери. Кляп к тому времени ему удалось разжевать – об этом говорит состояние тряпки и обилие крови на полу.

Щербатской, слушая рассказ Жданова, сильно побледнел.

– И что? – наконец спросил он, почти не разжимая губ.

– А то, что несчастный умирал довольно долго – часа два, не меньше. Это подтверждают и пятна на циновке – кровь там к нашему прибытию запеклась, а на полу же была относительно свежей.

– Избавь меня от этих ужасных подробностей, Жорж… – недовольно произнес Щербатской, но затем вдруг замер. – Погоди… Два часа? Выходит, что в тот момент, когда…

– Он уже истекал кровью в своей келье, – подытожил Георгий Филимонович, расправляя бакенбарды. – Так-то, голубчик мой, Федор Ипполитович. А ты говоришь, ничего необычного.

Щербатской задумался, по своему обыкновению потирая пальцами лоб.

– Что же это получается? Двойник?

– Очевидно. В пользу такой догадки говорит и то, что под личиной доверенного слуги убийца мог без лишних вопросов покинуть монастырь…

В дверь кабинета постучали.

– Федор Ипполитович, – раздалось из-за двери, – самовар-с, как заказывали.

– Входи, – бросил Щербатской небрежно, но, когда дверь открылась, удивленно воззрился на вошедшего. – Погоди-ка. А где Агафон?

Крепкий мужчина средних лет в простом сюртуке, державший перед собой пышущий паром самовар, пожал плечами.

– Запропал куда-то, Федор Ипполитыч. С утра его никто не видал. Комната его заперта, стучали – никто не отозвался. Вчера ушел небось к какой-нить Маруське в купеческом поселке, лишку поддал, а теперь болеет.

– Весь день?! – Недовольство Щербатского нашло выход. – Вот уж я ему задам, появится он только.

Слуга, не желая, как видно, попадать под горячую руку, поставил самовар на стол и, откланявшись, вышел. Федор достал из буфета две объемистые чашки и фарфоровую сахарницу.

– Совсем от рук отбились, – проворчал он, расставляя все на столе. Жданов словно не слышал его.

– Скажи, Федор, – вскинул он на товарища вдруг ставший туманным взгляд, – а что за хворь случилась с Будой Рабдановым?

Удивленный таким поворотом, Щербатской какое-то время медлил с ответом.

– Когда я навестил его утром, у него был сильный жар, к тому же расстроилось пищеварение…

– Вот оно как! А есть ли в консульстве медик?

– Само собой. Дашевич Аркадий Семеныч. Я направил его к больному еще утром…

– Нельзя терять ни минуты. – Георгий Филимонович резко поднялся со своего места, пыхнув папиросным дымом, словно паровоз. – Отведи меня к нему!

– К Рабданову?

– Да нет же! К медику твоему, Дашевичу.

– Жорж, ты опять принялся за свое! Я с места не двинусь, пока ты не объяснишь причин, по которым тебе нужно…

– Хорошо, голубчик мой, хорошо, – прервал его Жданов. – Два года назад я стал свидетелем случая, когда отравленного мышьяком человека приняли за больного холерой.

– Отравление… – Щербатской прикусил губу. – Ты считаешь, что пропажа Агафона…

– Сценарий один и тот же, без сомнения! От восточных отравителей, признаюсь, я ждал большей изобретательности…

– Погоди-погоди, теперь уж ты упускаешь важные детали, – Федор Ипполитович живо включился в игру ума, затеянную товарищем. – В то, что отравитель загримировался под слугу Доржиева, я могу поверить. Могу поверить и в то, что он сумел примерить личину Агафона. Но чтобы он одновременно мог сойти за монгола и русака – уволь, в это я никогда не поверю.

– И верно. – Жданов разом умерил свой порыв, снова опустившись в кресло. – Но все-таки пропажа слуги в русском консульстве, внезапная болезнь важного переговорщика – и все перед отравлением персоны еще более значимой… Эти события кажутся мне взаимосвязанными.

– Ну хорошо, – согласился Щербатской, – пойдем к Аркадию Семенычу. Думаю, от того, что мы справимся о здоровье Буды Рабданова, беды никому не будет.

Дашевича, коренастого, ширококостного мужчину, разменявшего недавно пятый десяток, товарищи обнаружили в небольшом лазарете, пристроенном к зданию консульства. Выйдя к гостям, вызванный одним из помощников, вид он имел крайне озабоченный.

– Что вам угодно, Федор Ипполитович? – спросил он ворчливо, тщательно вымыв руки и протерев их после того спиртом, распустившим по покою крепкий, щекочущий ноздри запах.

– Да вот, Аркадий Семенович, хотел справиться о здоровье Рабданова…

– Плохо, – отрезал медик, – черная оспа. Вы привиты, я надеюсь?

– Д-да, – запнувшись, ответил Щербатской.

Дашевич удовлетворенно кивнул.

– Вот и славно. А теперь, господа, прошу меня оставить. Состояние больного крайне тяжелое, а лечить его, без преувеличения, нечем. Прошу извинить.

Когда двери лазарета закрылись за ними, Федор Ипполитович обернулся к Жданову.

– Вот ведь напасть какая! – произнес он обеспокоенно. – Только этого нам и не хватало. Но один положительный момент тут все же есть – версия твоя не нашла подтверждения.

– Я бы не спешил с выводами, голубчик мой, – покачал головой Жданов. – А окажи-ка мне еще одну любезность: давай наведаемся в комнату твоего пропавшего Агафона.

Щербатской отрицательно покачал головой:

– Я бы и рад, Жорж, только ведь дверь заперта. Я через стены проходить не выучился еще.

– Напрасно, голубчик, напрасно. Чрезвычайно полезное умение, – улыбнулся Георгий Филимонович. – Но шутки в сторону. Мне нужно, чтобы замок на его двери вскрыли.

– В уме ли ты? – Щербатской шумно втянул воздух, вскинув брови. Кожа на гладко выбритой голове его при этом заметно сдвинулась.

Жданов пригладил бакенбарды, достал из портсигара новую папиросу.

– Выходки твои час от часу все сумасброднее становятся, Жорж.

Чиркнув спичкой, Георгий Филимонович раскурил папиросу.

– Как знаешь, Федор. Только попомни мое слово: за этим замком Агафон твой – мертвый лежит.

– Типун тебе на язык, – нахмурился Щербатской. – Нет, Жорж. Хочешь – обижайся, да только я тебе тут не помощник. Если так неймется, иди к консулу и расскажи все это ему.

– Эх, Федор! Нет в тебе азарта. – Жданова, похоже, резкий ответ товарища нисколько не расстроил. – Значит, пойду спать. Утро вечера мудренее. А заодно ужином озабочусь – вся эта суета нагоняет зверский аппетит.

– Если хочешь, – Щербатской выглядел несколько смущенным, видимо раскаиваясь в своей несдержанности, – я могу составить тебе компанию.

– Буду весьма рад, голубчик мой, Федор Ипполитович. Тем паче что я, признаться, не знаю даже, где мне этот самый ужин раздобыть.

