Эдгар Райс Берроуз - Принцесса Марса. Боги Марса. Владыка Марса [книги 1-3]

Принцесса Марса. Боги Марса. Владыка Марса [книги 1-3] 5M, 460 с. (пер. Голубева) (илл. Йейтс) (Марсианин Джон Картер)   (скачать) - Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Райс Берроуз
Принцесса Марса
Боги Марса
Владыка Марса

Illustrations © Thomas Yeates, 2009


© Т. Голубева, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моему сыну Джеку



Принцесса Марса


Предисловие
К читателям этой книги

Представляя вам публикацию странной рукописи капитана Картера, я хочу немного рассказать об этом примечательном человеке. Уверен, это будет интересно читателям.

Мое первое воспоминание о капитане Картере касается тех немногих месяцев, что он провел в доме моего отца в Виргинии, как раз перед началом Гражданской войны. Мне тогда было около пяти лет от роду, однако я хорошо помню этого высокого, смуглого, атлетически сложенного мужчину, которого я называл дядей Джеком.

Казалось, капитан постоянно улыбался; он принимал участие в подвижных детских играх с той же дружеской сердечностью, какую являл и в светских развлечениях дам и кавалеров его возраста; порой он мог битый час просидеть с моей старой бабушкой, потчуя ее историями о своих странных, необыкновенных приключениях в разных частях света. Мы все любили его, а наши рабы поклонялись земле, по которой он ходил.

Он представлял собой образец мужественности – при росте шесть футов и два дюйма Картер был широк в плечах, узок в бедрах и мог похвастать осанкой тренированного человека. Черты его лица отличались правильностью, он всегда был чисто выбрит и коротко стриг свои черные волосы. В его серых, стального оттенка, глазах отражалась сильная и прямая натура, полная огня и энергии. Его манеры были безупречны, а учтивость соответствовала представлениям о джентльмене-южанине высшего класса.

Его искусство верховой езды вызывало восторг и восхищение даже в этом краю великолепных наездников. Я частенько слышал, как мой отец предостерегал дядю Джека насчет его рискованной и беспечной манеры держаться в седле, но тот лишь смеялся в ответ и говорил, что еще не родилась лошадь, способная его сбросить.

Как только разразилась война, он уехал, и я не видел его около пятнадцати лет. Когда же он вернулся, без предупреждения, я был весьма удивлен тем, что он совершенно не постарел и внешне никак не изменился. На людях он выглядел тем же искренним и счастливым человеком, которого мы знали прежде. Но я замечал, как он сидит часами в одиночестве, глядя в небеса, и на его лице появляется выражение страстной тоски и отчаяния; и вечером и ночью можно было застать его за этим странным занятием, но причины такого поведения я не знал, пока не прочел спустя годы его рукопись.

Он рассказывал нам, что некоторое время после войны занимался горным делом в Аризоне и был весьма успешен в разведке полезных ископаемых. Слова капитана подтверждались неограниченными средствами, имевшимися в его распоряжении. Что же касалось подробностей его жизни в те годы, он в них не вдавался, то есть вообще об этом не упоминал.

Картер пробыл у нас около года, а потом уехал в Нью-Йорк, где приобрел небольшое поместье на Гудзоне. Я раз в год навещал его, когда мне приходилось бывать в Нью-Йорке по торговым делам, – мы с отцом в то время владели и управляли сетью универсальных магазинов по всей Виргинии. У капитана Картера был небольшой, но очень красивый дом, стоявший над обрывом у реки, и во время одного из моих последних визитов, зимой 1885 года, я отметил, что капитан много пишет; как я теперь предполагаю, он работал как раз над этой рукописью.

В тот раз Картер попросил меня позаботиться о поместье, если с ним что-нибудь случится, и отдал мне ключи от сейфа, стоявшего в кабинете. Он пояснил, что там находится его волеизъявление, а также некоторые инструкции, которым я должен буду следовать в точности, в чем он и заставил меня поклясться.

Перед тем как улечься в постель, я увидел в окно, что он стоит в лунном свете на краю крутого берега, спускавшегося к Гудзону, и протягивает руки к небесам, словно просит о чем-то. Тогда я подумал, что он молится, хотя никогда не замечал, чтобы капитан был религиозным человеком в строгом смысле этого слова.

Несколько месяцев спустя после моего возвращения домой, кажется, первого марта 1886 года, я получил телеграмму, в которой капитан просил меня немедленно приехать. Он хорошо относился ко всем молодым членам семьи Картер, но именно я был его любимцем. Надо ли удивляться, что я поспешил выполнить его просьбу.

Я прибыл на маленькую станцию, расположенную примерно в миле от его владений, утром четвертого марта 1886 года. В ответ на просьбу отвезти меня к капитану Картеру кучер сказал, что для друзей капитана у него плохие новости: он был найден мертвым сегодня на рассвете, обнаружил его сторож соседнего имения.

Почему-то это известие ничуть меня не удивило. Я постарался добраться до дома капитана как можно скорее, чтобы позаботиться о покойном и о его имуществе.

Сторожа вместе с главой местной полиции я нашел в маленьком кабинете Картера. С ними были несколько горожан. Очевидец сообщил мне то немногое, что касалось обнаружения тела, которое, по его словам, было еще теплым, когда он на него наткнулся. По описанию, капитан лежал на снегу, вытянувшись во весь рост и простирая руки над головой к краю обрыва. Когда сторож показал то место, мне сразу вспомнилось, что именно там я видел моего покойного друга с воздетыми к небесам руками.

Никаких признаков насилия на теле не было, и после краткого расследования местный коронер пришел к выводу о смерти от сердечного приступа. Оставшись в кабинете один, я открыл сейф и извлек содержимое того ящика, в котором, как говорил мне капитан, находятся все инструкции. Они были немного странными, надо признать, но я последовал им со всей скрупулезностью и преданностью, на какие только был способен.

Капитан распорядился доставить его тело в Виргинию, не бальзамируя, и положить в открытый гроб в склепе, подготовленном им заранее и, как я узнал позже, оборудованном отличной вентиляцией. В инструкции особо подчеркивалось, что я должен лично присмотреть за исполнением последней воли умершего и держать происходящее в тайне, если потребуется.

Что касается его собственности, то я должен был получать полный доход с поместья в течение двадцати пяти лет, после чего оно переходило ко мне. Дальнейшие инструкции касались как раз этой рукописи: предписывалось одиннадцать лет хранить ее в запечатанном виде без прочтения; также запрещалось обнародовать ее в течение двадцати одного года после его смерти.

Весьма странной особенностью склепа, где до сих пор лежит тело Картера, являлась массивная дверь, снабженная одной-единственной огромной золоченой пружинной задвижкой, которую можно было открыть только изнутри.

Искренне ваш, Эдгар Райс Берроуз.


I
На холмах Аризоны

Я очень старый человек; сколько мне лет, я и сам не знаю. Возможно, сто, а может быть, и больше, точно сказать не могу, потому что не старею, как другие люди, а детство напрочь стерлось из памяти. Насколько помню, я всегда был мужчиной, мужчиной около тридцати лет. Сегодня я выгляжу точно так же, как сорок и более лет назад, и все же ощущаю, что не могу жить вечно; что однажды придет настоящая смерть, после которой нет воскрешения. Не знаю, с чего бы мне бояться конца, – ведь я уже дважды умирал и по-прежнему жив, – тем не менее я испытываю перед смертью тот же ужас, что и вы, ни разу не покидавшие этот свет, и, по-моему, именно этот страх убеждает меня в собственной смертности.

И из-за этой убежденности я твердо решил записать историю самых интересных периодов моей жизни и моего небытия. Я не способен объяснить сей феномен; могу лишь изложить словами обычного солдата удачи хронику тех странных событий, что произошли за десять лет, пока мое мертвое тело лежало, скрытое в одной из пещер Аризоны.

Я никогда не рассказывал об этом, и ни один смертный человек не увидит эту рукопись до тех пор, пока меня не поглотит вечность. Знаю, обычный, средний человеческий ум не поверит в то, что не способен осмыслить, и мне вовсе не хочется быть осмеянным публикой, проповедниками и газетчиками и выглядеть величайшим лжецом, в то время как я всего лишь стремлюсь поведать простую правду, которую когда-нибудь подтвердит наука. Возможно, знания, полученные мною на Марсе, и сведения, которые я могу запечатлеть в этой хронике, отчасти помогут вам понять загадку близкой к нам планеты – для меня же ее тайны открыты.

Меня зовут Джон Картер, но я более известен как капитан Джек Картер из Виргинии. В конце Гражданской войны я обнаружил, что обладаю несколькими сотнями тысяч долларов (в деньгах Конфедерации) и званием капитана кавалерийского подразделения армии, которая больше не существовала; я был слугой государства, растаявшего вместе с надеждами южан. Лишенный руководства, денег и предоставленный сам себе, я преисполнился решимости отправиться на юго-запад и попытаться поймать удачу в поисках золота.

Я потратил почти год, ведя геолого-разведочные работы вместе с другим офицером Конфедерации, капитаном Джеймсом К. Пауэллом из Ричмонда. Нам очень повезло, потому что в конце зимы 1865 года, после множества трудностей и лишений, мы наткнулись на такую богатую золотоносную жилу, какую только могли вообразить в своих мечтах. Пауэлл, имевший образование горного инженера, заявил, что здесь за каких-нибудь три месяца ничего не стоит добыть металла на миллион долларов.

Поскольку оборудование у нас было чрезвычайно примитивным, мы решили, что один из нас должен вернуться к цивилизации, приобрести все необходимые машины и нанять солидное количество людей, чтобы начать разработку этой кварцевой жилы.

Пауэлл хорошо изучил эти места, был знаком с горным делом и знал, какие механизмы нам потребуются, поэтому мы пришли к выводу, что будет лучше, если именно он отправится в эту поездку. А я должен был охранять нашу заявку на тот случай, если вдруг на жилу наткнется какой-нибудь бродячий золотоискатель.

Третьего марта 1866 года мы погрузили необходимые припасы на двух осликов, и Пауэлл, попрощавшись со мной, вскочил на лошадь и начал спускаться по горному склону – первая часть его пути пролегала через долину.

То утро, как почти всегда в Аризоне, было ясным и замечательным; я наблюдал, как всадник и вьючные животные осторожно пробираются вниз по откосам, и время от времени замечал их, когда они поднимались на какой-нибудь холмик или пересекали ровное место. Последний раз я видел Пауэлла около трех часов дня, когда он приблизился к тени, что отбрасывал хребет по другую сторону узкой долины.

Примерно полчаса спустя я случайно посмотрел туда и был весьма удивлен, заметив три маленькие точки примерно в том же месте, где в последний раз мне попались на глаза мой друг и два его осла. Я вовсе не склонен к бессмысленной тревоге, но чем больше я старался убедить себя, что с Пауэллом все в порядке и точки на самом деле являются антилопами или мустангами, тем меньше мне верилось в это.

С тех пор как мы пришли в это место, нам ни разу не встречались враждебные индейцы, и потому беспечность наша не знала границ. Мы считали глупостью истории о многочисленных жестоких мародерах, что устраивают засады на дорогах, убивают и грабят белых путников, имеющих несчастье попасться к ним в лапы.

Пауэлл, насколько я знал, был отлично вооружен, более того, он мог похвастать опытом в сражениях с краснокожими. Однако я сам много лет воевал с индейцами-сиу на Севере, поэтому у меня были основания предполагать, что столкновение с бандой коварных апачей не оставит моему другу шансов. Наконец я не мог дольше выносить подозрений и, вооружившись двумя кольтами и карабином, надел на себя два полных патронташа и оседлал лошадь, чтобы ехать по утренним следам Пауэлла.

Добравшись до сравнительно ровного участка, я пустил своего коня легким галопом и скакал так все время, пока позволяла тропа. Ближе к сумеркам я очутился у места, где несколько тропинок пересекались с путем Пауэлла, и нашел отпечатки копыт трех неподкованных пони, причем они неслись во весь опор.

Я поспешил по их следу, пока не вынужден был остановиться из-за темноты, подождал, когда поднимется луна, и тут только принялся размышлять о разумности такой погони. Возможно, я просто навыдумывал каких-то бессмысленных опасностей, словно нервная старая домохозяйка. Вот догоню Пауэлла, и мы вдоволь посмеемся над моими страхами. Однако я не был склонен к сентиментальности, и чувство долга, куда бы оно ни завело, всю мою жизнь являлось для меня чем-то вроде фетиша; и это сделало мне честь в трех республиках, которым я служил, и стало причиной награды, полученной от некоего старого и могущественного императора и нескольких менее сильных королей, на чьей службе мой клинок много раз обагрялся кровью.

Около девяти вечера луна наконец осветила тропу достаточно ярко, чтобы можно было продолжить путь. Я не встретил каких-либо трудностей, двигаясь дальше, временами даже пускал лошадь быстрой рысью и около полуночи добрался до небольшого озерца, возле которого Пауэлл, предположительно, должен был остановиться на отдых. Я выскочил на открытое место внезапно и увидел: там совершенно пусто – ни малейших признаков того, что кто-то устраивал стоянку.

Я с интересом отметил, что гнавшиеся за Пауэллом (в чем я теперь не сомневался) всадники лишь ненадолго задержались у озерца; они постоянно двигались с той же скоростью, что и мой друг.

Теперь я был уверен, что эти люди – апачи, желающие захватить Пауэлла живым, просто для того, чтобы получить дьявольское наслаждение, мучая его. Поэтому я поскакал вперед с опасной скоростью, вопреки всему надеясь, что сумею нагнать краснокожих негодяев, прежде чем они нападут на Пауэлла.

Мои размышления внезапно прервало слабое эхо двух выстрелов далеко впереди. Я понимал, что сейчас Пауэлл нуждается во мне, как никогда, и сразу же подстегнул лошадь, погнав ее по узкой и опасной горной тропе.

Я несся вперед, наверное, с милю, не слыша больше никаких звуков, и тут вдруг дорога вышла на небольшое открытое плато возле самой высокой точки перевала. Перед этим я проскочил через узкое ущелье и теперь, очутившись на плоском участке земли, увидел нечто, наполнившее меня ужасом и отвращением.

Ровную площадку сплошь усеяли белые индейские вигвамы, чуть ли не полтысячи краснокожих воинов собрались в центре лагеря. Их внимание было так поглощено неким предметом, что они не заметили меня, и я легко мог бы вернуться в темное ущелье и сбежать без особого риска. Однако тот факт, что эта мысль пришла ко мне лишь на следующий день, еще не дает мне права претендовать на звание героя, каковым меня могли бы наградить после рассказа об этом эпизоде.

Я не верю, что создан из того же материала, что и герои, поскольку из всех тех сотен случаев, когда мои импульсивные действия сталкивали меня лицом к лицу со смертью, я не могу припомнить ни одного примера, когда бы альтернативное решение приходило мне в голову раньше чем через несколько часов. Мой ум явно устроен так, что я неосознанно выбираю путь долга, не предаваясь утомительным мыслительным процессам. Но как бы то ни было, я никогда не сожалел о том, что мне не свойственна трусость.

Конечно, в то мгновение я пребывал в совершенной уверенности, что центром внимания индейцев является Пауэлл, однако не знаю, опередила ли эта мысль мои действия или наоборот – стоило мне увидеть эту сцену, как я выхватил свои револьверы и ринулся на целую армию воинов, бешено стреляя и крича во всю силу легких. Будучи один, я не мог бы выбрать лучшую тактику, потому что краснокожие, от неожиданности решившие, что на них напал полк регулярной армии, развернулись и бросились бежать во все стороны, хватая луки, стрелы и винтовки.

Картина, которая открылась мне в результате их поспешного бегства, наполнила меня мрачной тревогой и яростью. Под яркими лучами аризонской луны лежал Пауэлл, и его тело буквально ощетинилось вражескими индейскими стрелами. В том, что он погиб, сомневаться не приходилось, и все же я должен был спасти от рук апачей тело друга без промедления, как если бы вырывал его из объятий смерти.