Спустя полчаса, сидя друг напротив друга за небольшим столом в одной из комнат Щербатского, используемой им, как видно, именно в качестве столовой, товарищи оживленно обсуждали последние петербургские сплетни, привезенные Ждановым. Свежесть их, само собой, была сомнительна, но лишенный фактически всякой неформальной связи с Северной столицей Федор Ипполитович был рад и этому. Еда, которую подавали в консульстве, была незатейлива – щи да каша из привозных крупы и овощей да местная говядина и конина, жесткие, словно подметка. Чтобы скрасить скудность блюд, Щербатской поставил на стол небольшой графин водки из неприкосновенного запаса. Поставки в эти края были редки и нерегулярны, а спиртное в списки первой необходимости не входило. Оттого немногочисленные запасы его береглись для самых редких случаев.

– Что ты недоговариваешь, Жорж? – вдруг спросил Федор, резко меняя тему. Жданов вскинул бровь. – Нет, ты не гримасничай, я ведь тебя еще со студенческих лет помню. С чего ты взял, что Агафона убили? Ведь с Рабдановым не подтвердилось!

Жданов, усиленно пережевывая особенно жесткий кусок мяса, какое-то время не отвечал. Наконец расправившись с ним и вытерев губы салфеткой, он торжествующе улыбнулся:

– Значит, остался-таки юношеский запал в тебе, Федор. Это хорошо.

– Не ерничай, рассказывай давай. – Несколько выпитых рюмок расслабили Щербатского. Полные щеки его раскраснелись, а бритая голова покрылась испариной.

– Новых фактов не появилось, – заявил Жданов, назидательно подняв вилку с наколотым на нее куском соленой конины. – Но и старая гипотеза от того не распалась.

– Это почему? – удивился Федор.

Жданов снова взмахнул вилкой.

– Почему? Потому что оспа ничем не хуже мышьяка. К твоему сведению, англичане еще два века назад использовали ее, когда воевали с аборигенами в Америке. Чтоб не лезть под дикарские стрелы, они подбрасывали им одежду, вещи, одеяла больных. Целые племена вымирали.

– Думаешь, заговорщик подбросил Рабданову зараженную оспой вещь? Как же он сам не побоялся заразиться?

– Ты все еще полагаешь, что наш подозреваемый – монгол? – осведомился Жданов.

– Необязательно. Если откровенно, то я думаю, что за этим стоят китайцы. Их тут немало – в торговом поселении Маймачен, в паре верст отсюда. К тому же в Урге расположена резиденция амбаня, фактически – правителя Монголии, назначенного Цинской империей.

– Здраво. Но и это – не препятствие. Практика прививок оспы известна в Китае уже не одно столетие, так что злоумышленник, особенно если он не раз проворачивал подобный трюк, вполне может быть защищен от этой болезни.

Щербатской, уверенно подхватив графин, налил себе и Жданову еще по рюмке.

– Странный ты все-таки человек, Жорж! – сказал он, поднимая свою стопку. – Вот не мог ты сразу мне это сказать? Разве я похож на осла? Неужто ты думал, что я не пойму тебя или стану упрямиться?

– Не переживай ты так, голубчик мой, – заявил Георгий Филимонович примирительно. – Твое здоровье.

Когда все было съедено и выпито, друзья разошлись по комнатам, сговорившись перед тем с утра вскрыть-таки комнату Агафона. Правда, уже к утру решимость, питаемая Щербатским, сменилась похмельем, и Жданову стоило немалых усилий принудить его к исполнению своего обещания. Впрочем, нежелание Федора Ипполитовича вскоре стало понятным. Чтобы вскрыть замок, требовалось разрешение консула, а привлекать излишнее внимание к происходящему Щербатской не хотел. Наконец Жданову удалось его переубедить, и оба они предстали перед начальственные очи.

Первое официальное лицо Российской империи в Урге, Владимир Федорович Люба провел в Монголии уже почти двадцать лет, за этот срок пройдя путь от простого драгомана до консула, которым стал четыре года назад. Человек невоенный, востоковед и лингвист, посвятивший жизнь изучению этой далекой земли, он с первых минут знакомства завоевал симпатию Жданова. Кратко поприветствовав гостей, он сразу же предложил перейти к сути.

– Прошу меня извинить, господа, но я ужасно стеснен во времени. Не сомневаюсь, вы явились сюда не из праздности, так что излагайте свое дело – и вместе постараемся разрешить его как можно скорее.

Георгий Филимонович сдержанно пересказал свое предположение об умышленном заражении Рабданова. При этом он не стал упоминать о покушении на Доржиева и возможной связи этих двух событий. Консул выслушал Жданова со всей внимательностью, после чего, задумавшись на несколько мгновений, ответил:

– Вскрывайте замок, – и погрузился в изучение какого-то документа, отложенного им с приходом визитеров.

Щербатской выразительно посмотрел на Георгия Филимоновича, и оба двинулись к выходу. Уже в дверях Владимир Федорович остановил их.

– Вот еще что, – сказал он вполголоса, не прерывая чтения, – о судьбе Агафона Сурядова сообщайте мне любые новости. Как бы там ни было, его пропажа может стать серьезным инцидентом, фитилем, ведущим к бочке с порохом… Если его нет в комнате, необходимо срочно разыскать его.

Замок вскрыли споро – среди слуг нашелся опытный слесарь. Впрочем, еще до того, как он закончил свою работу, стало ясно, что Георгий Филимонович прав в своих подозрениях – резкий неприятный запах, проникавший из-за дверей, служил неоспоримым доказательством.

Так же, как и слуга Доржиева, Агафон Сурядов был связан, рот его закрывал кляп, а лицо было густо перепачкано засохшей кровью. Единственным принципиальным отличием был характер нанесенного увечья – этой жертве убийца отрезал нос.

– Господь вседержитель! – Слесарь, седовласый уже мужчина, побледнел, словно береста, и, перекрестившись непослушной рукой, вышел прочь. Щербатской выглядел немногим лучше.

– Выходит, заговор? – негромко спросил он осматривавшего труп Жданова. Георгий Филимонович не ответил, целиком поглощенный изучением тела. – Кто-то вознамерился расстроить наши переговоры с далай-ламой… Но каков расчет! Тонко – россиянин бы такого не измыслил. Тут восточный ум видится.

Георгий Филимонович по-прежнему молчал, продолжая разглядывать покойного. Достав из пиджачного кармана пенсне и водрузив на переносицу, он с особым тщанием осмотрел кисти рук, лицо и шею убитого, а некоторые участки даже ощупал кончиками пальцев.

– Ты можешь определить время смерти?

– Аркадий Семеныч сможет. Я думаю, нужно опросить всех в консульстве – где были в момент убийства, что делали, кого видели. Не призрак же он: кто-то наверняка заметил постороннего человека…

В коридоре послышались шаги – к комнате приближалось не меньше пяти человек. Вскоре в проеме показались консул, Дашевич и несколько казаков, один из которых нес свернутые походные носилки. Видимо, слесарь уже успел сообщить о страшной находке.

– Федор Ипполитович, Георгий Филимонович, – сдержанным кивком приветствовал их Люба, – вижу, ваши подозрения целиком подтвердились. Это прискорбно. Что можете сказать?

– Пока немного, – поднял голову Жданов. – Убийца связал жертву, вставил в рот кляп, затем отрезал нос и оставил умирать. Смерть наступила, по всей видимости, от попадания жидкости в легкие. Говоря просто, Агафон Сурядов захлебнулся собственной кровью. Кляп мешал ему дышать ртом, а в месте среза имело место быть обильное кровотечение.

Консул повернулся к Дашевичу:

– А вы, Аркадий Семеныч, что скажете?

Медик озадаченно пожевал губами.

– Для установления причины смерти, – произнес он, – потребуется вскрытие. Но, предварительно, высказанное предположение вполне логично.

– Что странно, – продолжил Жданов, – в комнате нет следов борьбы. Да и на теле я не обнаружил синяков или ссадин. Выходит, что Сурядов добровольно дал себя связать. Я осмотрел тело на предмет инъекций – ему могли сделать укол морфия, например, – но здесь очень плохое освещение. Потребуется повторный осмотр кожной поверхности в прозекторской.

Дашевич кивнул. Владимир Федорович, прикрыв глаза, чтоб не видеть погибшего, спросил:

– Получается, что ваша идея об умышленном заражении Рабданова оспой подтверждается?

– Увы! – кивнул Жданов. – Кто-то желал смерти этого человека.

– Полагаете, убийца подкупил Сурядова, дабы тот подбросил Буде Рабдановичу зараженный оспой предмет, после чего лишил Агафона жизни?

– Это разумное предположение.

– Как думаете искать убийцу?

Жданов пожал плечами.

– Владимир Федорович, я ведь не сыщик. Я – ученый. Полагаю, расследование лучше передать людям, более пригодным для этого.

– Говоря откровенно, никого, более пригодного, чем вы, Георгий Филимонович, у меня нет. – Люба испытующе посмотрел на Жданова. – Если бы не ваша блестящая догадка, мы, во-первых, не обнаружили бы пропавшего так быстро, а во-вторых, могли бы и не уразуметь его связь с болезнью Рабданова. Так что покорнейше прошу вашего содействия в этом вопросе.

– Необходимо поставить в известность Петра Кузьмича – он рассчитывает на мою помощь в подготовке экспедиции…

– Поставьте, – кивнул Владимир Федорович. – Хоть, по правде сказать, я не думаю, что расследование будет отнимать у вас слишком много времени. Господа.

Кивнув присутствующим, консул вышел. Дашевич кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Думается мне, – сказал он, обращаясь к Георгию Филимоновичу, – что убийца едва ли стал везти оспу издалека – слишком велик риск. Нужно искать больных в Урге.

– Это зачем еще? – удивился Щербатской.

Дашевич, склонившийся над убитым, ответил:

– Затем, что больной или его близкие могли запомнить человека, который забирал его вещи… Орудовали бритвой или скальпелем – линия среза чистая… Хотя… – он поиграл желваками на скулах, – срезать бритвой носовой хрящ вряд ли получится. Тут нужно что-то потяжелее. – Отступив от тела, он обернулся к мявшимся за дверями казакам: – Ну-ка, братцы, заберите его да снесите в лазарет.

Жданов и Щербатской освободили комнату, позволяя казакам пройти. Георгий Филимонович в задумчивости приглаживал большим пальцем бакенбард.

– Аркадий Семенович, голубчик, в каком сейчас состоянии Рабданов? В сознании?

– Если бы, – досадливо скривил губы Дашевич. – В беспамятстве с того самого момента, как я обнаружил его. Оспа – страшная болезнь, а здесь мы вдобавок имеем дело с Variola Major, так что прогнозы я склонен давать самые неутешительные.

Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира и промокнул лоб небольшим платком, хотя в коридоре было отнюдь не жарко. Весь вид его являл собой пример крайнего нервного истощения, вероятно вызванного событиями двух последних дней.

– А по характеру течения болезни вы в состоянии определить время заражения?

– Очень грубо, с погрешностью в день-два. Опыта в лечении оспы у меня мало, да и скорость ее развития зависит от слишком многих факторов…

– Это прискорбно, – вздохнул Жданов, механически протянул руку к портсигару, но затем, раздумав, повертел его в руках и снова положил в карман.

Дашевич ушел вместе с казаками, оставив Жданова и Щербатского наедине. Федор Ипполитович помассировал пальцами виски, устало прикрыв глаза.

– Я бы предложил выпить крепкого чаю, – невозмутимо заявил Георгий Филимонович. – Самое время немного отвлечься.

– Ты всерьез думаешь, Жорж, что нам удастся завязать отстраненную беседу? – Федор Ипполитович натянуто улыбнулся. – Два года я провел в Урге, но никогда доселе…

Тут он замер, воззрившись прямо перед собой в какую-то невидимую точку. Посетившее его озарение было столь молниеносным, что несколько мгновений Щербатской сохранял полнейшую неподвижность, словно соляной столб.

– Федор, что случилось? – обеспокоенно спросил Жданов.

Щербатской вскинул руку в предупреждающем жесте.

– Погоди… когда в одна тысяча девятьсот пятом я направлялся в Ургу, в Верхнеудинске я встретился с Алексеем Матвеичем Позднеевым, ректором Восточного университета, который переехал туда из Владивостока на время войны с японцами. У нас случилась увлекательнейшая беседа о монгольском буддизме, и среди прочего Алексей Матвеевич весьма подробно описал мне характер и биографию Богдо-гэгэна… Среди прочего он упомянул, что уже в юном возрасте хубилхан проявил себя независимым властителем, чем вызвал недовольство императорского двора. Из Пекина в Ургу было отправлено большое посольство. Откуда-то стало известно, что в свите послов скрывается один из знаменитых да-лам – лам-отравителей. Тогда Богдо-гэгэн покинул Ургу и не возвращался до отъезда посольства.

– Поучительная история, ничего не скажешь, – кивнул Жданов, – но позволь узнать, как она связана с нынешним делом?

– Ты не дал мне договорить, Жорж. – Щербатской очевидно наслаждался моментом. – Когда все улеглось, среди прочих слухов стал ходить и такой, что да-ламу включили в пекинское посольство с согласия Лхасы. А может, даже по ее просьбе. Я хочу сказать, что мы не включали в свои подозрения тибетскую миссию в Урге. А между тем столь сложная и изощренная манера скорее присуща тибетскому уму, нежели китайскому.

– Но есть ли смысл далай-ламе убивать своего ближайшего соратника?

– Прежде всего, он мог и не знать об этом. Трон буддийского первосвященника окружает множество партий и союзов. Но не исключен и тот вариант, что далай-лама, охладев к переговорам с нами, пожелал таким жестким способом закончить их, заодно избавившись от главного русофила в своей свите.

– Это мало что дает нам, голубчик мой, – с сожалением констатировал Жданов. – Такая теория только порождает новые вопросы. Но, возможно, твоя догадка верна.

В ответ на удивленный взгляд товарища Георгий Филимонович извлек из кармана небольшой бумажный лист с короткой надписью и засохшими пятнами крови.

– Это, кажется, на тибетском. Ты можешь прочесть?

Федор Ипполитович поднес бумажку к глазам.

– Палден Лхамо, – произнес он тихо. – Почему ты не показал ее Любе?

Жданов забрал лист и спрятал его во внутренний карман.

– Потому, голубчик мой, что не хотел раскрывать связь с убийством слуги Доржиева.

– Что за нелепица? – поразился Щербатской. – Консул даже не знает о нем!

– Как знать, как знать. Мне кажется, такой человек, как Владимир Федорович, всегда держит руку на пульсе событий. Оттого и его пристальный интерес к произошедшему здесь, у нас.