Подскакав вплотную к нему, я наклонился в седле и, схватив мертвого Пауэлла за патронташ, быстро бросил его на холку своей лошади. Взгляд назад убедил меня, что отправляться по той тропе, по которой я добрался сюда, было бы куда более рискованно, чем двинуться вперед через небольшое плато, и потому, дав шпоры моей бедной лошадке, я помчался через открытую местность к перевалу, который отчетливо виднелся в дальнем конце поляны.

К этому времени индейцы поняли, что я один, и с проклятиями пустились за мной в погоню, вслед мне полетели стрелы и пули из винтовок.

Но при лунном свете в цель могут попасть разве что проклятия, к тому же дикари были слишком разозлены моей внезапной выходкой и тем, что противник оказался довольно шустрой мишенью.

Все это спасло меня от разнообразных вражеских снарядов и позволило укрыться в тени, окружавшей вершины, прежде чем апачи сумели организовать грамотное преследование.

Я отпустил поводья, потому что знал: лошадь отыщет верный путь скорее меня. Но вышло иначе, вскоре она вынесла меня в теснину, тянувшуюся к верхней части хребта, а я-то надеялся, что выберусь в долину и окажусь в безопасности. Похоже, именно своей лошади я обязан жизнью и теми необычными испытаниями и приключениями, что выпали на мою долю в последующие десять лет.

Когда пронзительные крики гнавшихся за мной дикарей затихли где-то слева, мне стало ясно, что я еду по другой дороге.

Я сообразил, что они обогнули каменистые зубцы на краю плато с левой стороны, а моя лошадь увезла меня и тело Пауэлла вправо.

Заставив коня подойти к ровному выступу, с которого просматривалась тропа внизу и слева, я увидел банду дикарей, исчезавшую за соседней вершиной.

Было ясно, что индейцы вскоре обнаружат свою ошибку и поиски возобновятся уже в правильном направлении, как только они отыщут мой след.

Я проехал немного дальше и тут увидел отличную тропу, огибавшую высокий утес. Она была ровной и довольно широкой, причем вела именно туда, куда я намеревался ехать. Скала поднималась справа от меня на несколько сотен футов, а слева примерно такой же высоты отвесная стена обрывалась в каменистое ущелье.

Через какую-нибудь сотню ярдов пришлось резко повернуть вправо, и я оказался у входа в большую пещеру – наверное, фута четыре в высоту и от трех до четырех футов в ширину. Здесь тропа заканчивалась.

Уже наступило утро, и, как обычно в Аризоне, без всяких признаков рассвета внезапно вспыхнул солнечный свет.

Спешившись, я положил тело Пауэлла на землю. Самый тщательный осмотр не обнаружил в нем даже слабых признаков жизни. Почти целый час я хлопотал над ним, вливая воду из своей фляги в его мертвые губы, омывая ему лицо и растирая руки, хотя прекрасно понимал, что он мертв.

Я очень любил Пауэлла; он был во всех отношениях настоящим мужчиной – прекрасно воспитанный джентльмен, южанин, верный, стойкий, истинный друг. Наконец я с чувством глубочайшего горя бросил примитивные попытки оживить его.

Оставив тело Пауэлла там, где оно лежало, я забрался в пещеру для разведки. Она оказалась очень просторной, должно быть, не меньше сотни футов в диаметре и футов тридцать-сорок высотой; ровный, сильно истертый пол и многие другие свидетельства говорили о том, что некогда, в давние времена, эта пещера была обитаемой. Дальняя ее часть терялась в густой тьме, так что я не мог различить, есть ли из нее другие выходы или нет.

Продолжая исследование, я начал ощущать, как меня охватывает приятная сонливость, и решил, что это, конечно, результат усталости от долгого и трудного пути и реакция на возбуждение схватки и погони. Я чувствовал себя в относительной безопасности, потому что знал: один человек может защитить узкую тропу от целой армии.

Вскоре дремота совсем одолела меня, и я чуть не поддался сильному желанию упасть на пол пещеры и несколько минут отдохнуть, но я понимал, что делать этого нельзя: сон означал бы неминуемую смерть от рук моих краснокожих приятелей, которые могли найти меня в любой момент. С огромным усилием я направился к выходу из пещеры, но пошатнулся, прислонился к боковой стене – и бессильно сполз на пол.


II
Бегство от мертвеца

Чувство сладкой сонливости охватило меня, мои мышцы расслабились, и я уже готов был отдаться во власть Морфея, когда до моих ушей долетел стук копыт приближающихся лошадей. Я попытался вскочить на ноги, но с ужасом обнаружил, что тело отказывается подчиняться моей воле. Я полностью проснулся, но был так же не способен шевельнуться, как если бы обратился в камень. И лишь тогда, в первый раз, я заметил, что пещеру наполняет едва заметный, чрезвычайно легкий туман. Различить его можно было только на фоне выхода, сквозь который проникал дневной свет. Мои ноздри ощутили слабый острый запах – оставалось предположить, что я попал под действие какого-то ядовитого газа, но почему при полной ясности мысли мои конечности не слушались, объяснить было невозможно.

Я лежал лицом к выходу и видел короткий отрезок тропы между пещерой и краем утеса. Стук лошадиных копыт затих, и я рассудил, что индейцы, видимо, осторожно пробираются вдоль обрыва по узкому выступу, направляясь к моей обитаемой могиле. Я помню, как надеялся тогда, что они расправятся со мной быстро, поскольку мне вовсе не доставляла удовольствия мысль о бесконечных пытках, которым апачи могли меня подвергнуть, если бы им того захотелось.

Мне пришлось ждать не слишком долго. Тихий шорох предупредил меня о близости врагов, а потом из-за края скалы осторожно высунулось раскрашенное лицо, над которым колыхались перья боевого головного убора, – и глаза дикаря заглянули в мои глаза. В том, что он мог меня видеть в тусклом свете внутри пещеры, я был уверен – лучи утреннего солнца падали в отверстие входа.

Но индеец, вместо того чтобы двинуться ко мне, просто стоял и смотрел; его глаза выпучились, челюсть отвисла. Потом появилось еще одно раскрашенное лицо, и третье, и четвертое, и пятое, дикари вытягивали шею и заглядывали друг другу через плечо. И на каждом лице были написаны страх и благоговение, но почему – я понятия не имел и узнал это лишь десять лет спустя. Я понимал, что за спиной тех, кто рассматривал меня, толпились другие индейцы, – это следовало из того, что первые оборачивались и что-то шептали стоящим сзади.

Внезапно из глубины пещеры позади меня раздался негромкий, но отчетливый стонущий звук, и, как только он достиг ушей индейцев, они развернулись и убежали в ужасе, подгоняемые паникой. Они стремились оказаться как можно дальше от того невидимого, что таилось в темноте, и в этой спешке один из воинов сорвался с тропы и полетел с утеса на камни вниз головой. Яростные крики краснокожих еще некоторое время разносились над каньоном, а потом все снова стихло.

Звук, напугавший дикарей, не повторялся, но этого было достаточно для того, чтобы я принялся раздумывать о возможных ужасах, скрытых в тени за моей спиной. Страх – понятие относительное, так что сейчас я могу оценить свои чувства в тот момент лишь в сравнении с прошлым и будущим опытом, ведь я оказывался в опасности и до, и после этого случая. Признаюсь без стыда: если то, что я испытал в несколько последующих минут, было страхом, то пусть Бог поможет трусам, потому что трусость, без всякого сомнения, сама по себе является наказанием.

Парализованный, лежа спиной к чему-то ужасному, к некой неведомой угрозе, один звук которой заставил свирепых апачей развернуться и броситься бежать, словно стадо овец при виде волков, я думал, что нет и не может быть худшего положения для мужчины, который привык сражаться за свою жизнь со всей силой и энергией.

Несколько раз мне казалось, будто я слышу тихие звуки позади, словно там кто-то осторожно двигался, но и этот легкий шум исчез, и я мог размышлять о своем положении, ни на что не отвлекаясь. Впрочем, мне оставалось лишь строить неопределенные догадки о причинах своего паралича и надеяться, что он пройдет так же внезапно, как одолел меня.

Позже, днем, моя лошадь, стоявшая без привязи перед пещерой, медленно отправилась куда-то по тропе, явно решив поискать себе пищи и воды, а я остался один с таинственным невидимым компаньоном и мертвым телом моего друга. Оно лежало так, что я мог его видеть, на том же месте, где я его положил ранним утром.

Примерно до полуночи, насколько я мог судить, вокруг было тихо, стояла полная, глубокая тишина; а потом внезапно ужасающий стон, такой же как утром, ворвался в мои уши, и снова из черной тени в глубине пещеры послышался шум чьего-то движения и тихий шорох, будто кто-то ворошил сухие листья. Потрясение для моих и без того перенапряженных нервов было чрезвычайным, и я с нечеловеческим усилием попытался разорвать чудовищные невидимые путы. Это была работа ума, воли, нервов; мускулы тут не участвовали, потому что я не мог шевельнуть даже мизинцем, тем не менее в бой были брошены все внутренние резервы. И тут что-то поддалось, я испытал краткое ощущение тошноты, раздался щелчок, словно лопнула стальная проволока, – и вот я уже стою, прислонившись спиной к стене пещеры, лицом к неведомому врагу.

А потом в пещеру хлынул лунный свет, и я увидел прямо перед собой мое собственное тело – оно лежало так все эти часы, глаза смотрели на вход, а руки бессильно раскинулись на земле. Я уставился сначала на бесчувственное тело на полу пещеры, а потом на себя самого, пребывая в крайнем замешательстве: ведь на земле я лежал одетым и в то же время стоял рядом нагой, как в миг своего появления на свет.

Переход был столь внезапным, столь неожиданным, что на время я забыл обо всем, кроме моей удивительной метаморфозы. Мелькнула мысль: вот она, смерть! Неужели я действительно перешел грань между жизнью и небытием? Но в это не слишком верилось, ведь я ощущал, как сердце бьется у меня в груди после отчаянных усилий освободиться от странного наркоза, который сковывал меня. Мое дыхание было быстрым и неглубоким, холодный пот выступал из всех пор моего тела, а древнее испытание щипком подтвердило тот факт, что я могу быть чем угодно, только не призраком.

Тут зловещий стон в глубине пещеры повторился, и я сразу вспомнил о своем удручающем положении. Будучи обнаженным и безоружным, я не имел никакого желания встречаться с невидимым существом, угрожавшим мне.

Мои револьверы находились на поясе моего же безжизненного тела, которого я, по непостижимой причине, не мог заставить себя коснуться. Карабин же лежал в чехле, пристегнутом к седлу лошади, а поскольку та куда-то ушла, я остался без средств защиты. Похоже, единственным выходом было бегство, и это решение крепло оттого, что шелестящий звук повторился, и теперь, в темноте, при возбужденном воображении, мне мерещилось, будто зловещее существо украдкой ползет в мою сторону.

Не в силах больше сопротивляться искушению бежать, я быстро выпрыгнул сквозь отверстие в скале под свет звезд тихой аризонской ночи. Свежий, прохладный горный воздух подействовал ободряюще, и я ощутил, как меня переполняют новая жизнь и новая отвага. Я остановился на краю каменного выступа и выбранил себя за то, что поддался необоснованному страху. В течение долгих часов, которые я провел в пещере в беспомощном состоянии, ничто, кажется, не повредило мне; и если хорошо подумать, применяя спокойную логику, то нетрудно будет убедиться: услышанные мной шумы наверняка имели совершенно естественные и безопасные причины; скорее всего, конфигурация самой пещеры такова, что даже легкий ветерок, ворвавшийся внутрь, мог породить напугавшие меня звуки.

Я решил в этом разобраться, но сначала вскинул голову, чтобы наполнить легкие чистым, бодрящим ночным воздухом гор. И тут моему взору открылся прекрасный вид на скалистое ущелье и раскинувшуюся далеко внизу, поросшую кактусами плоскую равнину, которую лунный свет превратил в картину, исполненную великолепия и невиданного очарования.

Мало какие из западных чудес вдохновляют более, чем освещенные луной пейзажи Аризоны; серебристые горные вершины вдали, странный свет и тени на склонах и в руслах ручьев, гротескные очертания сухих, но прекрасных кактусов создают зрелище, которое зачаровывает и воодушевляет; как будто перед вами предстает некий умерший забытый мир, абсолютно не похожий ни на одно место на Земле.

Погрузившись в созерцание, я перевел взгляд на небо, где мириады светил образовали гигантский плотный шатер над земными красотами. И тут же мое внимание привлекла большая красная звезда, повисшая над далеким горизонтом. Глядя на нее, я ощутил ее неотразимые чары – это была не просто звезда, на меня взирал Марс, бог войны, а для меня, солдата, он всегда обладал обаянием непреодолимой силы. Я смотрел на него в глубокой ночи, и он как будто звал меня сквозь немыслимую пустоту, манил, притягивал, как магнит притягивает к себе крупицы железа.

Страстное желание охватило меня; я закрыл глаза, протянул руки к богу, олицетворяющему военное искусство, и почувствовал, как с внезапностью мысли меня влечет сквозь пустое необъятное пространство. И это было мгновение невероятного холода и беспредельной тьмы.


III
Мое прибытие на Марс

Я открыл глаза и увидел странный и таинственный ландшафт. Я знал, что очутился на Марсе. Меня не покидала твердая уверенность, что я вижу его наяву, находясь в здравом рассудке. Я не спал, мне незачем было себя щипать; мое глубинное сознание с такой же уверенностью говорило мне, что я на Марсе, как вы осознаете себя на Земле. Вы ведь в этом не сомневаетесь; не сомневался и я.

Я обнаружил, что лежу ничком на плотном ковре из желтоватых, похожих на мох растений, расстилающихся во все стороны куда хватал глаз. Судя по всему, я оказался в глубокой круглой впадине, над краями которой виднелись вдали неровные очертания низких холмов.

Стояла середина дня, солнце вовсю сияло надо мной, опаляя жаром мою обнаженную кожу, но зной ощущался не сильнее, чем в то же время суток где-нибудь в пустыне Аризоны. Тут и там выступали из почвы похожие на кварц камни, блестевшие на солнце, а слева, примерно в сотне ярдов, я заметил приземистое ограждение высотой фута четыре. Ни воды, ни других растений, кроме мха, я не видел, а поскольку сильно хотелось пить, решился исследовать окрестности.

Велико же было мое удивление, когда я вскочил на ноги, – пожалуй, это был первый сюрприз, преподнесенный мне на Марсе. Дело в том, что рывок, который на Земле просто привел бы человека в вертикальное положение, здесь подбросил меня в воздух не меньше чем на три ярда. Но я мягко опустился на мох, не испытав особого потрясения. Пришлось постепенно приспосабливаться, что поначалу выглядело глупым до невозможности. Я обнаружил, что должен заново учиться ходить, ведь мышечные усилия, позволявшие легко и спокойно передвигаться на Земле, здесь, на Марсе, играли со мной странные шутки.

Вместо того чтобы шагать в нормальной и достойной манере, я в результате своих попыток совершал разнообразные прыжки, поднимался надо мхом на пару футов и после второго или третьего скачка падал на живот или на спину. Мышцы, идеально приспособленные и привыкшие к условиям земного притяжения, не слушались меня в первые минуты пребывания на Марсе, где гравитация и атмосферное давление были куда ниже.

Однако я преисполнился решимости добраться до низкой постройки, которая была единственным видимым свидетельством чьего-то присутствия, поэтому быстро додумался до первейшего способа передвижения человека – и пополз на четвереньках. Это мне удалось отлично, и через несколько секунд я уже достиг невысокой круглой ограды.

С ближайшей ко мне стороны не видно было ни дверей, ни окон, но, поскольку стена не превышала четырех футов в высоту, я осторожно поднялся на ноги и заглянул через нее… Моим глазам открылось зрелище, способное поразить самое смелое воображение.

Окруженное стеной пространство защищала крыша из стекла дюйма в три или четыре толщиной, а под ней лежали несколько сотен больших яиц, идеально круглых и снежно-белых. Яйца были почти одинаковыми по размеру, примерно два с половиной фута в диаметре.