– А мне кажется, ты чересчур подозрителен, Жорж, – покачал головой Федор Ипполитович. – Не все вокруг склонны связывать события в цепочки так, как это делаешь ты.

– Не все. Но грамотный дипломат просто обязан это делать.

– Грамотного дипломата не поставят консулом в Монголию…

– Ой ли? Впрочем, пусть его. Оставим этот спор до лучших времен. Что значит это твое «Палден Лхамо»?

– Великая хозяйка жизни. Так же, как и Бегдзе, она одна из докшитов, гневных божеств. По легендам, она была супругой Ямы – повелителя подземного мира, или Махакалы, Великого Черного. Оба они – также докшиты.

– Я предполагал нечто подобное, – кивнул Георгий Филимонович. – Все, довольно. Если я еще хоть пару минут проведу на ногах, рядом с комнатой, насквозь пропитанной трупным запахом, то у господина Дашевича прибавится еще один пациент. Пойдем, Федор. Горячий чай, а лучше – сытный обед окажет на ход наших размышлений самое благотворное влияние.

Меню в российском консульстве не отличалось особенным разнообразием. Этот существенный изъян восполняла добросовестность поваров, которые не жалели ни мяса, ни масла, ни приправ, компенсируя простоту сытностью.

– В купеческих домах кормят куда как получше, – заметил Щербатской. – Только вот купцам до таких, как мы, дела не много: говорить им с нами решительно не о чем, в гости зовут редко, а если и зовут, то обязательно с корыстной целью какой-то.

– Ничего, – Жданова простота блюд, похоже, нисколько не волновала, – можно и без купеческих разносолов неплохо жить. Не хлебом единым, как в Писании сказано.

Сытость принесла умиротворение, успокоив мятущиеся мысли и настроив друзей на философский лад. Из-за окон раздавался металлический перезвон – какая-то монашеская процессия следовала из храма в храм, сопровождая свой путь звоном ритуальных бубенцов, колокольцев и металлических полос. К этим нестройным, для русского, звукам примешивались протяжные песнопения монахов, казалось, состоящие из одного бесконечного слова, тянущегося, словно дым от костра в вечернем небе.

На столе пофыркивал, сверкая начищенной медью, пузатый самовар. Разлив чай по чашкам, ученые наблюдали, как поднимается над коричневой гладью чая густой, ароматный пар.

– Вот ведь какая штука, – начал Жданов после недолгого молчания, – выходит, что обоих слуг убили не просто так.

– Само собой, – с некоторым удивлением согласился Федор Ипполитович. – Убили их, дабы добраться до хозяев…

– Не скажи. Чтобы подбросить Рабданову заразную вещь, убивать Агафона было совершенно необязательно. Да еще так, чтобы сразу ясно было, что всякий русский в Урге – вне подозрений. Жаль, что Дашевич не может достоверно сказать, когда Рабданов заразился, – не сравнишь со временем смерти Сурядова.

– Полагаешь, что да-лама убил Агафона до того, как заразился Рабданов?

– Не убил, – возразил Жданов, – а связал и искалечил. Смерть наступила позже. А ты, я гляжу, все же укрепился в мысли, что наш преступник – тибетец?

Щербатской пожал плчами:

– Надо же его как-то называть? Да-лама, на мой вкус, вполне подходящее имя.

– Хорошо, пусть будет да-лама, – не стал возражать Жданов. – Расскажи-ка мне лучше про этих докшитов.

– Изволь. Не только расскажу, но и покажу. В Бурятии я приобрел несколько танок – так называются ламаистские иконы, написанные на ткани. Помнится, среди них есть и божества, которые тебя интересуют. Обожди немного.

Щербатской встал и вышел в соседнюю комнату, служившую ему рабочим кабинетом. Вскорости он вернулся, держа в руках широкий альбом, который положил на столе перед товарищем. Внутри альбома оказались переложенные калькой и приколотые тонкими булавками на толстый картон шелковые картины. Их отличали яркие краски и множество мелких деталей, хотя композиция почти всегда была одинаковой: основная фигура в центре и несколько малых – вокруг, как правило, сверху и снизу. Остановившись на одном из изображений, Щербатской произнес:

– Это – Бегдзе или, как его называют в Тибете, Джамсаран.

Картина изображала мужское божество в доспехах, объятое языками пламени и клубами дыма. Лицо бога было искажено гневом, три глаза излучали ненависть, а оскаленный рот украшали острые клыки. Шлем был украшен бусами из человеческих черепов, а пояс заменяла низка из отрубленных голов. Ногами бог попирал человека и зеленую лошадь. Воздетая для удара правая рука сжимала клинок с рукоятью в виде скорпиона, а в левой бог сжимал легкие и сердце, изображенные с поразительной анатомической точностью.

– Суров, – уважительно поджав нижнюю губу, констатировал Жданов.

Федор Ипполитович кивнул:

– Как и всякий докшит. Не зря слово это означает «ужасный палач». – Пролистав еще несколько страниц, он указал на открывшееся изображение: – Лхамо.

Стиль изображения был сходен с предыдущим, за исключением того, что в центральной фигуре угадывались женские черты, и изображена она была верхом на коне. Лицо ее, также с тремя глазами, выражало сильный гнев, а из оскаленной пасти торчало человеческое тело. Фигуру окутывало серое пламя, а под ногами коня была красная вода – кровь, видимо. В поднятой руке богиня сжимала дубину, а к седлу были приторочены гадательные кости и странный мешок.

– Что это? – спросил Жданов, указав на заинтересовавшую его деталь.

Федор Ипполитович присмотрелся.

– Один из неотъемлемых атрибутов богини – мешок с болезнями, – пояснил он, а затем принялся листать дальше. – Черный Махакала. Весьма сложный для европейского разума бог, поскольку имеет семьдесят пять обличий. Легенды чаще всего называют его демоном, усмиренным буддами и поставленным на службу дхарме. Но есть и другая легенда, отголоски которой можно различить на картине. Видишь, вокруг Махакалы шесть малых фигур, объятых серых огнем?

Жданов кивнул. Сам Махакала, шестирукое божество, украшенное, как и предыдущие докшиты, черепами, оружием и частями тел, был изображен в ореоле красного огня.

– Легенда гласит, что Авалокитешвара, Великий Милосердный, проведя семь лет в печали, решил принять гневный облик, и тогда из его сердца возник синий слог ХУМ, который и стал Махакалой. Тут же произошло шесть землетрясений. Амитабха и бесчисленные будды в один голос воскликнули, что у Махакалы достаточно силы, чтобы исполнить все желания, если желающий праведен и честен. Шесть фигур на картине символизируют эти шесть землетрясений.

Щербатской отодвинулся от альбома, помассировав пальцами уголки глаз у переносицы. Видно было, что он сам увлекся этим рассказом и несколько смущен тем фактом, что может рассказать так мало.

– Также к докшитам относят Яму, которого монголы зовут Эрлик, Пекхара, также называемого Белый Брахма, Экаджати, Голубую Тару, а еще Куберу и Вайшаравану, хотя последних можно считать исключениями из общего ряда, поскольку эти боги обычно предстают в доброй ипостаси.

Жданов задумчиво разглядывал открытую перед ним картину. Наконец он обернулся к Федору.

– Покажи мне кого-то из них. Пекхара или Яму, например.

Щербатской принялся бережно листать альбом и в конце концов остановился на картине, изображавшей белокожего бога, едущего верхом на льве и целящегося из лука. У бога было три головы и шесть рук, в которых он держал разное оружие. Жданов какое-то время рассматривал картину, затем указал в ее нижнюю часть.

– Не могу рассмотреть. Что это?

Федор Ипполитович прищурился, потом встал и вышел в кабинет, откуда вскорости вернулся с большим увеличительным стеклом. В его выпуклом глазе мелкие детали изображения удалось рассмотреть.

– Видимо, это жертвенные подношения… – пробормотал Щербатской, щурясь, – сердце… легкие… это, видимо, печень… а эти, помельче…

– Нос и язык, – за него закончил Георгий Филимонович.

Товарищ его выглядел раздосадованным.

– Как же я раньше не подумал, – сокрушенно покачал он головой, – это ведь традиционные жертвоприношения, которые делаются докшитам. Правда, уже много лет их заменяют слепками из теста…

– Видать, не все. – Жданов аккуратно закрыл альбом. – Оба слуги были не инструментами, но жертвами, которые да-лама приносил для успеха своего предприятия…

– И как это поможет нам? – неуверенно поинтересовался Щербатской.

Жданов пожал плечами.

– Боюсь, что никак. В лучшем случае, узнав о пропаже человека, мы можем предполагать, что в течение часа-двух после его исчезновения будет совершено убийство. Ты не возражаешь, если я закурю?

– Нисколько.

Щербатской унес альбом в кабинет, а Георгий Филимонович достал из портсигара папиросу и некоторое время раскатывал ее в пальцах. Тонкая, почти прозрачная бумага издавала едва слышимый хруст.

– Завтра Богдо-гэгэн будет проводить большую торжественную церемонию, – решив, как видно, сменить тему беседы, сообщил Федор Ипполитович, вернувшись в комнату. – Ожидается значительное скопление народа. Тебе раньше доводилось присутствовать на подобных церемониях, Жорж?

– Нет. – Жданов чиркнул спичкой и сделал пару затяжек, раскуривая папиросу. Аккуратные паутинки серого дыма поднялись к потолку.

– Весьма рекомендую, – сев за стол, Щербатской повернул ручку самовара, наполнив свою чашку кипятком, затем долил заварки и бросил пару кубиков сахару. – В Ургу в эти дни приезжают тысячи паломников. Религиозность этих туземцев европейцу кажется поразительной: они могут часами ждать появления своего Живого Будды, который в итоге произнесет лишь краткое благословение.

– Мне казалось, что подобные церемонии должны быть обставлены с большой пышностью, – заметил Жданов, несколько успокоившийся под воздействием табачного дыма.

Щербатской сделал осторожный глоток из своей чашки.

– Так и есть, – кивнул он, – церемония может длиться достаточно много времени, сопровождаясь пением, музыкой и костюмированными шествиями. Но сам Богдо-гэгэн появляется обычно ненадолго.

– Людям необходимо соприкасаться с божественным, – откинувшись на диване и выпустив несколько дымных колец, заявил Георгий Филимонович. – Подобное соприкосновение составляет фундамент их внутреннего мироустройства. В случае с монголами или тибетцами ситуация кажется мне особенно удобной. Многоуровневый мистицизм пропитывает их жизнь настолько, что в каждом ее аспекте они могут видеть присутствие божественного. Чего стоит только бесконечная цепь перерождений далай-лам, панчен-лам и Богдо-гэгэнов!

– Это действительно феноменальное культурное явление, – согласился Щербатской. – Ты знаешь, Жорж, что существует крайне формализированная, сложная процедура выявления очередного тулку? Тщательно рассчитан срок пребывания души святого в бардо – промежуточном состоянии между жизнью и смертью, разработаны методики вычисления возможных мест рождения нового тулку. После его обнаружения, как правило, проводится ряд самых скрупулезных исследований: специальная комиссия из лам исследует тело и душу кандидата, ища специальные отметины. Говорят, младенцам дают любимые вещи предыдущего хубилхана, спрятанные среди других, похожих. Обычно новый хубилхан безошибочно выбирает те предметы, которые принадлежали ему в прошлой жизни. Я нахожу это явление удивительным и выходящим за рамками понимания мира, которое дает нам европейская наука. Навязанная британцами вера во всесилие материалистической науки в этих краях кажется весьма сомнительной, если даже не смешной. Открытия последних десятилетий меркнут перед глубочайшей мудростью поколений, но должно пройти еще немало лет, чтобы подобная мудрость смогла укорениться в наших головах.

Жданов кивнул, сделавшись от слов товарища задумчиво-отстраненным.

– Путешествуя по Азии, – произнес он тихо, – я не однажды стакивался с явлениями, выходящими за пределы моего понимания. Я всегда старался воспринимать их с той позиции, что всякому явлению существует научное объяснение. И ежели в тот момент оно мне было неизвестно, это еще не доказывало факт отсутствия такого объяснения… И все же удивительная, таинственная, непостижимая суть Востока не раз заставляла меня сомневаться в правильности такого убеждения.

В желтоватом свечении керосиновой лампы танцевал в воздухе дым, вился пар над чашками с чаем, да слышно было, как ветер гудит разными голосами, просачиваясь через оконные щели. Зимний вечер казался бесконечным, а темы для бесед постепенно иссякли. Распрощавшись, друзья отправились спать.

Георгий Филимонович немного почитал на сон грядущий, ознакомившись со взятой в дорогу монографией Козлова «Монголия и Кам», написанной Петром Кузьмичом по возвращении из первой его экспедиции. С чтением не ладилось: раз за разом мысли Жданова возвращались к происшествиям двух последних дней. Картина складывалась стройная, но неясной пока оставалась только одна деталь – почему оба убитых не оказали сопротивления да-ламе? Если причиной их необычайной покладистости был усыпляющий яд, Дашевич мог обнаружить его следы. Впрочем, наверняка Аркадий Семенович далек от реалий судебной медицины, да и оснащение лазарета приборами и реагентами, скорее всего, оставляло желать лучшего. Если же да-лама был монголом или тибетцем, есть шанс, что появление его в консульстве могло быть кем-то отмечено. Но и на это всерьез рассчитывать не приходилось: даже прослужив в этих краях не один год, многие русские так и не научились различать здешних туземцев, продолжая воспринимать все их множество «одним лицом». Среди служащих консульства было, конечно, немало и бурят, таким недостатком не обремененных, – в частности, в окружении того же Рабданова.

Мысль была хороша, и Жданов крепко за нее ухватился. Вскочив с кровати в одном исподнем, он в возбуждении прошелся по спальне. Завтра утром нужно было выяснить, кто из служащих-бурят мог быть в консульстве в момент покушения – или же собрать всех, если число их невелико. Удовлетворенный этим умозаключением, Георгий Филимонович выкурил папиросу и спокойный отошел ко сну.

Утро разом смешало его планы. Отправившись к консульским приказчикам, он был встречен казачьим хорунжим, который тут же, безо всяких церемоний, подхватил Георгия Филимоновича под локоть и отвел в сторону.