Пять или шесть из них уже треснули, и в солнечном свете сидели, моргая, гротескные существа, заставившие меня усомниться в собственном здравомыслии. Они как будто состояли в основном из головы, хотя и имели крошечные тощие тела, длинные шеи и по шесть ног – то есть, как я узнал впоследствии, по две ноги и руки и по паре «сменных» конечностей, которые могли служить и руками, и ногами. Глаза уродцев были чрезвычайно широко расставлены чуть выше центральной линии и вращались назад или вперед, независимо один от другого, что позволяло странным созданиям смотреть в любом направлении или в двух сразу и при этом не поворачиваться.

Уши, расположенные немного выше глаз и ближе друг к другу, были маленькими, похожими на чашевидные антенны, и у этих юных представителей марсианского вида выступали не более чем на дюйм. Нос же представлял собой длинную щель посредине лица, между ртом и ушами.

Шерсть на их телах не росла, а кожа имела очень светлый желтовато-зеленый оттенок. У взрослых марсиан, как я узнал довольно скоро, она становилась оливкового цвета, причем мужские особи были темнее женских. Да и голова с возрастом приобретала более правильные пропорции по отношению к телу, чем у новорожденных.

Радужные оболочки их глаз были кроваво-красными, точно у альбиносов, а зрачки – темными. Зато белки сверкали белизной, как и зубы. И это добавляло свирепости и без того пугающей, ужасной внешности марсиан, равно как и острые клыки, загнутые вверх до того уровня, где у землянина расположены глаза. Зубы по цвету вовсе не напоминали слоновую кость, скорее белейший и самый блестящий фарфор. На фоне темноватой кожи клыки выделялись поразительным образом, придавая этому оружию особенно грозный вид.

Бо́льшую часть этих подробностей я отметил позже, у меня не было времени на то, чтобы поразмышлять о чуде моего открытия. Я видел, что яйца начинают трескаться, и, пока наблюдал за тем, как маленькие чудовища выбираются на свет, ко мне незаметно подкрались сзади два десятка взрослых марсиан.

Беззвучно шагая по мягкому мху, который покрывал практически всю поверхность Марса, за исключением замерзших областей на полюсах и возделанных земель, они могли без труда захватить меня в плен, однако их намерения были куда более зловещими. И только звякнувшее случайно вооружение предводителя предупредило меня.

Моя жизнь висела на тончайшем волоске, и я частенько изумляюсь тому, что сумел спастись с такой легкостью. Если бы ружье вождя, висевшее на ремнях сбоку седла, не задело о толстый конец здоровенного копья с металлическим наконечником, я бы не успел заподозрить приближения гибели. Однако негромкий звук заставил меня оглянуться, и тут я увидел меньше чем в десяти футах от моей груди острие огромного копья длиной в сорок футов с наконечником из блестящего металла, а держала его верховая копия тех маленьких дьяволов, за которыми я наблюдал.

Но какими же хилыми и безвредными казались они теперь, рядом с гигантской и пугающей инкарнацией ненависти, мести и смерти… Насколько я мог понять, передо мной высился марсианин мужского пола. Он был ростом в полных пятнадцать футов и на Земле при таких размерах весил бы добрых четыреста фунтов.

Вождь сидел в седле, подобно всаднику на лошади; он сжимал брюхо животного нижними конечностями, в то время как ладони его правых рук держали низко, у бока «скакуна», чудовищное копье; две левых руки были вытянуты в сторону, чтобы удерживать равновесие, потому что монстр, на котором он ехал, не имел ни уздечки, ни поводьев, ни каких-либо иных средств управления.

А этот зверь! Есть ли вообще земные слова, чтобы описать его! В холке он достигал около десяти футов; у него было по четыре ноги с каждого боку; широкий плоский хвост, шире на конце, чем у корня, выпрямлялся горизонтально, когда существо бежало; огромная пасть разверзалась от рыла до длинной мощной шеи…

Как и его хозяин, чудовище было полностью лишено растительности на теле, его темная синевато-серая кожа отличалась чрезвычайной гладкостью и блестела. Живот был белым, а на лапах цвет менялся от шиферно-серого на плечах и бедрах до ярко-желтого на ступнях, снабженных подушками, что также объясняло бесшумность приближения инопланетян. Надо сказать, отсутствие когтей в совокупности со множеством ног является одной из характерных черт фауны Марса. Только высшее существо, человек, и еще одно животное, единственное местное млекопитающее, имеют хорошо сформированные ногти. На планете вовсе нет копытных представителей животного мира.

За первым угрожавшим мне демоном тащились еще девятнадцать, очень похожих друг на друга, различать их по индивидуальным признакам я научился уже потом. Точно так же не найти двух абсолютно одинаковых людей, хотя все мы отлиты по одной форме. В общем, эта картина или, скорее, материализовавшийся ночной кошмар, только что описанный мною во всей красе, произвел на меня ужасное впечатление, когда я повернулся.

Поскольку я был безоружен и наг, первый закон природы сработал сам собой, будучи единственным возможным решением насущной проблемы, – я ринулся в сторону от направленного на меня наконечника копья. И, как следствие, совершил вполне земной и в то же время сверхчеловеческий прыжок на крышу марсианского инкубатора (именно так я назвал про себя эту конструкцию).

Мое усилие увенчалось успехом, изумившим меня самого ничуть не меньше, чем марсианских воинов, поскольку я взлетел на добрых тридцать футов в воздух и приземлился в сотне футов от преследователей, на противоположной стороне огороженного пространства.

Я легко, даже не пошатнувшись, опустился на мягкий мох и обернулся. Мои враги столпились у дальней стены. Одни таращились на меня с выражением, которое я потом научился распознавать как крайнее изумление, а другие вроде были довольны тем, что я не повредил их молодняку.

Они переговаривались тихими голосами и жестикулировали, показывая на меня. Когда они поняли, что я не сделал ничего плохого маленьким марсианам и у меня нет оружия, их ярость, должно быть, поутихла, но позже я узнал, что в первую очередь мне на пользу послужил мой невероятный прыжок.

Хотя марсиане огромны и кости у них очень крупны, их мускулы приспособлены лишь к той силе притяжения, которую они должны преодолевать. И в результате жители Красной планеты несравнимо менее проворны и сильны по отношению к весу, чем любой землянин, и у меня есть сомнение, что кто-то из них смог бы сдвинуться с места, перенесись он вдруг на Землю; то есть я просто уверен, что они не сумели бы этого сделать.

Моя ловкость выглядела столь же невероятной на Марсе, какой показалась бы на Земле, и от желания уничтожить меня мои враги внезапно перешли к восторгу. Теперь они смотрели на пришельца как на некое чудо, которое следовало немедленно поймать и показать друзьям.

Отсрочка, полученная благодаря моему неожиданному проворству, позволила мне построить планы на ближайшее будущее и хорошенько приглядеться к инопланетным воинам, ведь мысленно я все еще не мог отделить их от тех людей, что всего за день до этого преследовали меня.

Я отметил, что каждый марсианин вооружен еще кое-чем, кроме огромного копья, описанного выше. Оружие, которое заставило меня отказаться от попытки бегства, выглядело определенно как винтовка, и я почему-то не сомневался, что противники умеют отлично обращаться с ним.

Марсианские ружья были из белого металла, с деревянными прикладами, и позже я узнал, что это дерево с очень легкой древесиной крайне трудно вырастить, поэтому оно высоко ценилось на Марсе, а на Земле не нашлось бы ничего подобного ему. Металл ружейных стволов представлял собой некий сплав, в основном состоявший из алюминия и стали, которую марсиане научились закаливать до гораздо более прочного состояния, чем умеем мы. Вес такого оружия сравнительно невелик, и при малом калибре, силе взрывчатки и огромной длине ствола оно смертельно опасно на расстояниях, просто немыслимых на Земле. Теоретически дальность действия для этих винтовок – триста миль; правда, фактически, даже при хорошем видоискателе, они могут поразить цель не более чем на расстоянии около двухсот миль.

Но в тот момент мне было достаточно вида марсианского огнестрельного оружия, чтобы проникнуться к нему большим уважением, и, должно быть, некие телепатические силы предостерегли меня от попытки бежать при ясном свете дня под прицелом двадцати таких вот смертельных механизмов.

Марсиане, немного посовещавшись, ускакали в том направлении, откуда прибыли, но один из них остался возле ограды. Проехав примерно двести ярдов, они развернули своих скакунов к нам и оттуда принялись наблюдать за воином около инкубатора.

Это был именно тот, чье копье оказалось так близко от меня, и он явно являлся предводителем банды, потому что все остальные как будто отъехали в сторону по его приказу. Когда отряд остановился, командир спешился, положил копье и пошел вокруг инкубатора в мою сторону, такой же безоружный и обнаженный, как и я, если не считать украшений на голове, руках, ногах и груди.

Примерно в пятидесяти футах от меня он снял громадный металлический браслет и протянул его мне на открытой ладони, что-то говоря чистым звучным голосом на языке, которого я, разумеется, понять не мог. Потом марсианин замер, словно ожидая моего ответа, насторожил похожие на антенны уши и еще сильнее скосил странные глаза в мою сторону.

Поскольку молчание стало невыносимым, я решил рискнуть и вступить в диалог, ведь у нас с инопланетянином, предположительно, началось нечто вроде мирных переговоров. То, что вождь оставил оружие и отогнал подальше свой отряд, прежде чем приблизиться ко мне, на Земле означало бы вполне добрые намерения. Может, и на Марсе есть схожий ритуал?

Прижав ладони к сердцу, я низко поклонился марсианину и объяснил, что, хотя чужая речь мне непонятна, его действия говорят о мире и дружбе и в настоящий момент это для меня самое дорогое. Конечно, в его глазах я мог выглядеть бессмысленно мычащим существом, но он понял жест, сделанный мной сразу после краткого приветствия.

Протянув к марсианину руки, я подошел, взял с его раскрытой ладони браслет и застегнул над своим локтем; улыбаясь, я замер в ожидании. Его широкий рот расползся в ответной улыбке, и, соединив одну из своих промежуточных рук с моей, инопланетянин повлек меня к скакуну. В то же время вождь взмахом велел своим подчиненным приблизиться. Они рванулись к нам стремительно, но тут же сбавили ход по его сигналу. Главный марсианин явно побоялся, что я могу снова очень испугаться и упрыгать слишком далеко.

Обменявшись несколькими словами со своими людьми, он знаком показал мне, что я могу сесть позади одного из них, а потом вскочил на свое чудовище. А тот, с которым должен был ехать я, протянул ко мне две или три конечности и поднял меня на блестящую спину своего скакуна. Мне пришлось крепко ухватиться за ремни и пряжки, удерживающие оружие и украшения всадника.

Вся кавалькада развернулась и помчалась прочь, в сторону далекой гряды холмов.


IV
Пленник

Отряд проскакал, наверное, уже с десяток миль, когда начался крутой подъем. Мы приближались, как я узнал позже, к берегу давно пересохшего моря, на дне которого и произошла моя встреча с Марсом.

Вскоре мы добрались до подножия холмов и, после того как проехали по узкому ущелью, очутились на открытой равнине. Вдали я увидел плоскую возвышенность, где стоял огромный город. К нему мы и помчались по подобию разрушенной дороги. У края плоскогорья она резко обрывалась и переходила в широкие ступени.

Скакуны одолели их, и при ближайшем рассмотрении я понял, что здания пусты. Хотя с виду они не казались совсем разрушенными, все равно было похоже, что здесь никто не жил долгие годы, а может быть, и века. Ближе к центру города располагалась большая площадь, на ней и в округе устроили лагерь примерно девять или десять сотен существ того же вида, что и мои захватчики, – именно так я теперь думал о них, несмотря на учтивую форму моего пленения.

Если не считать украшений, все эти существа были совершенно нагими. Женщины мало чем отличались от мужчин, разве что клыки у них выглядели намного крупнее по отношению к росту и у некоторых загибались почти до ушей, высоко сидящих на голове. «Дамы» были помельче, посветлее мастью, а на пальцах рук и ног у них виднелись рудиментарные ногти, полностью отсутствовавшие у мужских особей. Взрослые женщины достигали в росте десяти-двенадцати футов.

Дети тоже были светлыми, даже светлее женщин, и, на мой взгляд, казались совершенно одинаковыми, разве что старшие переросли младших.

Среди марсиан я не заметил стариков, разница в возрасте в глаза не бросалась, все выглядели существами зрелыми, лет эдак сорока, – и оказалось, что они с годами не меняются. А тысячелетние инопланетяне добровольно отправлялись в последний путь – странное паломничество к реке Исс. Никто не знал, куда она течет, никто оттуда не возвращался, да никому бы и не позволили остаться в живых после того, как он погрузился в ее холодные темные воды.

Всего лишь один марсианин из тысячи мог умереть от какой-нибудь болезни, и примерно двадцать уходили в добровольное изгнание. Остальные девятьсот семьдесят девять погибали на дуэлях, охоте или войне, но, пожалуй, бо́льшая часть не доживала до взросления из-за огромных белых марсианских обезьян – их жертвами становилось огромное количество малышей. В среднем после достижения зрелости марсиане живут около трехсот лет, но могли бы дотягивать и до тысячи, если бы не разнообразные обстоятельства, приводящие их к гибели. Из-за того что ресурсы планеты истощились, стало необходимо сокращать продолжительность жизни, тогда как весьма развитое искусство терапии и хирургии обеспечивало долголетие. Судя по всему, жизнь для марсиан утратила ценность: они увлекались рискованными видами спорта, а между разными сообществами почти непрерывно шли войны.

Были и другие, вполне естественные причины, ведущие к сокращению населения, но ничто не могло сравниться по действенности со смертельным оружием, которого не выпускали из рук ни один взрослый мужчина и ни одна взрослая женщина Марса.

Когда мы приблизились к лагерю и мое присутствие было замечено, нас тут же окружили сотни существ, выражавших намерение стащить чужака со спины скакуна. Но командир отряда что-то крикнул, шум поутих, и отряд легкой рысью пересек площадь и подъехал к входу в здание, поразившее меня немыслимым великолепием.

Оно было невысоким, но занимало обширное пространство. Это чудо выстроили из сияющего белого мрамора с орнаментами из золотых и бриллиантовых камней, которые сверкали и искрились на солнце. Портал главного входа шириной примерно в сто футов немного выступал вперед, а над центральным холлом раскинулся гигантский балдахин. Лестницы не было, ко второму этажу здания вел пандус с небольшим наклоном, наверху он выходил в огромное помещение, окруженное галереями.

В этом зале, уставленном резными деревянными столами и стульями, собралось примерно сорок-пятьдесят марсиан мужского пола; они стояли у ступеней помоста. На нем сидел на корточках огромный воин, увешанный металлическими украшениями, яркими перьями и кожаными ремнями прекрасной выделки, которые были усыпаны драгоценными камнями. С его плеч свисал короткий плащ из белого меха, подбитый блестящим алым шелком.

Но что сильнее всего поразило меня в этом собрании и в самом зале, где толпились марсиане, так это явное несоответствие размеров имевшихся здесь столов, стульев и прочей мебели росту хозяев; все эти предметы подходили разве что для людей вроде меня, громадные марсиане едва ли могли устроиться на таких стульях и в таких креслах, а под столами просто не нашлось бы места для их длинных ног. Мне стало ясно, что на Марсе были и другие обитатели, кроме тех диких гротескных существ, в чьих руках я очутился. Следы глубокой древности на всем, что я видел вокруг, свидетельствовали: эти дома и вещи могли принадлежать давно исчезнувшей и забытой расе, сгинувшей в тумане прошлого.

Наш отряд спешился у входа в здание, и по знаку предводителя меня спустили на землю. Он снова взял меня за руку, и мы вошли в приемный зал. При встрече с марсианским военачальником формальности не соблюдались. Мой захватчик быстро подошел к помосту, а остальные шагали следом. Вождь поднялся на ноги и назвал моего сопровождающего по имени, а тот в свою очередь остановился и произнес имя правителя и его титул.