– Вы – Жданов? – спросил он скорее для того, чтобы соблюсти формальность, нежели сомневаясь в себе. Георгий Филимонович кивнул. – Григорий Нестеровский, – представился хорунжий. – Владимир Федорович сообщил, что вы занимаетесь расследованием убийства Агафона Сурядова.

– Да, это так, – кивнул Жданов.

Нестеровский попытался разгладить усы, но, очевидно нервничая, сильно дернул и поморщился.

– Вчера вечером один монгол доставил к нам тело русской девушки. Несчастную зарезали.

– Позвольте, а я каким образом к этому причастен? – поинтересовался Жданов, напустив на себя невозмутимый вид. – Я ведь говорил Владимиру Федоровичу, что не занимаюсь профессиональным сыском.

– Увольте, господин Жданов. Мне поручено только известить вас и сообщить, что тело находится в лазарете у Дашевича. А уж чего и кому вы говорили – то дело ваше. Честь имею.

– Хорошо, – кивнул Жданов не дождавшемуся ответа хорунжему.

Нестеровский, закончив говорить, развернулся и отправился восвояси, оставив Георгия Филимоновича в некотором смятении. Взвесив обстоятельства и рассудив, что Дашевича навестить сегодня все равно придется, Жданов отправился-таки к приказчикам. Непродолжительная беседа выявила, что помимо Рабданова на постоянной службе в российском консульстве числились восьмеро бурят и два монгола. Договорившись, чтобы их собрали для разговора, Георгий Филимонович отправился в лазарет.

Мина, с которой Аркадий Семенович встретил гостя, была еще более пасмурной, нежели вчерашняя.

– Вам уже сообщили? – вместо приветствия спросил он.

Жданов кивнул, затем пригладил бакенбарды и достал из кармана портсигар.

– Угоститесь? – спросил он Дашевича, открыв крышку.

Тот кивнул.

– Всенепременно. – Протянув руку, он достал папиросу и, размяв ее в пальцах, прикурил от спички, зажженной Георгием Филимоновичем.

– Зачем меня позвали, голубчик? – спросил Жданов, также закуривая.

Аркадий Семенович выпустил мощную струю дыма.

– А как же без вас? Взялся за гуж – не говори, что не дюж.

– Но позвольте! Что же мне теперь – всякую смерть россиянина в Урге расследовать?

– Отчего ж всякую? – удивился Дашевич. – Эта смерть к вам отношение имеет самое прямое. Не нужно быть сыщиком, чтобы понять, что Сурядова и девицу эту один и тот же живодер к Богу отправил.

– Вот как? – удивился Жданов. – И как же вы это поняли?

– Страсть у него есть приметная. К хирургическим опытам.

Выражение лица Георгия Филимоновича сделалось непроницаемым. Подозрение это теплилось в нем еще с первых слов хорунжего, но отчего-то очень не хотелось верить этому подозрению.

– Где тело? – коротко поинтересовался, глядя на медика.

Тот затянулся, выпустил дым через ноздри.

– Я предостерегаю вас от осмотра погибшей. – Аркадий Семенович говорил спокойно, невозмутимо, словно о вещах совершенно обыденных. – Мороз предотвратил разложение, а вот местное зверье до тела таки добралось. Вид не слишком приятный, смею вас заверить.

– Понимаю. И все же мне необходимо осмотреть ее.

– Воля ваша, – не стал спорить Дашевич. Несколькими глубокими затяжками докончив папиросу, он затушил окурок и выбросил его в урну. – Прошу за мной, – рукой указывая на дверь, пригласил он.

Вид погибшей действительно был крайне неприятен. Стараясь не обращать взгляд на повреждения, которые уже после смерти нанесли ей следы когтей и зубов, Жданов осмотрел рану, послужившую причиной смерти несчастной.

– Несомненно, убийца обладает немалыми познаниями в хирургии, – прокомментировал Аркадий Семенович, – равно как и необходимым инструментарием. Хотя школа, безусловно, не европейская.

– Полагаете? – спросил Жданов, не прекращая осмотра.

Дашевич улыбнулся.

– Обижаете, Георгий Филимонович. Посмотрите, как была вскрыта грудная клетка. Европеец сделал бы стандартный разрез – от шеи до паха. А этот вскрывал со спины, отделяя ребра от позвоночника. Такой метод более трудоемкий и сложный.

– Что еще можете сказать?

– Часть внутренних органов повреждена трупоедами. Но сердце – его вырезал живодер. Можно видеть следы срезов на кровеносных жилах.

– Значит, сердце, – задумчиво проговорил Жданов. – А время смерти? Смогли установить?

– Трудно, Георгий Филимонович, трудно. Не меньше двух суток, это как пить дать, а точнее не скажу – несчастную бросили на морозе, да тут еще и волки постарались…

– Двое суток. – Жданов отошел от прозекторского стола и скрестил руки на груди. – А при ней ничего необычного не обнаружилось? Меня интересует небольшой лист бумаги с надписью на тибетском или монгольском.

– Нет, ничего такого. Но кое-что необычное я все ж таки обнаружил. – Аркадий Семенович поднял руку убитой, продемонстрировав таким образом темные круги на коже. – Видите? – спросил он.

Жданов кивнул.

– Трупные пятна?

– Нет, Георгий Филимонович, не они. Гематомы. И их по телу – множество. И шишка на голове, крупная, с кровоподтеком. Судя по состоянию, появились они за час или два до наступления смерти.

– Значит, здесь да-ламе не повезло, – вполголоса произнес Жданов.

Дашевич, заинтересованный чем-то на теле убитой, не поднимая глаз, переспросил:

– Что, простите?

– Ничего-ничего. Скажите, а что с Сурядовым? Ничего примечательного?

– Отчего же. – Дашевич распрямился и направился к соседнему столу, на котором лежало прикрытое простыней мужское тело. – С ним также не все гладко.

Сняв с убитого простыню, Аркадий Семенович взял его за подбородок, запрокидывая голову. На бледной шее, вымытой от натекшей крови, отчетливо была видна светло-фиолетовая поперечная линия.

– Странгуляционная полоса, – пояснил Дашевич. – Слишком светлая для того, чтобы полагать смерть от удушья, но все же. Несчастного придушили, возможно, до обморочного состояния.

– А яды? Вы проверяли его на предмет отравления?

– Увы, Георгий Филимонович, увы. Я не располагаю ни средствами, ни знаниями, необходимыми для такого исследования. Если Сурядов и был отравлен, подтвердить это нет никакой возможности.

– Жаль, – задумчиво проведя пальцами по бакенбардам, пробормотал Жданов. – Впрочем, удушение ничем не хуже яда…

Покинув лазарет, Георгий Филимонович отправился завтракать. Во всей этой утренней суете о завтраке он совершенно позабыл, и теперь, когда время уже приближалось к полудню, бренное тело его в полный голос жаловалось на такое непростительное упущение.

В столовой он встретил Петра Кузьмича. Путешественник, видимо, решил пополдничать либо так же, как и Жданов, задержался и не попал к урочному завтраку. Поздоровавшись, ученые сели рядом.

– Я слышал, Георгий Филимонович, что консул поручил вам расследование убийства, – проговорил Козлов.

Жданов сокрушенно покачал головой.

– Увы, Петр Кузьмич, я имел неосторожность проявить наблюдательность и таким образом создать о себе ложное впечатление. За что и наказан.

– Эк вы, любезный, все представили! – Козлов даже кашлянул в кулак, пытаясь скрыть свое удивление. – Выходит, Владимир Федорович против воли подвизал вас на сыскное поприще?

– Вне всякого сомнения, – заявил Жданов, промокнув губы салфеткой. – Тому есть не менее двух свидетелей.

Козлов испытующе взглянул на коллегу.

– Я мог бы побеседовать с Любой об освобождении вас от этой обязанности – тем паче что она может быть сопряжена с немалым для вас риском.

Жданов покачал головой.

– Заверяю вас, Петр Кузьмич, что опасность для моих жизни и здоровья не настолько велика, как вам могло показаться. Едва ли мне доведется встретиться с убийцей лицом к лицу. Даже если фортуна улыбнется, и я установлю его личность, то едва ли мне достанет смелости пытаться задержать его самостоятельно. Для подобных нужд консульство располагает казачьим отрядом – чему я, признаюсь, несказанно рад.

Козлов, не сводивший с Георгия Филимоновича внимательного взгляда, какое-то время молчал. Затем, словно приняв некое решение, заметил:

– Вам стоит помнить, в каких условиях вы ведете сыск. Урга сейчас скорее похожа на пороховой склад, нежели на город. Малейшая искра – и может произойти взрыв.

Жданов отставил опустевшую тарелку.

– Не могу сказать, что до конца понял смысл сказанного вами, Петр Кузьмич.

– Я поясню. Пребывание далай-ламы в Урге крайне невыгодно китайскому правительству. Стремясь вернуть его в Лхасу, где он будет находится под постоянным контролем британцев, признающих суверенитет Китая над Тибетом, китайцы предпринимают множество различных мер. Официальные письма и требования – лишь вершина айсберга. Ниже, невидимые стороннему наблюдателю, проводятся бесчисленные интриги, направленные на изгнание тибетского правителя из Монголии. Среди прочих особенно выделяется игра на чувствах молодого и амбициозного Богдо-гэгэна, уже успевшего продемонстрировать и императорскому двору, и тибетской теократии свои намерения полновластно править монгольским народом. Сейчас, с прибытием далай-ламы в Ургу, позиции монгольского Живого Будды пошатнулись, и из первого духовного лица он превратился во второе. Поток паломников разделился, и все большая часть из них посещает лхасского изгнанника, почитая его более святым, нежели монгольский хубилхан.

Козлов остановился, оценивая реакцию Жданова на услышанное. Георгий Филимонович молчал, ожидая продолжения.

– Китайские дипломаты и шпионы, приставленные ко дворам обоих святых, делают все возможное, чтобы усугубить наметившийся раскол. Особенно рьяно они обхаживают Богдо-гэгэна, который, в силу молодости и импульсивности характера, более подвержен внушению подобного рода.

Жданов закурил, продолжая смотреть на собеседника.

– Если я правильно вас понял, Петр Кузьмич, вы хотите сказать, что, буде пойманный моими стараниями убийца окажется тибетцем или монголом, это может привести к обострению конфликта между далай-ламой и Богдо-гэгэном?

Козлов кивнул:

– Или же, окажись он китайцем – к негативному повороту в отношениях России с империей Цинь.

Жданов задумчиво погладил бакенбарды.

– Я приму ваш совет, Петр Кузьмич – надеясь при этом, что и вы понимаете: имеет место покушение на одну из ключевых фигур в русско-тибетской дипломатии.

Козлов покачал головой.

– Любезный мой Георгий Филимонович, – произнес он, вставая из-за стола, – а есть ли она, дипломатия эта?


К двум часам пополудни Жданов в сопровождении Щербатского отправился на площадь Поклонений. Вокруг храма бодхисатвы Авалокитешвары, центрального храма монастыря Гандан, собралось несколько тысяч верующих, по большей части монголов. Разноцветные халаты и меховые шапки их образовывали пестрый ковер, в котором резко выделялись золотым шитьем и яркими оттенками красного одеяния местной знати. Халаты же простых монголов, по большей части, имели цвета серо-коричневой гаммы и были почти лишены украшений и излишеств. Над площадью стоял ровный гул множества человеческих голосов, в сдержанном возбуждении обсуждавших грядущее появление Живого Будды. Георгий Филимонович наклонился к Щербатскому и спросил, стараясь говорить как можно тише:

– Я думал, церемония должна была начаться с самого утра. В чем причина задержки?

– Никакой задержки. Здесь так принято – народ начинает стекаться к храму еще до рассвета, а церемония начинается глубоко за полдень, – Федор Ипполитович говорил в голос, нисколько не стесняясь.

– И что, все это время люди проводят на ногах в ожидании начала?

– А что тебя удивляет, Жорж? Разве православные ведут себя как-то иначе, когда дело доходит до выставления чудотворных икон или служб, проводимых патриархами?

Георгий Филимонович пожал плечами, не став отвечать на вопрос товарища. В чем-то Щербатской, несомненно, был прав, но Жданову, родившемуся и выросшему в среде интеллектуальной, где трепетное отношение к науке неизбежно преобладало над религиозным рвением, столь очевидное столкновение с последним было в новинку.

Неожиданно над площадью разнесся громкий рокочуще-утробный звук – зазвучали могучие сурмы, оживляемые сильным дыханием крупнотелых монахов. Им вторил глухой стук множества барабанов и многоголосый металлический перезвон. Ворота храма широко распахнулись, выпуская неспешную монашескую процессию. Возглавляли ее ламы, одетые в желтые длиннополые халаты и остроконечные шапки с высокими гребнями из конских волос, спадающих на спины. В руках часть из них держала знамена на невысоких древках. За ними следовали монахи, облаченные в сложную многоцветную одежду с множеством свободных концов, развевавшихся на ветру. Лица их скрывали маски, многократно превосходящие в размере людскую голову. Маски, скорее всего, изображали тибетских божеств, но Жданов не был уверен в своем суждении, поскольку расстояние было большим, а место, с которого он наблюдал за процессией, не самым удачным.

Открывающие процессию монахи расступились, образовав полукольцо. Паломники подались назад, освобождая место, в толпе поднялась некоторая суета, впрочем происходившая в почти полном молчании. Ламы в масках, войдя в образовавшееся пространство, начали ритуальные движения, чем-то напоминавшие сложный танец и все же слишком чуждые этом понятию – во всяком случае, на взгляд европейца. Замыкали шествие монахи-музыканты. Незамысловатыми их инструментами служили маленькие барабаны, бубенцы, колокольчики и просто металлические пластинки, по которым они ударяли специальными молоточками. При этом почти все монахи пели – если эти звуки можно было назвать пением. Они издавали странное подобие аритмичного рычания, в котором одна нота не сменяла другую, но плавно перетекала, как бывает, когда настраиваешь струну на виолончели или контрабасе. Казалось, человеческое горло в принципе не способно издавать такие звуки, и, судя по всему, это пение требовало от исполнителей немалых усилий. Создаваемая ими музыка казалась хаотичной и начисто лишенной гармонии и ритма. И все же движения монахов в масках находились с ней в странном, почти необъяснимом согласии.