В тот момент церемония и слова, сказанные инопланетянами, ничего для меня не значили, но позже я узнал, что это обычное приветствие между зелеными марсианами. Если же они сталкивались с чужаком и не могли озвучить свои имена, то с мирными намерениями молча обменивались украшениями, а в противном случае открывали пальбу или завязывали знакомство с помощью иного оружия.

Мой захватчик, которого звали Тарс Таркас, являлся фактическим заместителем главы сообщества и был искусен как в политике, так и в военном деле. Судя по всему, он вкратце объяснил суть того, что произошло во время его экспедиции, включая захват меня в плен, а когда он умолк, вождь обратился ко мне и говорил довольно долго.

Я ответил на старом добром английском языке, просто чтобы показать ему: ни один из нас другого не понимает. Между тем, когда я слегка улыбался, он делал то же самое. Сей факт, а также сходное поведение Тарса Таркаса при нашем первом разговоре убедили меня: кое-что общее у нас все-таки есть – способность улыбаться, а значит, и смеяться, и это означало наличие чувства юмора. Но позже мне пришлось признать, что улыбка марсианина – всего лишь сокращение мышц, механическая мимика, ну а марсианский смех может заставить сильного мужчину побледнеть от ужаса.

А идея смешного у зеленых жителей Марса весьма отличается от нашего представления о причинах для веселья. Зрелище смертельной агонии себе подобных вызывает у этих странных существ бурное веселье, и их главное массовое развлечение – убивать захваченных в сражении пленников самыми изобретательными и ужасными способами.

Собравшиеся воины и их вождь внимательно рассматривали меня, ощупывали мускулы и кожу. Затем главный явно выразил желание увидеть мое выступление и, жестом велев мне следовать за собой, вместе с Тарсом Таркасом направился к площади под открытым небом.

Теперь я уже не делал попыток нормально идти, поскольку знал, что ничего у меня не получится, если Тарс Таркас не будет крепко держать меня за руку, – и просто запрыгал среди столов и стульев, как какой-нибудь чудовищный кузнечик. Несколько раз сильно ушибившись – к немалому веселью марсиан, – я снова попытался ползти, но это им не понравилось, и меня грубо поднял на ноги высоченный парень, весьма радовавшийся при виде моих неудач.

Когда он, наклонившись, рывком поставил меня на пол, его лицо приблизилось к моему, и я сделал то единственное, что может сделать джентльмен при подобных обстоятельствах, отвечая на грубость, невоспитанность и неуважение к правам другого человека: врезал кулаком точно ему в челюсть, и он рухнул как подкошенный. Я обогнул упавшего и встал спиной к ближайшему столу, ожидая, что на меня набросятся мстительные приятели поверженного грубияна, полный решимости дать им хороший отпор и держаться, пока жизнь не покинет меня.

Но мои страхи оказались беспочвенными, потому что другие марсиане, поначалу ошалевшие от изумления, в итоге разразились грохочущим смехом и аплодисментами. Я, правда, не понял тогда, что это овация, но позже, когда ознакомился с местными обычаями, узнал: в тот момент мне досталась редкая награда – выражение похвалы.

Марсианин, которого я ударил, лежал на том же месте, но ни один из его дружков не подошел к нему. Тарс Таркас приблизился ко мне, протягивая одну из рук, и мы выбрались на площадь без дальнейших происшествий. Я, конечно, не знал, по какой причине мы должны были выйти на открытое пространство, но мне недолго пришлось пребывать в недоумении. Сначала марсиане принялись повторять слово «сак», а потом Тарс Таркас несколько раз подпрыгнул на месте, твердя то же самое перед каждым прыжком; затем, повернувшись ко мне, он еще раз сказал: «Сак!»

Я наконец понял, чего они хотят, и, собравшись с силами, «сакнул» с таким удивительным успехом, что покрыл расстояние в добрых полтораста футов и на этот раз не потерял равновесия, а приземлился точно на ноги, не упав. А потом вернулся к небольшой группе воинов более скромными прыжками, по двадцать пять – тридцать футов.

За представлением наблюдали несколько сотен обычных марсиан, и они тут же стали требовать повторения. Главный приказал мне это сделать, но я умирал от голода и жажды и в тот момент рассудил, что у меня есть только один способ спасения – завоевать уважение этих существ, ведь сами они не готовы были его проявить. Поэтому я проигнорировал повторявшуюся команду «Сак!», и каждый раз, когда марсиане выкрикивали это слово, я показывал на свой рот и потирал живот.

Тарс Таркас переговорил с вождем, затем вызвал из толпы какую-то молодую женщину, отдал ей распоряжение и жестом велел мне отправиться с ней. Я схватил предложенную ею руку, и мы вместе пересекли площадь, направляясь к большому зданию в дальнем ее конце.

Моя любезная спутница, примерно восьмифутового роста, еще не достигла полной зрелости. У нее была светлая оливково-зеленая кожа, гладкая и блестящая. Звали ее, как я узнал позже, Солой, и она принадлежала к свите Тарса Таркаса. Она привела меня в просторное помещение в одном из зданий, выходивших на площадь, – судя по разбросанным на полу шелкам и шкурам, там жили несколько инопланетян.

В комнате было светло благодаря большим окнам, чудесные фрески и мозаики украшали стены, но на всем этом лежала невыразимая печать древности, что убедило меня: архитекторы и строители этих прекрасных сооружений не имели ничего общего с грубыми полудикарями, ныне обитавшими здесь.

Сола жестом предложила мне сесть на груду шелков в центре комнаты и, повернувшись, издала своеобразный шипящий звук, как бы подавая сигнал кому-то в соседнем помещении. И в ответ на ее призыв я получил возможность увидеть новое марсианское чудо. Оно вразвалку вышло на десяти коротких ногах и присело перед девушкой с видом послушного домашнего питомца. Существо это было размером примерно с шотландского пони, его голова напоминала лягушачью, вот только в пасти сверкали три ряда длинных острых клыков.


V
Я сбегаю от сторожа

Сола заглянула в свирепые глаза чудовища, произнесла какую-то команду из двух слов, показывая на меня, и вышла из комнаты. Я мог лишь гадать, на что способно столь злобное на вид существо, оставшееся без надзора рядом с относительно мягким куском мяса, но мои страхи оказались напрасными: зверь внимательно посмотрел на меня, а потом направился через комнату к единственному выходу на улицу и растянулся во весь рост на пороге.

Это был мой первый опыт общения с марсианским сторожевым псом, но далеко не последний, поскольку это существо старательно охраняло меня все то время, что я оставался в плену у зеленых инопланетян, дважды спасало мне жизнь и по собственной воле не отходило от меня ни на миг.

В отсутствие Солы я воспользовался возможностью более внимательно осмотреть комнату, которая стала местом моего заключения. На стенах изображались картины редкой и удивительной красоты: горы, реки, озеро, океан, луг, деревья и цветы, извилистые дороги, залитые солнечным светом сады. Пейзажи могли бы быть и земными, если бы не другая окраска растений. Росписи, безусловно, были выполнены рукой большого мастера; безупречные по технике, они тонко передавали атмосферу, но при этом я нигде не заметил изображений каких-нибудь животных или людей – должно быть, исчезнувших ныне обитателей Марса.

Пока я позволял своей фантазии искать самые невероятные объяснения тем странным аномалиям, с которыми мне пришлось столкнуться на Марсе, Сола возвратилась с едой и питьем. Она поставила все на пол рядом со мной, а сама уселась неподалеку, внимательно глядя на меня. Еда состояла примерно из фунта некой твердой субстанции, похожей на сыр и почти безвкусной, а вот жидкость определенно была молоком какого-то животного. Она оказалась вполне приятной на вкус, хотя и немного кисловатой, и я очень скоро к ней привык и стал высоко ее ценить. Как я узнал позже, этот продукт был вовсе не животного происхождения, потому что на Марсе встречается лишь одно млекопитающее, да и то воистину редко. Молоко добывали из большого растения, которое может существовать практически без воды, – видимо, оно способно производить солидное количество млечного сока прямо из почвы, влаги воздуха и солнечных лучей. Один куст данного вида дает от восьми до десяти кварт молока в день.

После трапезы сил у меня весьма прибавилось, но, чувствуя потребность в отдыхе, я растянулся на куче шелков и вскоре заснул. Пробудился я, видимо, спустя несколько часов, потому что уже стемнело, вдобавок мне было очень холодно. Я заметил, что кто-то набросил на меня шкуру, но она сползла, а во тьме не удалось нашарить ничего похожего на одеяло. Тут вдруг ко мне протянулась чья-то рука и снова укрыла меня шкурой, а потом и второй.

Я предположил, что моим бдительным стражем была Сола, и не ошибся. В этой девушке – единственной из марсиан, с которыми я уже сталкивался, – я обрел приветливого, доброго и преданного друга; ее готовность заботиться обо мне была неизменной, и именно ее неусыпная опека избавила меня от многих страданий и многих трудностей.

Как мне вскоре пришлось убедиться, марсианские ночи чрезвычайно холодны, здесь практически нет сумерек или рассвета, скачки температуры внезапны и весьма неприятны, как и резкие переходы от сияющего дня к темноте. Ночи тут или очень ясные, или чернее чернил. Если не восходит ни одна из двух марсианских лун, падает беспросветный мрак, ведь из-за отсутствия атмосферы, точнее, из-за того, что она весьма разрежена, звездный свет сюда почти не проникает; с другой стороны, если в небе висят обе луны, все вокруг освещено очень ярко.

Спутники Марса намного ближе к его поверхности, чем наша Луна – к Земле; ближайший расположен примерно в пяти тысячах, а второй – чуть дальше чем в четырнадцати тысячах миль от Красной планеты, тогда как нас отделяет от нашего спутника четверть миллиона миль. Ближайшая из лун совершает полный оборот вокруг Марса примерно за семь с половиной часов, так что она может проноситься по небу, как некий огромный метеор, дважды или трижды за ночь, каждый раз демонстрируя все свои фазы.

Дальняя луна делает полный оборот вокруг Марса примерно за тридцать с четвертью часов и вместе со своей сестрой превращает ночные марсианские пейзажи в нечто великолепное и таинственное. И очень хорошо, что природа столь милостиво и щедро озаряет марсианские ночи, ведь зеленые жители планеты, будучи не слишком прогрессивным кочевым народом, применяют лишь самые примитивные средства искусственного освещения: это факелы, подобия свечей и своеобразные масляные лампы, горящие без фитиля благодаря выделению какого-то газа.

Последнее приспособление дает весьма яркий белый свет, распространяющийся очень далеко, но, поскольку природное масло, которое для них требуется, можно раздобыть только в шахте – в одной весьма отдаленной и дикой местности, эти лампы используются редко. Зеленый народ привык жить сегодняшним днем и ненавидит ручной труд, из-за чего марсиане и остаются полудикарями в течение бесчисленных веков.

После того как Сола снова укрыла меня шкурами, я опять заснул и не просыпался до наступления дня. Пять других обитателей этой комнаты оказались женщинами, и они еще спали, навалив на себя груды шелков и шкур. На пороге все так же лежала бессонная сторожевая тварь, точно в такой же позе, в какой я ее видел накануне, – видимо, она даже лапой не шевельнула. Глаза пса буквально прилипли ко мне, и я попытался угадать, что за участь ожидала бы меня в случае побега.

Я всегда был склонен искать приключений, исследовать и экспериментировать там, где мудрый человек предпочел бы оставить все как есть. И потому мне сразу пришло в голову, что наилучшим способом выяснить отношение ко мне странного существа будет попытка выйти из комнаты. Я не сомневался, что за пределами дома смогу сбежать от пса, вздумай он за мной погнаться, – ведь у меня была способность прыгать, которой я весьма гордился. Короткие лапы чудовища помешали бы ему состязаться со мной в прыжках, более того, оно едва ли умело быстро бегать.

В общем, я медленно и осторожно поднялся на ноги, и мой страж сделал то же самое; я медленно приблизился к нему, передвигаясь шаркающей походкой, чтобы не потерять равновесия. Когда я подошел к животному, оно слегка попятилось от меня, а когда шагнул к выходу, оно отступило в сторону, давая мне дорогу. А потом последовало за мной шагах в десяти по пустынной улице.

Я подумал, что ему приказали лишь охранять меня, но на самой окраине города пес вдруг скакнул вперед, загородив мне путь, издавая странные звуки и злобно скаля уродливые клыки. Решив немного позабавиться за его счет, я ринулся к зверю, а когда был уже совсем рядом, подпрыгнул в воздух и приземлился далеко за его спиной и вдали от города. Монстр сразу же развернулся и помчался за мной с такой скоростью, какую мне едва ли приходилось видеть. Я-то думал, что его короткие лапы станут помехой для бега, но пес несся как настоящая гончая, внезапно вскочившая с коврика у двери и кинувшаяся в погоню. Как мне пришлось узнать впоследствии, это было самое быстрое животное на Марсе. Эти псы отличались умом, преданностью и вместе с тем свирепостью, поэтому их использовали для охоты, на войне и для защиты марсиан.

Я сразу сообразил, что мне нелегко будет избежать клыков зверя, двигаясь по прямой, и в ответ на его преследование развернулся и перепрыгнул через него, когда он был совсем близко. Этот маневр дал мне значительное преимущество, и я смог добраться до города, немного опередив пса. Однако он почти нагнал меня, и тогда я устремился к окну примерно в тридцати футах над землей, на фасаде одного из зданий, смотревших на долину.

Вцепившись в раму, я подтянулся и сел, не удосужившись заглянуть внутрь, и уставился на озадаченного зверя. Но мое торжество было недолгим: едва я надежно устроился на подоконнике, как огромная рука схватила меня сзади за шею и бесцеремонно втащила внутрь. Тут меня бросили на спину и прижали к полу, и надо мной нависло колоссальное существо, похожее на обезьяну, белое и безволосое, если не считать здоровенного пучка волос на голове.


VI
Схватка, подарившая мне друзей

Существо куда больше походило на земных людей, чем знакомые мне марсиане. Оно придавило меня к полу огромной ногой и при этом что-то быстро лопотало и жестикулировало, обращаясь к кому-то позади меня. Этот другой, очевидно приятель первого, вскоре подошел ближе, держа громадную каменную дубину, которой явно собирался размозжить мне голову.

Странные создания были, наверное, ростом в десять, а то и в пятнадцать футов, когда выпрямлялись во весь рост, и имели, как и зеленые марсиане, дополнительный комплект рук или ног, расположенный между верхними и нижними конечностями. Глаза у них сидели близко друг к другу и не выпучивались; уши торчали высоко, но ближе к бокам, чем у зеленых марсиан, а мордой и зубами они удивительно напоминали африканских горилл. В целом же белые обезьяны выглядели менее неприятными по сравнению с зеленым народцем.

Дубина уже описала в воздухе дугу, устремляясь к моему лицу, когда в дверь, мелькая мириадами ног, ворвался воплощенный ужас и бросился на грудь моему мучителю. С испуганным визгом обезьяна, державшая меня, выскочила в открытое окно, но второе существо сцепилось в смертельной схватке с моим спасителем, которым оказался мой преданный страж; язык не поворачивается назвать это чудовище собакой.

Я как можно быстрее вскочил на ноги и прижался спиной к стене, наблюдая за битвой, какую удостаивались увидеть лишь немногие. Сила, проворство и слепая ярость двух монстров не знали бы себе равных на Земле. Мой сторож имел преимущество напавшего, поскольку успел вонзить свои мощные клыки в грудь противника. Но огромные лапы обезьяны, чьим мускулам могли только позавидовать марсианские мужчины, сжались на горле моего хранителя и медленно выжимали из него жизнь, наклоняя голову многоногого все дальше назад, и я уже ожидал, что тот вот-вот упадет со сломанной шеей.

К тому же обезьяна вцепилась в грудь своего противника челюстями, похожими на тиски. Они катались по полу взад-вперед, но никто из них не издал ни единого звука страха или боли. Я увидел, что большие глаза моего сторожа буквально вылезают из орбит, а из ноздрей течет кровь. Было очевидно, что он заметно слабеет, хотя то же самое происходило и с обезьяной, чья хватка становилась не такой жесткой.