Церемония заняла достаточно много времени – не меньше часа, пожалуй. После ее окончания сквозь толпу прошло несколько десятков монахов с деревянными колотушками и большими сумками, в которые паломники складывали самые различные предметы: глиняную посуду, мотки ниток, ткань, кожу, запечатанные бутыли и бурдюки. Одетые богаче щеголяли золотыми и серебряными монетами китайской и русской чеканки, дорогими мехами и предметами, купленными в торговых кварталах. Наконец, когда все сборщики вернулись к храму, сурмы снова протрубили, и в воротах, в окружении множества почтенных и богато одетых монахов, появились двое, мужчина и женщина, чьи одеяния выглядели особенно роскошно. По заполнявшей площадь толпе прошла волна, заставившая всех разом опуститься на землю. Бедняки пали ниц, касаясь лбами земли, знать преклонила колени и согнулась в поклоне. Жданов, Щербатской и другие немногочисленные русские, оказавшиеся на площади, несколько замешкались, но затем также поклонились, отдавая дань уважения первому духовному лицу принявшей их страны.

Богдо-гэгэн, широколицый крупный мужчина с гладкой кожей, одетый в золоченый халат, воздел руки в благословляющем жесте, произнеся краткие слова напутствия. После этого под оглушающие звуки сурм и стук барабанов царственная чета двинулась вперед, в освобожденное монахами вокруг входа в храм пространство. Народ медленно поднимался с земли, над площадью снова поднялось гудение многих голосов, в этот раз пропитанное благоговением и радостью.

– Кто эта женщина, что идет рядом с Богдо-гэгэном? – поинтересовался Жданов у Щербатского.

– Это Цэндийн Дондогдулам, его официальная супруга.

– Разве школа Гэлуг не предписывает целибат своим последователям?

Федор Ипполитович пожал плечами:

– Не забывай, о ком идет речь. Богдо-гэгэн в сознании монгольского народа – многократно переродившийся святой, предположительно потомок Таранатхи, одного из величайших мыслителей и практиков тантрического буддизма. В первом Богдо-гэгэне распознал хубилхана сам «Великий Пятый» далай-лама, личность играет важную роль в истории этих мест. Таким образом, для монголов Богдо-гэгэн свят изначально, уже своим происхождением, за которым стоят семь, а точнее, восемь предыдущих праведных жизней. В отличие от православных святых, канонизация которых может быть произведена только после смерти, Богдо-гэгэн не нуждается в доказательствах своей святости, ибо обладает ею изначально, а значит, все его деяния, каким бы они ни казались, должны рассматриваться как деяния бодхисатвы, личности, отказавшейся от достижения нирваны во имя служения людям.

– Выходит, что, следуя Восьмеричному пути, буддист достигает просветления, а достигнув оного, уже не обязан его придерживаться?

– Фактически так. В состоянии просветления буддист свободен от страдания, описанного в Четырех Благих Истинах, оно не представляет для него никакой угрозы.

Тем временем завершивший обход Богдо-гэгэн, поддерживая супругу, направился назад к воротам храма. Жданов же, окончив беседу, обернулся, привлеченный странным, неуместным в подобной обстановке звуком, раздавшимся из-за спины. Стук копыт по промерзшей земле, конский храп и звяканье сбруи явно указывали на появление всадника, хотя даже самые богатые из монгольских князей пришли на площадь спешенными.

На противоположном от храма краю площади Жданов увидел верхового казака в черкеске и папахе, с закрепленной у седла винтовкой. Нескольких секунд наблюдения оказалось достаточно – нагнувшись, Георгий Филимонович поднял с земли валявшийся под ногами камень и, выпрямившись, метнул его в казака.

Одновременно всадник потянул на себя винтовку, извлекая ее из седлового крепления и прижимая прикладом к плечу. Камень ударил его в левую руку как раз в тот момент, когда он нажимал на спусковой крючок. Винтовка дернулась влево и вверх, выстрел прозвучал оглушающе громко. Сотни голов разом обернулись на звук, а всадник пришпорил коня и пустился наутек.

Щербатской с силой сжал плечо Жданова:

– Жорж, нам нужно уходить. Сейчас они поймут, что произошло, – и растерзают всякого русского, которого увидят…

Георгий Филимонович какое-то время колебался – преступник, столь неожиданно обнаруженный им, казалось, был почти в руках, но… Не имея ни сил, ни средств к преследованию, оставалось лишь последовать настойчивому совету Федора – тем более что с каждым мгновением окружавшая их толпа роптала все громче.

Протискиваясь мимо возмущенно галдящих туземцев, русские ученые старались не поднимать голов. Первые выкрики, в которых слова «казак» и «убийца» звучали в опасном соседстве, уже пронеслись над площадью. Когда выбравшимся из толпы русским удалось ускорить шаг, сзади кто-то протяжно и хрипло вскрикнул. В голосе этом ощущалась такая боль, что и Жданов, и Щербатской вздрогнули, еще глубже втянув головы в плечи. Свернув за угол какого-то крупного строения, они, не сговариваясь, перешли на бег.

Только когда за ними закрылись двери консульства, товарищи решились перевести дух. Переглянувшись, направились в комнаты Щербатского, где разделись, бросив шинели прямо на кресла. Устало рухнув на топчан, Федор Ипполитович обхватил голову руками. Жданов достал портсигар и с невозмутимым видом закурил.

– Вот ведь беда, – пробормотал Щербатской, не поднимая головы. – Вот ведь беда какая…

– Полагаешь? – спросил Жданов, глядя, как струйка папиросного дыма поднимается к потолку.

Федор Ипполитович посмотрел на него удивленно.

– Едва не вся площадь видела, как пальнул этот треклятый казак. А в кого он пальнул? Я на тебя смотрел, не глянул. Только вот сейчас понял – целился-то он в сторону ворот. В Богдо-гэгэна!

– А не предупредить ли нам Владимира Федоровича? – спокойно поинтересовался Жданов. – Не ровен час, начнутся волнения, погромы…

Щербатской изменился в лице. Слова Георгия Филимоновича отразились на нем видом яркого болезненного понимания.

– Господи, спаси и помилуй… – прошептал он.

В этот момент он едва ли походил на опытного востоковеда, годами изучавшего ментальность этих народов и природу их религиозности. Страх овладел им без остатка, словно утопив в себе.

– Нужно… – выдавил он, запинаясь, – немедленно…

Жданов сделал глубокую затяжку и, затушив окурок, подхватил товарища под локоть, поднимая с топчана.

– Полноте, голубчик! – улыбнулся он ободряюще. – Горе не беда!

Но через несколько минут, стоя в рабочем кабинете консула, Георгий Филимонович имел все основания усомниться в собственном изречении.

– Ситуация крайне тревожная. – Владимир Федорович нервно барабанил кончиками пальцев по крышке стола. – Все это грозит обернуться серьезным дипломатическим конфликтом. Вы видели, в кого он попал?

– Нет, – покачал головой Жданов.

Щербатской, несколько успокоившийся, добавил:

– Георгий Филимонович, предвосхитив намерения душегубца, кинул в него камнем. В результате прицел оказался сбит, и пуля, как я полагаю, ушла выше голов собравшихся.

– Хорошо если так, – с сомнением покачал головой Люба. Какое-то время помолчав, он подошел к стене и позвонил в колокольчик, вызывая секретаря. – Любезный, извольте пригласить хорунжего Нестеровского, – сказал он появившемуся в дверях молодому человеку. Тот кивнул