Внезапно я спохватился, и, повинуясь непонятному инстинкту, который вечно подталкивал меня исполнить свой долг, схватил дубину, что упала на пол в самом начале схватки, и, размахнувшись, изо всех сил опустил ее на голову обезьяны, раздробив ее череп с такой легкостью, словно это была яичная скорлупа.

Едва я нанес удар, как мне стала угрожать новая опасность. Приятель обезьяны опомнился от первого испуга и вернулся на место сражения. Я заметил его как раз в тот момент, когда он появился в дверном проеме. При виде чудовища, которое с пеной на губах зарычало над простертым на полу безжизненным телом друга, я, признаюсь, решил, что мне несдобровать.

Я всегда готов был давать отпор и сражаться, если обстоятельства не слишком превосходили мои возможности, но в данном случае мне не досталось бы ни славы, ни выгоды. Я мало что мог противопоставить железным мускулам и звериной ярости этого обозленного обитателя неведомого мира, и для меня такое столкновение наверняка закончилось бы неминуемой смертью.

Тут меня осенило. Поскольку я стоял рядом с окном, у меня был шанс очутиться в безопасности, прежде чем эта тварь нападет. По крайней мере, стоило сделать попытку перелететь на площадь, в противном случае меня ждала неминуемая смерть в безнадежной схватке.

Да, конечно, у меня была дубина, но что я мог сделать против четырех гигантских рук? Если бы я даже сломал одну из них первым ударом, обезьяна тут же постаралась бы уклониться от второго и просто разорвала бы меня, так что мне вряд ли удалось бы повторить атаку.

Эти рассуждения пронеслись у меня в голове в одно мгновение, и я уже повернулся к окну, но мой взгляд остановился на моем бывшем стороже, и все мысли о бегстве улетучились. Зверь лежал на полу, задыхаясь, его большие серые глаза смотрели на меня как будто с мольбой о защите. Я не смог выдержать этого взора и, конечно, не бросил бы своего спасителя, не постаравшись воздать ему сторицей за его заслуги.

В общем, отбросив страхи, я повернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с разъяренной обезьяной. Она была уже слишком близко от меня, так что размахивать дубиной не имело смысла, и потому я просто ткнул ею в атакующую махину изо всей силы. Удар пришелся ниже колена, у чудища вырвался пронзительный вой боли и злобы, и, потеряв равновесие, оно рухнуло на меня, широко раскинув руки, чтобы смягчить падение.

И снова, как накануне, я использовал земную тактику и двинул обезьяну правым кулаком в челюсть, а левым сразу же – в середину живота. Результат оказался изумительным; когда я отскочил в сторону после второго удара, зверь согнулся вдвое и упал на пол, рыча и хватая ртом воздух. Перепрыгнув через его распростертое тело, я схватил дубину и покончил с монстром до того, как он собрался с силами.

В эту минуту я услышал у себя за спиной негромкий смех и, обернувшись, увидел Тарса Таркаса, Солу и трех или четырех воинов, стоявших в дверях комнаты. Когда я встретился с ними взглядом, они захлопали в ладоши. Так я во второй раз заслужил редкие аплодисменты.

Мое отсутствие было замечено Солой сразу после пробуждения, и она тут же сообщила об этом Тарсу Таркасу, а тот немедленно отправился на мои поиски с несколькими подчиненными. На окраине города они увидели взбешенную обезьяну, которая ворвалась в здание.

Они тут же поспешили вслед за зверем, подумав, что его действия могут быть связаны со мной, и стали свидетелями моей короткой, но решительной схватки. Эта победа вкупе с уроком, который я преподал марсианину накануне, и искусством прыжков весьма возвысила меня в их мнении. Явно не страдая сантиментами по части дружбы, любви или привязанности, эти люди откровенно ценили силу и храбрость, и ничто так не восхищало их, как физическая мощь и бесстрашие.

Сола, по собственному желанию присоединившаяся к поисковому отряду, была единственной из марсиан, чье лицо не исказилось от смеха, когда я сражался за свою жизнь. Наоборот, она выглядела озабоченной и серьезной и, как только я покончил с чудовищем, бросилась ко мне и внимательно осмотрела мое тело в поисках возможных ран или ушибов. Убедившись, что я вышел из боя невредимым, она осторожно улыбнулась и, взяв меня за руку, повела к выходу из комнаты.

Тарс Таркас и остальные воины вошли внутрь и остановились рядом с быстро приходившим в себя псом, который спас мою жизнь и которого я защитил в свою очередь. Они, похоже, о чем-то горячо спорили, и наконец один из них обратился ко мне, но, вспомнив о том, что я не знаю их языка, снова повернулся к Тарсу Таркасу. Тот, словами и жестами отдав ему какой-то приказ, направился к двери.

Мне почудилось нечто зловещее в их отношении к моему сторожу, и я задержался, решив подождать, чем все кончится. И не ошибся в своих подозрениях, потому что воин вынул из кобуры пистолет весьма угрожающего вида и направил его на пса. Я тут же прыгнул вперед и ударил марсианина по руке. Пуля врезалась в деревянную раму окна, пробив в ней дыру насквозь, и из стены дождем брызнули каменные осколки.

А я опустился на колени возле ужасного зверя и, подняв его на ноги, жестом велел следовать за мной. Выражение удивления, появившееся на лице марсиан при виде моих действий, было просто смехотворным; они совершенно не могли понять таких чувств, как благодарность и сострадание. Тот воин, которому я не дал убить пса, вопросительно посмотрел на Тарса Таркаса, но тот жестом дал ему понять, что меня следует оставить в покое. В итоге мы вернулись на площадь, мой здоровенный страж тащился за мной по пятам, а Сола крепко держала меня за руку.

Теперь у меня было по меньшей мере два друга на Марсе: молодая женщина, что присматривала за мной с материнской заботой, и уродливое бессловесное животное, которое, как я узнал позже, таило в своем сердце куда больше любви, преданности и благодарности, чем можно было бы обнаружить в пяти миллионах зеленых марсиан, бродивших по опустевшим городам и пересохшим морям Марса.


VII
Воспитание детей на Марсе

После завтрака, который был точным повторением ужина (за все время моего пребывания на планете меню у зеленых марсиан оставалось неизменным), Сола проводила меня на площадь, где я обнаружил местное сообщество, занятое делом: одни помогали запрягать гигантских, как мастодонты, животных в огромные трехколесные повозки, другие наблюдали за этим. Колесниц я насчитал примерно две с половиной сотни, и каждую тащило одно существо – уверен, такой «конь» без труда мог бы сдвинуть с места доверху нагруженный железнодорожный вагон.

Повозки были большими, просторными и ярко украшенными. В каждой ехала марсианка, увешанная металлическими бусами, вся в драгоценных камнях, шелках и мехах, а на спине каждого колосса, запряженного в повозку, сидел верхом молодой возница. Подобно тем животным, на которых ездили верхом воины, тяжеловозы не имели ни уздечек, ни поводьев, а управлялись исключительно средствами телепатии.

Это искусство удивительно развито на Марсе и является важной причиной простоты их языка и относительно малого количества слов, произносимых даже в долгой беседе. Телепатия и есть универсальный язык Марса, посредством которого высшие и низшие существа этого парадоксального мира могут общаться в большей или меньшей мере, в зависимости от интеллектуального развития вида в целом и самой индивидуальности.

Когда кавалькада выстроилась по порядку, Сола затащила меня в какую-то пустую повозку, и мы последовали за процессией к тому месту, где я вошел в город накануне. Во главе каравана скакали верхом две сотни воинов, примерно пятьсот выстроились по обеим сторонам, столько же сопровождающих ехали в арьергарде, и несколько отрядов двигались чуть поодаль справа и слева.

Кроме меня, все до единого – мужчины, женщины и дети – были основательно вооружены. За каждой повозкой бежала марсианская гончая, и моя псина тоже не отставала от нас; вообще-то, преданное существо ни разу по собственной воле не оставляло меня в течение всех тех десяти лет, что я провел на Марсе. Наш путь пролегал через небольшую долину перед городом, потом через холмы и вниз – на дно мертвого моря, которое я пересек во время моего путешествия от инкубатора до городской площади. Инкубатор, как выяснилось, и был конечной целью поездки в этот день, и, когда кавалькада наконец пустилась бешеным галопом, мы очень быстро добрались до обширного морского дна и увидели круглое строение.

Доехав до места, все колесницы с военной точностью выстроились в каре вокруг ограды, и с десяток воинов, включая Тарса Таркаса и еще нескольких командиров ниже рангом, возглавляемых гигантским вождем, спешились и подошли к стене. Я видел, как Тарс Таркас что-то объясняет главному, чье имя, кстати, звучало в земном произношении как Лорквас Птомел. К нему почтительно обращались по титулу: джед.

Мне очень скоро стала ясна тема их разговора, потому что Тарс Таркас знаком велел Соле подвести меня к группе военачальников. К тому времени я уже освоился с искусством ходьбы в марсианских условиях и, быстро откликнувшись на его приказ, подошел к стене инкубатора, возле которой стояли воины.

Когда я к ним приблизился и бросил взгляд внутрь, то увидел, что почти все детеныши уже вылупились. Там кишмя кишели маленькие дьяволы. Ростом они были от трех до четырех футов и непрерывно копошились в замкнутом пространстве, как будто искали пищу.

Я остановился перед Тарсом Таркасом, он показал рукой куда-то за инкубатор и сказал: «Сак!» Мне стало понятно: он хочет, чтобы я повторил вчерашнее представление ради Лоркваса Птомела, а поскольку, должен признать, мое мастерство мне и самому нравилось, я тут же откликнулся и перепрыгнул через стеклянную крышу и стоявшие по ту сторону колесницы. Когда я вернулся, Лорквас Птомел что-то проворчал и, повернувшись к своим воинам, произнес несколько слов, явно относившихся к инкубатору. На меня больше не обращали внимания, и мне, таким образом, было позволено оставаться рядом и наблюдать за действиями марсиан. Меж тем воины пробили в стене дыру, достаточно большую, чтобы детеныши могли выйти наружу.

По эту сторону стены взрослые женщины и молодежь мужского и женского пола образовали живой коридор – он шел между колесницами до самой долины. Марсианские детки ринулись в проход, точно дикие олени; им позволяли промчаться до конца коридора, где их ловили по одному: кто-то из замыкающих хватал первого малыша, который добегал до него, стоящий напротив – следующего. Так продолжалось, пока все детеныши не выскочили из ограждения и не были пойманы. Взрослая марсианка, подхватившая какого-нибудь кроху, выходила с ним из строя и возвращалась к своей колеснице. А малышей, попавших в руки девушек и юношей, затем передавали кому-то из женщин.

Я наблюдал за церемонией, если такой процесс может быть удостоен столь пышного названия, и когда все закончилось, пошел искать Солу: и обнаружил, что она сидит в нашей повозке, крепко держа уродливое маленькое существо.

Суть воспитания юных зеленых марсиан состоит исключительно в том, чтобы научить их говорить, а потом пользоваться оружием: с ним они знакомятся в самый первый год своей жизни. Вылупившись из яиц, в которых они лежали пять лет (таков период инкубации), малыши выходят в мир полностью созревшими, если не считать их роста. Они не знают своих матерей, а те в свою очередь затруднились бы точно назвать их отцов – новорожденные становятся детьми всего сообщества, и воспитание маленьких марсиан возлагается на женщин, которым доведется поймать их на выходе из инкубатора.

Приемные матери могут даже не оставлять яйцо в инкубаторе, как это и было в случае Солы, – она еще не начала откладывать яйца, хотя меньше года назад стала матерью чужого отпрыска. Но такое вовсе не берется в расчет у зеленых марсиан, потому что родительская и сыновняя любовь неведома им так же, как она обычна для нас. Я уверен, что ужасная система, существующая на Марсе многие века, и есть прямая причина полной утраты нежных чувств и высших гуманитарных инстинктов у этих несчастных существ. С самого рождения они не знают отцовской или материнской любви, они даже не понимают значения слова «дом»; им внушают, что лишь физическая сила и свирепость дают право на существование, а пока маленький марсианин не заслужил этого права, он живет из милости. Если же малыши оказываются калеками или неполноценными, их сразу убивают. Им не дано видеть ни единой слезинки, пролитой кем-либо при виде трудностей, которые им приходится преодолевать в самом раннем детстве.

Я не хочу сказать, что взрослые марсиане неоправданно или намеренно жестоки к юному поколению. Всему виной суровая, безжалостная борьба за существование на умирающей планете, где естественные ресурсы истощены до крайней степени, поэтому поддержание каждой жизни означает дополнительную нагрузку на сообщество.

С помощью тщательного отбора марсиане оставляют лишь самых сильных представителей каждого вида, а благодаря почти сверхъестественной силе предвидения они регулируют количество рождений так, чтобы просто возместить потери от смертей.

Каждая взрослая марсианка откладывает примерно тринадцать яиц в год, и те из них, которые проходят проверку по размеру и весу и особое испытание на гравитацию, должны быть спрятаны в тайниках подземных хранилищ, где температура слишком низка для того, чтобы начался процесс развития зародышей. Через год эти яйца тщательно исследуются советом из двенадцати вождей, и все, кроме одной сотни лучших, уничтожаются. Через пять лет из тысяч снесенных яиц выбирают пятьсот совершенных. Их укладывают в почти непроницаемые для воздуха инкубаторы, чтобы созревали в солнечных лучах в последующие пять лет. Выход молоди, который я наблюдал в тот день, – типичное событие на Марсе; почти все детеныши, за исключением примерно одного процента, вылупляются за два дня. Если из оставшихся кто-то и появится на свет, то судьба таких маленьких марсиан остается неизвестной. Они никому не нужны, потому что их потомство может обрести склонность к затянувшейся инкубации, а это нарушает всю систему, установившуюся за века и позволяющую взрослым марсианам высчитывать правильное время для возвращения к инкубатору с точностью почти до часа.

Инкубаторы строятся в удаленных местах, где их едва ли могут обнаружить другие племена. Ведь если случится такая беда, то в данной общине детей не будет в ближайшие пять лет. Позднее я стал свидетелем того, что делают с чужим инкубатором.

Та община, в которую меня забросила судьба, составляла часть племени и была численностью примерно в тридцать тысяч душ. Эти марсиане кочевали между сороковым и восьмидесятым градусом южной широты по гигантской безводной, или почти безводной, территории, граничившей на востоке и западе с двумя большими плодородными областями. Штаб-квартира общины располагалась в юго-западной оконечности этого района, поблизости от пересечения двух так называемых марсианских каналов.

Поскольку инкубатор находился далеко на севере, в месте, предположительно, необитаемом и редко посещаемом, нам предстояло длительное путешествие, о чем я, конечно же, и не подозревал.

Когда мы вернулись в мертвый город, я несколько дней провел в относительном безделье. На следующий день после нашего возвращения все воины куда-то ускакали ранним утром и приехали обратно только перед наступлением ночи. Как я узнал потом, они ездили в подземное хранилище, чтобы перевезти яйца в инкубатор, который будет запечатан на протяжении пяти лет и, скорее всего, останется без присмотра и наблюдения все это время.

Подземные тайники, где яйца лежали до тех пор, пока не станут готовы к помещению в инкубатор, были расположены во многих милях к югу от него, и туда ежегодно наведывался совет из двенадцати вождей. Почему марсиане не устроили хранилища и инкубаторы ближе к дому, навсегда осталось для меня загадкой, как и многое на Марсе, – неразрешенной и нерешаемой с точки зрения земных рассуждений и обычаев.

Обязанности Солы теперь удвоились, поскольку ей приходилось заботиться не только обо мне, но и о юном марсианине, мы же требовали внимания примерно поровну, а так как оба были одинаково необразованны на марсианский лад, Сола принялась обучать нас вместе.

Ее добычей стало дитя мужского пола, ростом примерно в четыре фута, очень сильное и физически безупречное; этот малыш быстро учился, так что мы весьма веселились, во всяком случае я, по поводу нашего соперничества. Марсианский язык, как уже упоминалось, довольно прост, и через неделю я мог изложить свои желания и понять почти все, что мне говорили. Равным образом я под руководством Солы развивал свои телепатические способности и вскоре ощущал практически все, что происходило вокруг меня.

Что больше всего удивляло Солу, так это мое умение с легкостью ловить телепатические сообщения других, зачастую даже те, которые мне не предназначались, но при этом никто ни при каких обстоятельствах не мог ничегошеньки прочесть в моем уме. Поначалу мне это досаждало, но позже стало радовать, потому что таким образом я получал несомненное преимущество перед марсианами.


VIII
Пленница, свалившаяся с неба

На третий день после церемонии у инкубатора все собрались ехать домой, но едва процессия выдвинулась на открытое пространство перед городом, как был отдан приказ срочно возвращаться. Зеленые марсиане, будто годами отрабатывавшие такой маневр, вмиг растаяли, точно туман, в широких дверных проемах ближайших зданий, и меньше чем через три минуты караван колесниц, мастодонтов и всадников просто растворился в пространстве.

Мы с Солой вошли в дом на краю города, тот самый, где я вступил в схватку с обезьянами. Желая выяснить, что послужило причиной столь поспешного отступления, я поднялся на второй этаж и выглянул в окно, выходившее на долину и дальние холмы; и тут-то причина, заставившая зеленых марсиан так внезапно исчезнуть, стала очевидной. Огромное воздушное судно, длинное, низкое, серого цвета, неторопливо двигалось над вершиной ближайшего холма. За ним показалось еще одно, и еще, и еще, наконец два десятка кораблей повисли на небольшой высоте над землей; они медленно, величественно плыли к нам.

Над каждым судном развевалось странное знамя, а на носах была изображена необычная эмблема, сверкавшая золотом в солнечном свете и отчетливо видимая даже с того расстояния, на каком находились мы. Я мог рассмотреть фигуры, столпившиеся на передней палубе. Заметили они нас или просто глядели на заброшенный город, было трудно сказать, но в любом случае их ждала неприветливая встреча: внезапно, без предупреждения, зеленые марсианские воины открыли бешеный огонь из окон, смотревших на небольшую долину, которую так мирно пересекали огромные корабли.

И в одно мгновение все изменилось как по волшебству; флагман сделал широкий разворот в нашу сторону, его орудия ответили на выстрелы неприятеля. Корабль некоторое время двигался параллельно нашему фронту, а потом повернул назад с явным намерением совершить большой круг, чтобы снова оказаться напротив линии огня; другие суда повторили его маневр, и каждое открывало огонь. Но и с нашей стороны пальба не ослабевала, и я сомневаюсь, чтобы хоть четверть выстрелов зеленых воинов не попала в цель. Мне никогда не случалось видеть такой смертоносной точности – казалось, что при взрыве каждой пули одна из маленьких фигурок на палубах падала, а знамена и верхняя оснастка тонули в языках пламени, когда их накрывало прицельным огнем из ружей, бивших без промаха.

Словом, контратака была весьма неэффективной, и причиной тому послужила, как я узнал позже, полная неожиданность первого залпа, заставшего команды кораблей врасплох; кроме того, прицельные механизмы их орудий оказались не защищены от смертельной атаки наших воинов.

Казалось, что у каждого зеленого стрелка была своя конкретная цель, при относительно равных условиях. Например, самые меткие снайперы вели огонь по беспроводным наводящим и прицельным механизмам больших орудий на палубах кораблей, определенная часть сосредоточилась на более мелких пушках; кто-то метил в стрелков противника, кто-то – только в офицеров; некоторые подразделения выбрали мишенью членов вражеских команд на верхней палубе и на рулевых устройствах и винтах.

Через двадцать минут после первого залпа огромный флот развернулся, чтобы уйти в ту сторону, откуда появился. Несколько судов были заметно повреждены и, похоже, с трудом слушались руля, поскольку численность состава неприятеля поубавилась. Огонь с кораблей прекратился совершенно, и все усилия противника были подчинены одной цели: бегству. Наши воины ринулись на крыши зданий и проводили уходящую армаду непрекращающимся смертельным огнем.

Однако корабли вереницей скрылись за грядой холмов, и на виду осталось лишь одно с трудом передвигавшееся судно. На него пришелся основной удар. Оно, похоже, почти не поддавалось управлению, впрочем на его палубе вовсе никого не было видно. Корабль медленно отклонился от курса, снова разворачиваясь в нашу сторону самым жалким и бессмысленным образом. Воины тут же прекратили огонь, потому что стало ясно: этот корабль абсолютно беспомощен и не только не в состоянии причинить нам вред, но даже не способен ретироваться.

Когда вражеское судно приблизилось к городу, марсиане помчались по равнине навстречу ему, но оно находилось слишком высоко, чтобы кто-то мог забраться на палубу. Заняв удобный наблюдательный пост у окна, я видел на палубе тела убитых, но не мог разобрать, что это за существа, к какому они виду относятся. На корабле не замечалось признаков жизни, и он медленно дрейфовал, гонимый легким ветром в сторону юго-запада.

Судно плыло примерно в пятидесяти футах над землей, и за ним гнались все, кроме сотни воинов, которым было приказано вернуться на крыши, на случай если флот придет обратно или враг пришлет подкрепление. Вскоре стало понятно, что примерно в миле к югу от наших позиций корабль должен наткнуться на здание, и я, наблюдая за погоней, увидел, как марсианские всадники помчались вперед и спешились возле него.

Перед самым столкновением воины бросились на вражескую палубу из окон здания и с помощью огромных копий смягчили удар, а через несколько мгновений бросили абордажные крючья, и огромное судно было прижато к земле.

Привязав корабль, победители хлынули на него и обыскали от носа до кормы. Я заметил, как они осматривали мертвых матросов, явно ища признаки жизни, и вскоре несколько воинов появились из трюмного отсека, таща с собой какую-то маленькую фигурку. То существо было намного меньше зеленых марсиан, должно быть в половину их роста. Из окна я мог видеть, что идет оно прямо на двух ногах, и предположил, что это еще одно странное и уродливое порождение Марса, какого я до сих пор не встречал.

Воины спустили своего пленника на землю, а потом принялись методично грабить корабль. Эта операция заняла не один час, и потребовалось пригнать несколько повозок, чтобы погрузить добычу: оружие, амуницию, шелка, меха, драгоценности, странные каменные сосуды, некоторое количество съестных припасов и емкостей с напитками, включая фляги с водой, первые, которые я увидел с того момента, как очутился на Марсе.

Когда все до последней крошки было вынесено с корабля, воины привязали к нему канаты и повлекли судно в дальнюю часть долины, на юго-запад. Несколько марсиан забрались наверх и, как мне показалось издали, из оплетенных бутылей принялись поливать чем-то тела убитых матросов и всю палубу.

Закончив свое дело, они быстро спустились по веревкам. Последний из них обернулся и что-то бросил на палубу, после чего выждал с секунду. Когда прозрачный язык пламени взметнулся в небо, воин быстро отпрыгнул в сторону и поспешил вниз. Едва он коснулся ногами земли, как его товарищи одновременно отпустили веревки, и большое военное судно, освобожденное от груза, величественно поплыло в воздухе, превратившись в ревущий костер.

Корабль медленно дрейфовал на юго-восток, поднимаясь все выше и выше по мере того, как его деревянные части сгорали, а вес уменьшался. Я долго наблюдал за ним с крыши, пока наконец он не исчез вдали. Это зрелище вызывало самый благоговейный страх, какой только может возникнуть при виде могучего погребального костра, плывущего по воле ветров сквозь просторы марсианских небес; корабль без команды, обреченный на гибель и подвергшийся разрушению, как будто символизировал собой историю жизни странных и жестоких существ, в чьи враждебные руки бросила его судьба.

Чувствуя себя почему-то чрезвычайно подавленным, я медленно спустился на улицу. То, чему я стал свидетелем, как будто означало унижение и уничтожение неких родственных существ, а не победу зеленой орды над себе подобными. Я не понимал этого ощущения, но не мог и избавиться от него; где-то в тайниках моей души зародилась непонятная тяга к тем неведомым врагам. Теперь я крепко надеялся, что флот вернется и отомстит зеленым воинам, столь безжалостно и беспричинно напавшим на него.

Следом за мной, как всегда, топал Вула, гончий пес; когда я вышел на улицу, ко мне стремительно подбежала Сола, словно давно и усердно меня искала. Процессия вернулась к площади, а возвращение домой было отложено; вообще-то, предполагалось, что лучше выждать целую неделю, из страха, что воздушные суда прилетят и нападут на зеленое племя.

Лорквас Птомел был слишком сообразительным и опытным воином, чтобы очутиться в ловушке на открытой равнине, с обозом и кучей детей, и потому мы остались в заброшенном городе, выжидая, пока не минует опасность.

Когда мы с Солой вышли на площадь, мои глаза узрели нечто такое, отчего все мое существо наполнилось отчаянной смесью надежды, страха, ликования и уныния, но надо всем преобладало еле уловимое ощущение облегчения и счастья; ведь когда мы приблизились к толпе зеленых марсиан, я мельком увидел захваченного на боевом корабле пленника, которого теперь грубо тащили к ближайшему зданию две зеленые марсианские женщины.

И взгляд мой упал не на что иное, как на стройную девичью фигуру, похожую на земных женщин из моей прошлой жизни. Она сначала меня не заметила, но прямо перед тем, как исчезнуть в дверях своей тюрьмы, обернулась – и ее глаза встретились с моими. У нее было овальное, невероятно прекрасное лицо с чеканными изысканными чертами и сверкающими глазами; его обрамляли завитки угольно-черных волос, свободно уложенных в странную пышную прическу. Кожа девушки слегка отливала медью, очаровательно оттеняя яркий румянец щек и великолепно очерченные губы рубинового оттенка.

Она была так же скудно одета, как и зеленые марсианки, сопровождавшие ее, то есть, кроме затейливых украшений, на ней ничего не было, и одежда не скрывала совершенства ее безупречной фигуры.

Когда взгляд девушки остановился на мне, ее глаза расширились от изумления и она слегка шевельнула свободной рукой, сделав некий знак, которого я, конечно же, не понял. Лишь одно мгновение мы смотрели друг на друга, а потом свет надежды и вновь вспыхнувшей отваги, озаривший ее лицо, угас, и вновь на нем возникло выражение крайнего уныния, смешанного с отвращением и презрением. Я понял, что не ответил на поданный ею сигнал, и, оставаясь в неведении относительно марсианских обычаев, все же интуитивно догадался: она взывала о помощи и защите, а мое невежество помешало мне дать ей надежду. А потом пленницу уволокли вглубь заброшенного строения, и я ее больше не видел.


IX
Я учу язык

Опомнившись наконец, я посмотрел на Солу, которая наблюдала за происходящим, и с удивлением заметил странное выражение на ее обычно непроницаемом лице. Я не знал, конечно, о чем она думала, потому что едва начал осваивать марсианский язык и выучил лишь то, что было необходимо для повседневных нужд.

Когда я подошел к дверям нашего дома, меня ожидал там странный сюрприз. Ко мне приблизился незнакомый воин, держа в руках оружие, амуницию и все принадлежности подобного рода. Он вручил мне все это с несколькими невразумительными словами, и вид у него был одновременно уважительный и угрожающий.

Чуть позже Сола с помощью нескольких других женщин, переделала все эти принадлежности, чтобы приспособить их к моим меньшим пропорциям и, когда работа подошла к концу, меня принарядили как настоящего воина.

С этого момента Сола начала посвящать меня в тайны разных видов оружия, и я вместе с юными марсианами проводил каждый день по нескольку часов, тренируясь на площади. Сперва мои успехи в боевом искусстве оставляли желать лучшего, но, поскольку я был знаком с подобными видами земного вооружения, мне удалось добиться необычайной ловкости в обращении с марсианским оружием, и я продвигался вперед весьма удовлетворительными темпами.

Учили меня и юных марсиан исключительно женщины, которые не только передавали молодежи опыт, касающийся личной обороны и нападения, но также занимались ремеслами. Именно они изготовляли все то, в чем нуждались зеленые марсиане, – порох, патроны, огнестрельное оружие; по сути, все ценное производилось именно женщинами. В военное время они создавали резервные части и, когда возникала необходимость, сражались даже с бо́льшим искусством и яростью, чем мужчины.

Представители же сильного пола осваивали высокие военные науки, изучали стратегию и маневрирование больших групп войск. Они издавали законы, когда это было необходимо, – новый закон по каждому непредвиденному случаю. Мужчины Марса не ограничивали себя прецедентами при отправлении правосудия. Обычаи сохранялись веками, но наказание за их несоблюдение определялось индивидуально, неким советом, состоявшим из равных преступнику по положению. Могу сказать, что у марсианской Фемиды редко случались осечки, и это казалось скорее исключением из правил. Здесь соблюдался приоритет закона над личными интересами. По крайней мере в одном отношении я назвал бы марсиан счастливчиками: у них не было адвокатов.

В течение нескольких дней, последовавших за первой встречей, я не видел пленницу, а потом столкнулся с ней мимоходом, когда ее вели в большой приемный зал, где мне впервые довелось присутствовать на чествовании Лоркваса Птомела. Меня покоробили резкость и жестокость стражей; их обращение с девушкой так контрастировало с почти материнской добротой Солы и почтительностью тех немногих марсиан, которые давали себе труд заметить меня.

Дважды я наблюдал, как пленница обменивалась фразами со своими конвоирами, и убедился, что они говорят на общем языке или, по крайней мере, могут понимать друг друга. Это послужило для меня новым стимулом, и я буквально осаждал Солу, желая ускорить свое образование, так что в короткий срок овладел марсианским языком вполне сносно для того, чтобы вести несложную беседу, и научился воспринимать речь со слуха.

К тому времени в нашей комнате вместе со мной, Солой, ее юным подопечным и гончей Вулой жили еще три или четыре женщины и парочка недавно вылупившихся юнцов. Перед сном взрослые обычно болтали о том о сем, и теперь, когда мне было все понятно, я сделался весьма внимательным слушателем, хотя сам никогда в беседы не вступал и не делал замечаний.

На следующий вечер после того, как пленницу водили в зал приемов, разговор наконец-то коснулся ее, и я весь обратился в слух. Я боялся спросить Солу о прекрасной незнакомке и невольно снова и снова припоминал странное выражение, возникшее на лице моей попечительницы после той встречи. Трудно сказать, что оно означало, однако, основываясь на земных представлениях, я решил изображать безразличие к девушке, пока не выясню, как относится Сола к предмету моего внимания.

Саркойя, одна из старших женщин, что делили с нами спальню, сопровождала пленницу на той аудиенции.

– Когда наконец, – спросила у нее соседка, – мы насладимся смертной агонией краснокожей? Или наш джед Лорквас Птомел намерен придержать ее ради выкупа?

– Они решили взять ее с нами в Тарк и показать ее смерть на Больших играх перед Талом Хаджусом.

– О, и как же это будет? – поинтересовалась Сола. – Она такая маленькая и такая красивая; я надеялась, что за нее возьмут выкуп.

Саркойя и другие женщины гневно заворчали, видя проявление такой слабости со стороны Солы.

– Очень грустно, Сола, что ты не родилась миллион лет назад, – злобно произнесла Саркойя, – когда все низкие места затопляла вода, а народы были такими же мягкотелыми, как стихия, по которой они плавали. В наши дни развитие достигло такой степени, что подобные слова говорят о слабости и атавизме. Будет нехорошо, если Тарс Таркас узнает о твоих вырожденческих чувствах, и я сомневаюсь, что он снова доверится тебе, когда пойдет речь о такой серьезной миссии, как материнство.

– Не вижу ничего дурного в том, что проявила интерес к краснокожей женщине, – возразила Сола. – Она нам ничего плохого не сделала и вряд ли стала бы, если бы мы попались в ее руки. Мужчины из красного народа воюют с нами, но я всегда считала, что они попросту вынуждены отвечать на наши действия. Эти люди со всеми живут в мире и сражаются только из необходимости, а вот мы не можем ни с кем ужиться, постоянно враждуем и с соплеменниками, и с краснокожими и даже в собственных общинах вечно ссоримся друг с другом. Ох, да вокруг нас – сплошное кровопролитие, начиная с того момента, как мы выходим из яйца, и до того, как радостно бросаемся в таинственную реку Исс, темную и древнюю. Она несет нас в неведомое, но по крайней мере там не будет такого ужаса, как здесь! Воистину счастлив тот, кто рано встречает свою смерть. Говори Тарсу Таркасу что угодно, он все равно не сможет обречь меня на худшую судьбу, чем нынешнее кошмарное существование.

Этот яростный взрыв со стороны Солы так потряс остальных женщин, что они, пробормотав несколько общих слов неодобрения, погрузились в глубокое молчание и вскоре заснули. Однако сей эпизод дал мне понять: бедная пленница вызывает у моей опекунши расположение. Мне чрезвычайно повезло, что я попал именно в ее руки, а не на воспитание к другой женщине. Насколько я знал, Сола испытывает ко мне нежность, а теперь выяснилось, что она ненавидит жестокость и варварство. На нее в самом деле можно положиться. Надо попросить ее помочь мне и той девушке сбежать, если, конечно, у нас есть шанс.

Кто знает, переменит ли побег мою жизнь к лучшему? Тем не менее я готов был рискнуть, лишь бы оказаться среди себе подобных, уж больно отвратительны были кровожадные зеленые жители Марса. Правда, куда идти и каким образом передвигаться, я не представлял, точно так же как земляне не имели понятия, где находится источник вечной жизни, хотя искали его испокон веку.

Я обещал себе, что при первой же возможности доверюсь Соле и открыто попрошу ее помочь мне. Преисполнившись решимости, я закутался в шелка и шкуры и заснул без сновидений.


X
Победитель и вождь

На следующий день с самого раннего утра я пребывал в волнении. Мне предоставили большую свободу, но при одном условии: не покидать пределов города. В этом случае, пояснила Сола, я могу уходить и приходить когда захочу. Однако она предупредила, чтобы я не бродил без оружия, потому что здесь, как и в других заброшенных поселениях Марса, водились большие белые обезьяны, – с ними я столкнулся на второй день своих приключений.

К этим объяснениям Сола добавила, что Вула так или иначе пресечет попытки уйти из города, и настойчиво просила не пробуждать звериную натуру моего сторожа, слишком приближаясь к запретным территориям. По ее словам, характер у пса таков, что он доставит меня обратно в город живым или мертвым, если я буду настаивать на нарушении границ. «Причем скорее мертвым», – закончила Сола.

Этим утром я выбрал для прогулки новую улицу и вдруг обнаружил, что очутился у окраины города. Передо мной лежали низкие холмы, рассеченные узкими заманчивыми ущельями. Мне отчаянно хотелось исследовать земли, раскинувшиеся передо мной, и, подобно моим предшественникам-первооткрывателям, узнать, что лежит за вершинами холмов, закрывавших от меня вид.

Мне также пришло в голову, что это блестящая возможность испытать Вулу. Я был убежден в том, что зверь меня любит; много раз я наблюдал в нем такие проявления привязанности, каких не видел в других существах Марса, хоть в людях, хоть в животных. Как мне верилось, благодарность за то, что я дважды спас ему жизнь, перевесит его преданность долгу, возложенному на него жестокими и бесчувственными хозяевами.

Пока я приближался к границе, Вула встревоженно бежал рядом со мной, то и дело толкаясь всем телом о мои ноги. Выражение его морды было скорее умоляющим, чем яростным, и он вовсе не скалил свои огромные клыки в пугающем предупреждении. Лишенный человеческой дружбы, я завоевал изрядную привязанность Вулы и Солы и сам привязался к ним, потому что любой нормальный человек должен найти выход своим естественным чувствам. Оттого я и предполагал в этом здоровенном звере сходные потребности и был уверен, что не разочаруюсь в нем.

Я ни разу не ласкал Вулу, но теперь сел на землю и, обняв его за толстую шею, принялся его гладить и почесывать, говоря с ним на недавно освоенном марсианском языке, как говорил бы дома с собакой или с любым из питомцев. Его отклик на мое проявление нежности оказался просто невероятным; Вула растянул губы во всю ширину, выставив напоказ весь верхний ряд клыков, и наморщил нос так, что его большие глаза почти скрылись в складках кожи. Если вы когда-нибудь видели, как улыбается колли, то можете отчасти представить себе выражение морды Вулы.

Он опрокинулся на спину у моих ног, потом подпрыгнул и навалился на меня всем своим огромным весом, уронив меня на землю, потом стал скакать вокруг, как игривый щенок, который подставляет шерстку под ладонь и ждет ласки. Я не мог устоять перед комичной нелепостью этой сцены и, схватившись за бока, раскачивался взад-вперед от хохота, впервые за много дней одолевшего меня; собственно, я смеялся впервые с того самого утра, когда Пауэлл покидал наш лагерь: его лошадь неожиданно взбрыкнула, и он упал головой в горшок с фасолью.

Мой смех напугал Вулу, он перестал прыгать и с жалобным видом подполз ко мне, чтобы ткнуться уродливой головой в мои колени, и тут я вспомнил, что смех на Марсе означает пытку, страдания, смерть. Успокоившись, я погладил беднягу по голове и спине, поговорил с ним несколько минут, а потом уже хозяйским тоном велел идти за мной и встал, чтобы направиться к холмам.

Больше между нами не возникало вопроса о взаимоотношениях; Вула с того самого момента превратился в моего преданного раба, а я стал его единственным хозяином, чье слово было непререкаемо. Дорога заняла всего несколько минут, и я не нашел там ничего особенно интересного, такого, что меня бы вознаградило. В лощинах пышно цвели очень яркие и странные дикие цветы, а с первой же вершины открывался вид на гряды холмов. Они тянулись к северу, становясь все выше, и сливались с горами на довольно почтительном расстоянии. Позднее я узнал, что лишь немногие вершины на Марсе достигают четырех тысяч футов, – мое представление об их высоте оказалось относительным.

Моя утренняя прогулка имела весьма важные последствия: я добился абсолютного взаимопонимания с Вулой, на которого Тарс Таркас возложил ответственность за мою охрану. Теоретически я по-прежнему оставался пленником, но фактически был свободен – и поспешил вернуться в город, пока отступничество Вулы не обнаружили его бывшие владельцы. После этого приключения я решил больше не выходить за обозначенные границы, пока не буду окончательно готов отправиться в неведомое, ведь если меня поймают, я потеряю былую свободу и, возможно, Вулу – пса вполне могли убить.

По возвращении на площадь я в третий раз увидел девушку-пленницу. Она стояла рядом со своими охранниками перед входом в зал приемов, а когда я приблизился, бросила на меня надменный взгляд и повернулась ко мне спиной. Это был такой женский, такой земной жест! Хотя он задел мою гордость, мое сердце наполнилось чувством товарищества; так радостно было сознавать, что кому-то еще на Марсе присущи чисто человеческие порывы, принятые в цивилизованном обществе, пусть даже их проявление столь болезненно и обидно для меня.

Если бы зеленая марсианская женщина вздумала показать неприязнь или презрение, она, скорее всего, сделала бы это при помощи меча или спустив курок, но поскольку чувства марсиан в основном атрофировались, то потребовалось бы весьма серьезное оскорбление, чтобы пробудить в ней такую страсть. Сола, позвольте заметить, была неким исключением; я никогда не видел, чтобы она совершала жестокие или грубые поступки, перестала проявлять доброту и великодушие. Она и в самом деле была своеобразным «атавизмом», как говорили о ней ее подруги-марсианки, этаким желанным и драгоценным приветом из прошлого, тенью любимых и любящих предков.

Пленница как будто оказалась в центре всеобщего внимания, и я остановился, чтобы посмотреть, что будет дальше. Мне не пришлось ждать долго – вскоре к зданию подошел Лорквас Птомел со своей свитой и, дав стражам знак следовать за ним вместе с девушкой, направился в зал приемов. Сообразив, что теперь у меня есть особые права, я решил рискнуть. К тому же воины вряд ли догадывались о моем знании марсианского языка, поскольку я умолял Солу держать в тайне мои успехи, объясняя это нежеланием говорить с другими до тех пор, пока хорошо не освою все тонкости речи. Итак, я попытался войти в зал и послушать, о чем там будут говорить.

Советники сели на корточки на ступенях вокруг помоста, а внизу перед ними стояли пленница и две ее охранницы, в том числе Саркойя. Мне стало ясно, что она присутствовала при допросах накануне, почему и смогла вечером рассказать обо всем соседкам по спальне. Ее отношение к пленнице было чрезвычайно грубым и жестоким. Когда она держала девушку, то вдавливала свои недоразвитые ногти в ее тело или же выворачивала ей руку самым болезненным образом. Когда приказывали перейти с одного места на другое, Саркойя или резко дергала пленницу, или с силой толкала ее вперед. Она как будто выплескивала на это беззащитное создание всю ту ненависть, жестокость, ярость и злобу, что накопились за девять сотен лет ее жизни и питались свирепостью и беспощадностью неисчислимых поколений предков.

Вторая охранница была не так груба, потому что ею владело полное безразличие к происходящему; если бы несчастная оказалась только в ее власти, да еще и ночью, она не подвергалась бы мучениям, на нее просто перестали бы обращать внимание.

Когда Лорквас Птомел поднял голову, чтобы обратиться к пленнице, его взгляд упал на меня. Вождь тут же повернулся к Тарсу Таркасу и что-то сказал с жестом нетерпения. Тарс Таркас ответил, я не расслышал его слов, однако они заставили Лоркваса Птомела улыбнуться; после этого марсиане больше не обращали на меня внимания.

– Как тебя зовут? – спросил Лорквас Птомел у девушки.

– Дея Торис, дочь Морса Каяка из Гелиума.

– Какова была цель твоей экспедиции? – продолжил Лорквас Птомел.

– Это была чисто научная, исследовательская группа, и отправил нас отец моего отца, джеддак Гелиума, чтобы мы заново нанесли на карты воздушные течения и провели анализы плотности атмосферы, – ответила прекрасная пленница низким, хорошо поставленным голосом. – Мы не собирались сражаться, – добавила она, – наша миссия была мирной, о чем говорили и наши знамена, и цвет наших кораблей. Работа, которую мы выполняем, приносит пользу вам, так же как и нам, ведь вы отлично знаете: если бы не наш труд и не плоды наших научных разработок, здесь не осталось бы воздуха и воды даже для одной-единственной человеческой жизни. Мы веками поддерживаем запасы воздуха и воды на том же уровне, без ощутимых потерь, и всегда делали это, невзирая на грубое и невежественное вмешательство зеленого народа. Почему, ну почему вы не научитесь жить в согласии с другими? Вы же веками стремитесь к самоуничтожению, почти не поднимаясь над бессловесными существами, что служат вам! Народ без письменного языка, без искусства, без домов, без любви – вы просто жертва бесчисленных эонов властвования ужасной идеи коммуны. Владея сообща всем, даже женщинами и детьми, вы в результате не имеете ничего. Вы ненавидите друг друга, как и всех вокруг, кроме самих себя. Вернитесь на дорогу наших общих предков, вернитесь к свету доброты и дружбы! Этот путь открыт для вас, и вы всегда найдете руки красных людей, протянутые к вам для помощи. Вместе мы можем сделать гораздо больше для восстановления нашей умирающей планеты. Внучка величайшего и самого могущественного красного джеддака просит вас об этом. Вы согласны?

Лорквас Птомел и его воины сидели молча, пристально глядя на молодую женщину еще несколько мгновений после того, как она умолкла. Что происходило в их умах, никому не ведомо, но я искренне уверен: их задела речь девушки, и если бы стоявший у власти человек оказался достаточно силен, чтобы подняться над нравами, этот момент мог бы стать началом новой прекрасной эры на Марсе. Вот Тарс Таркас встал для ответного слова, и на его лице было такое выражение, какого я никогда не видел на лицах зеленых воинов. Оно говорило о сильной внутренней борьбе с самим собой, с наследием, с вековыми обычаями, и, когда Тарс Таркас открыл рот, его злобные и отталкивающие черты на короткое время будто озарились светом доброты и благородства.

Но слова, готовые сорваться с его губ, так и не были произнесены, потому что какой-то молодой воин, явно ощутив рассеянность мыслей старших, внезапно спрыгнул со ступени помоста и с силой ударил хрупкую пленницу по лицу. Та упала на пол, а он поставил ногу на ее распростертое тело и, обернувшись к совету, разразился чудовищным, безжалостным смехом.

На секунду мне показалось, что Тарс Таркас сейчас убьет его, но в следующую секунду старшие воины опомнились и улыбнулись. Однако то, что они не засмеялись вслух, говорило о многом, хотя подобная жестокая выходка должна была вызвать громовой хохот с точки зрения марсианского юмора.

Должен заметить: описание этого удара вовсе не значит, что я оставался бездеятельным столь долгое время. Я, должно быть, почувствовал назревание конфликта, потому что вдруг пригнулся, как для прыжка, еле осознав свое движение, и, прежде чем увидел кулак, устремившийся к прекрасному умоляющему лицу, оказался на середине зала.

Молодой воин едва успел рассмеяться, как я уже очутился рядом. Дикарь был ростом в двенадцать футов и вооружен до зубов, но я уверен, что мог бы раскидать целую толпу в приступе безудержного гнева. Подпрыгнув, я издал предупреждающий крик и, как только марсианин обернулся, изо всех сил ударил его в лицо, а когда он выхватил меч, снова подскочил и одной ногой оперся о висевший на его поясе пистолет.

Затем, вцепившись левой рукой в огромный клык воина, правой принялся колотить его в грудь.

Он не мог воспользоваться своим коротким мечом, потому что я был слишком близко, и не мог вытащить пистолет, хотя и попытался это сделать вопреки местному обычаю, согласно которому в поединке нельзя применять оружие, какого нет у противника. По сути, марсианину оставалось лишь яростно вертеться в бесплодных попытках сбросить врага. При огромных размерах тела зеленый воин вряд ли был сильнее меня, и понадобилась всего пара мгновений, чтобы он, окровавленный и бесчувственный, опустился на пол.

Дея Торис приподнялась на локте и наблюдала за схваткой расширенными изумленными глазами. Утвердившись на ногах, я подхватил ее и отнес к одной из скамей, что стояли у стен зала.

И снова никто из марсиан не помешал мне, так что я, оторвав полосу от своего шелкового плаща, попытался остановить кровь, лившуюся из носа пленницы. Вскоре мне это удалось, и оказалось, что, кроме кровотечения из носа, никаких особых повреждений девушка не получила. Когда Дея наконец смогла говорить, она положила ладонь на мою руку и, заглянув мне в глаза, сказала:

– Почему ты это сделал? Ты, который отказался даже дружески кивнуть мне в первый час моего плена? А теперь рискнул жизнью и ради меня убил одного из своих товарищей. Я не понимаю… Как странно, ты живешь среди зеленого народа, хотя у тебя тело как у людей моей расы, вот только цвет кожи другой, чуть темнее, чем у белых обезьян… Скажи, ты человек или ты больше, чем человек?

– Моя история поразительна, – ответил я, – однако она слишком длинная, чтобы рассказывать ее прямо сейчас. Более того, я сам в ней сомневаюсь и очень боюсь, что другие мне не поверят. Пока удовлетворись этим и учти, что в данный момент я тебе друг, а если наши захватчики позволят, то еще и твой защитник, и твой слуга.

– Так ты тоже пленник? Но тогда почему у тебя оружие и знаки вождей Тарка? Как тебя зовут? Из какой ты страны?

– Да, Дея Торис, я тоже пленник, а зовут меня Джон Картер, и я из Виргинии, одного из американских восточных штатов, там мой дом; но почему мне разрешили носить оружие, я и сам не знаю, к тому же понятия не имел, что эти украшения принадлежат вождю.

Тут нас прервал подошедший воин, он держал в руках оружие, личное снаряжение и украшения, и я сразу же получил ответ на один из вопросов девушки – все части головоломки встали на свои места. Я увидел, что с тела моего противника все сняли, и во взгляде того, кто принес мне эти трофеи, прочел угрозу и уважение. То же самое произошло, когда я впервые надел марсианские знаки различия, и только сейчас мне стало ясно, что причиной тому явились мой удар, моя первая битва в приемном зале и смерть моего врага.

Да, теперь было понятно отношение марсиан к моей персоне. Я, так сказать, завоевал свои шпоры, и мне, согласно примитивному правосудию, чем всегда руководствовался зеленый народ (и что, среди прочего, побудило меня назвать Марс планетой парадоксов), были оказаны почести как победителю – вещи убитого и его статус перешли ко мне, то есть я стал одним из вождей. Именно поэтому мне впоследствии предоставили достаточно большую свободу и даже позволили находиться в зале приемов.

Я повернулся, чтобы принять амуницию поверженного воина, и заметил, что Тарс Таркас и еще несколько зеленых марсиан двинулись к нам. Взгляд Тарса Таркаса был насмешлив. Наконец он обратился ко мне:

– Ты говоришь на языке барсумиан слишком хорошо для того, кто всего несколько дней назад был глух и нем для нас. Где это ты научился, Джон Картер?

– Ты сам тому причиной, Тарс Таркас, – ответил я, – потому что дал мне наставницу, которая обладает выдающимися способностями; я должен поблагодарить за науку Солу.

– Она хорошо потрудилась, – кивнул Тарс Таркас, – но твое образование во всех других отношениях нуждается в шлифовке. Знаешь, чего бы стоила тебе твоя беспримерная опрометчивость, если бы ты не убил тех двух вождей, чьи регалии теперь носишь?

– Предполагаю, что тот, кого я не смог бы победить, расправился бы со мной, – с улыбкой ответил я.

– Нет, ты ошибаешься. Только в случае крайней необходимости, при самозащите, воин может убить пленника; нам хочется приберечь пленных для других целей, – сказал он, и на его лице отразились такие перспективы, о которых лучше было не думать. – Но кое-что может спасти тебя, – продолжил Тарс. – Если, учитывая твою доблесть, ярость и отвагу, Тал Хаджус сочтет тебя достойным служить ему, ты будешь принят в общину и станешь полноправным таркианином. Лорквас Птомел велит, чтобы к тебе проявляли заслуженное уважение, пока мы не добрались до главного жилища Тала Хаджуса. К тебе будут относиться как к вождю таркиан, но не забывай, что каждый равный тебе по положению отвечает за то, чтобы тебя благополучно доставили к нашему самому могучему и свирепому правителю. Я все сказал.

– Я тебя услышал, Тарс Таркас, – ответил я. – Как тебе известно, я не с планеты Барсум; ваши пути чужды мне, и в будущем я могу действовать только так, как привык раньше, в соответствии с тем, что мне диктует моя совесть, и по правилам моего народа. Если меня оставят в покое, я буду вести себя мирно, в противном случае пусть те барсумиане, с которыми мне придется иметь дело, уважают мои права иноземца, иначе поплатятся сполна. Но прежде всего, каковы бы ни были твои намерения относительно этой несчастной молодой женщины, давай договоримся: кто бы ни попытался в будущем нанести ей вред или оскорбление, ему сперва придется иметь дело со мной. Я понимаю, что вы не цените щедрость и доброту, но мне они дороги, и я могу убедить даже самого отважного воина в том, что эти качества совсем не ослабляют способности сражаться.

Обычно я не произносил столь длинных и напыщенных речей, но предположил, что таким образом задену чувствительную струну в груди у зеленых марсиан, и нельзя сказать, чтобы я ошибся. Моя речь явно глубоко задела их, и отношение ко мне в результате стало еще более уважительным.

Тарсу Таркасу, похоже, понравился мой ответ, но его слова прозвучали загадочно:

– А я думаю, что знаю Тала Хаджуса, джеддака Тарка.

После этого я повернулся к Дее Торис и помог ей подняться на ноги, а затем направился вместе с девушкой к выходу, не обращая внимания ни на топтавшихся рядом гарпий-охранниц, ни на вопросительные взгляды вождей. Разве я не был теперь таким же вождем? Ну, значит, я могу принять на себя ответственность. Они не стали к нам цепляться, так что Дея Торис, принцесса Гелиума, и Джон Картер, джентльмен из Виргинии, сопровождаемые верным Вулой, в полной тишине вышли из приемного зала Лоркваса Птомела, джеда таркиан Барсума.


XI
Дея Торис

Когда мы вышли наружу, две стражницы, которым было поручено присматривать за Деей Торис, поспешили за нами, как будто снова собирались ее конвоировать. Бедная девочка прижалась ко мне, и я почувствовал, как ее маленькие ладошки крепко стиснули мою руку. Жестом отогнав охранниц, я сообщил им, что теперь за пленницей будет приглядывать Сола, а Саркойю предупредил: ее ожидает внезапная и мучительная смерть, если она снова посмеет жестоко обращаться с Деей Торис.

Моя угроза была весьма некстати и причинила девушке больше вреда, чем пользы, потому что, как я узнал позже, мужчины на Марсе не могли убивать женщин, а женщины – мужчин. Так что Саркойя просто злобно посмотрела на нас и отправилась строить козни против меня.

Вскоре я нашел Солу и объяснил ей, что она должна опекать Дею Торис, так же как в свое время меня, и попросил найти другое жилье, где к ним не приставала бы Саркойя. А сам я собирался поселиться вместе с мужчинами.

Сола посмотрела на предметы снаряжения, которые я нес в руках и на плече.

– Ты теперь великий вождь, Джон Картер, – сказала она, – и следует выполнять твои приказы, хотя на самом деле я рада это делать при нынешних обстоятельствах. Тот мужчина, чьи знаки различия ты несешь, был молод, но он считался великим воином и благодаря своему искусству достиг места рядом с Тарсом Таркасом, который, как ты знаешь, второй после самого Лоркваса Птомела. Ты – одиннадцатый, и лишь десять вождей в этой общине превосходят тебя доблестью.

– А если я убью Лоркваса Птомела? – спросил я.

– Ты стал бы тогда первым, Джон Картер, но добиться такой чести – сражаться с Лорквасом Птомелом – можно лишь по воле совета. Впрочем, если он нападет на тебя и ты убьешь его при защите, первое место также будет за тобой.

Я засмеялся и сменил тему. У меня не было особого желания убивать Лоркваса Птомела, а еще меньше мне хотелось быть джедом таркиан.

Вместе с Солой и Деей Торис я отправился на поиски нового жилья, и мы нашли его в здании поблизости от зала приемов, в строении куда более вычурной архитектуры, чем наше прежнее обиталище. Мы также обнаружили в этом доме настоящие спальные палаты с древними кроватями, коваными, очень красивыми, – они свисали на гигантских цепях с мраморных потолков. Росписи стен поражали чрезвычайной сложностью – в отличие от фресок в других зданиях, которые я осматривал, здесь в композиции было включено множество человеческих фигур. Я увидел людей, похожих на меня самого, с куда более светлой, чем у Деи Торис, кожей. На них были изящные развевающиеся наряды, густо украшенные металлом и драгоценными камнями, а их пышные волосы отливали золотом или красноватой бронзой. Мужчины не носили бороду, оружие держали лишь немногие. Картины запечатлели этих светлокожих и светловолосых патрициев по большей части за развлечениями.

Дея Торис в восторге хлопнула в ладоши при виде этих великолепных произведений искусства, созданных давно исчезнувшим народом, а вот Сола как будто их и не заметила.

Мы выбрали для Деи Торис и Солы эту комнату на втором этаже, окнами на площадь; вторую же, примыкавшую к первой, и еще одно помещение, сзади, решили использовать для приготовления пищи и хранения запасов. Потом я отправил Солу за постельными принадлежностями и кухонной утварью, которая могла понадобиться, пообещав, что буду охранять Дею Торис до ее возвращения.

Как только Сола ушла, Дея Торис повернулась ко мне со слабой улыбкой:

– Ну и куда бы могла побежать твоя пленница, если бы ты ее оставил, разве что следом за тобой, с мольбою о защите? И просила бы у тебя прощения за дурные мысли, которым предавалась на твой счет в последние несколько дней.

– Ты права, – ответил я, – нам обоим бежать некуда, разве что мы пустимся в бега вместе.

– Я слышала, как ты говорил с тем, кого называют Тарсом Таркасом, и думаю, что мне ясно твое положение в зеленой орде, но чего я не могу понять, так это твоего утверждения, что ты не барсумианин. Во имя моего первого предка, – продолжила она, – откуда же ты? Ты похож на нас и в то же время не похож. Ты говоришь на моем языке, но я слышала, как ты объяснял Тарсу Таркасу, что лишь недавно его выучил. Все барсумиане говорят на одном и том же языке, от ледяного юга до ледяного севера, хотя их письменность различается. И только в долине Дор, где река Исс исчезает в затерянном море Корус, как будто звучит иная речь, но, если не считать легенд наших предков, нет никаких сведений о том, чтобы кто-нибудь из барсумиан возвращался из тех мест. И не говори мне, что ты вернулся оттуда! Если бы это оказалось правдой, они бы убили тебя самым ужасным образом; скажи, что это не так!

Ее глаза наполнились странным, таинственным светом, голос звучал умоляюще, а маленькие руки протянулись к моей груди и нажали на нее так, словно пытались выдавить отрицание из самого моего сердца.

– Мне незнакомы ваши обычаи, Дея Торис, но в моей родной Виргинии джентльмен не лжет ради собственного спасения. Я не из Дора, я никогда не видел вашу мистическую реку Исс; и затерянное море Корус все так же затеряно, насколько я могу понять. Ты мне веришь?

И вдруг меня поразила мысль о том, что я очень тревожился, желая, чтобы она мне поверила. Нет, я вовсе не боялся последствий ее убежденности в том, что я прибыл с басурмианских небес, или из их ада, или откуда-то еще. Но почему же? Отчего я беспокоился о том, что она подумает? Я посмотрел на девушку сверху вниз; ее прекрасное лицо было обращено ко мне, ее изумительные глаза открывали самые глубины ее души; и, когда мой взгляд встретился с ее взглядом, я все понял… и содрогнулся.

Похоже, и ее душу всколыхнула такая же волна чувств; девушка со вздохом отшатнулась от меня и, снова заглянув мне в глаза, прошептала:

– Я верю тебе, Джон Картер, хотя не знаю, что такое джентльмен, и никогда не слыхала о Виргинии, но на Барсуме мужчины не лгут; если они не хотят говорить правду, они просто молчат. А где же эта Виргиния, твоя родина, Джон Картер? – спросила она, и мне показалось, что мое простое имя никогда не звучало прекраснее, чем в этих безупречных устах тем давно минувшим днем.

– Я из другого мира, – пояснил я, – с великой планеты Земля, которая вращается вокруг нашего общего Солнца на соседней орбите с Барсумом – мы называем его Марсом. Как я сюда попал, не могу тебе объяснить, поскольку сам не понимаю; но теперь я здесь, и раз уж мое присутствие дает мне возможность служить Дее Торис, я этому рад.

Она пристально посмотрела на меня, и в ее взгляде читался вопрос. Что в мое заявление трудно поверить, я и сам прекрасно знал и не слишком надеялся, что девушка сочтет мои слова правдой, как бы сильно мне ни хотелось завоевать ее доверие и уважение. Я, наверное, не обязан был рассказывать ей о своем прошлом, но ни один мужчина не смог бы заглянуть в глубину этих глаз – и отказать ей в любой просьбе.

Наконец Дея Торис улыбнулась и сказала:

– Я тебе поверю, хотя и не могу этого понять. Я готова признать, что ты не из нынешних барсумиан; ты похож на нас, да, и все же отличаешься… но зачем мне ломать мою несчастную голову над таким парадоксом, когда сердце говорит: я тебе верю потому, что хочу верить!

Это была отличная логика, отличная земная женская логика, и если девушку это устраивало, я уж точно не собирался ее разубеждать. И в действительности, пожалуй, Дея выбрала единственный вариант логики, с помощью которого можно было примириться с моей проблемой. Потом мы говорили о разном, расспрашивая друг друга о том о сем. Дею Торис интересовали обычаи моего народа, и она обнаружила поразительные знания событий, происшедших на Земле. Когда же я поинтересовался, откуда ей известны столь далекие предметы, она рассмеялась и воскликнула:

– Да что ты! Каждый школьник на Барсуме имеет четкое представление о географии, а также о флоре и фауне твоей планеты, знает и ее историю – так же хорошо, как свою собственную. Разве мы не можем наблюдать за происходящим на Земле, как ты ее называешь, разве она не висит в небе у всех на виду?

Это меня ошеломило, должен признать, не меньше, чем ее смутили мои заявления; я ей так и сказал. Тогда Дея Торис в общих чертах пояснила: ее народ использовал и в течение многих веков совершенствовал устройства, которые позволяют передавать на экран безупречное изображение реальности. Таким образом, барсумиане могут наблюдать, что происходит на нашей планете и на многих звездах. Эти изображения столь подробны и отчетливы, что, когда их печатают в виде фотографий и увеличивают масштаб, можно без труда рассмотреть предметы не крупнее травинки. Позже, в Гелиуме, я видел много таких снимков, а также инструменты, с помощью которых они были получены.

– Раз вы тут хорошо знакомы с земными порядками, – спросил я, – почему же ты не признала во мне обитателя той планеты?

Дея Торис снова улыбнулась, как улыбаются любопытному ребенку.

– Потому, Джон Картер, – ответила она, – что почти каждая планета, имеющая сходные атмосферные условия с Барсумом, порождает идентичные формы жизни; более того, земные люди, почти без исключения, закрывают свои тела странными непроницаемыми кусками ткани и прячут голову под хитроумными приспособлениями, смысл которых мы не смогли понять; а ты, когда тебя нашли воины Тарка, был совершенно ничем не прикрыт и не украшен. Конечно, факт отсутствия украшений и есть серьезное доказательство того, что ты родился не на Барсуме, но вот отсутствие бесформенных покровов вызывает сомнение в твоей земной природе.

Тогда я рассказал Дее во всех подробностях о своем отбытии с Земли, объяснив: мое тело, с ног до головы облаченное во все то, что кажется марсианке нелепым, осталось на родной планете. В этот момент вернулась Сола, неся наши скудные пожитки, и привела своего юного воспитанника, который, конечно же, должен был делить жилище с женщинами.

Сола спросила, приходил ли кто-нибудь в ее отсутствие, и, похоже, весьма удивилась, услышав отрицательный ответ. Дело в том, что, когда она поднималась в наше новое жилье, ей встретилась спускавшаяся по лестнице Саркойя. Мы решили, что та, скорее всего, подслушивала, но махнули на это рукой, поскольку ничего важного вроде бы не говорилось. Разве что пообещали друг другу в будущем быть как можно осторожнее.

Потом мы с Деей Торис принялись изучать архитектуру и отделку прекрасных помещений нашего дома. Она объяснила, что создатели этой цивилизации, предположительно, процветали на Марсе более ста тысяч лет назад. Это были прародители ее расы, позже они смешались с другим древним народом, имевшим темную, почти черную кожу, и с желтолицым племенем, которое жило на планете в то же время.

Три великие ветви высших марсиан были вынуждены вступить в союз, потому что пересыхание морей заставило их искать сравнительно редкие и постоянно уменьшавшиеся плодородные области и защищаться, при новых условиях жизни, от диких орд зеленых людей.

Долгие века близкого соседства и перекрестных браков и породили расу краснокожих, прекрасной дочерью которой была Дея Торис. За длительный период трудностей, постоянных схваток между разными народностями и зелеными племенами, попыток приспособиться к изменившимся условиям на планете множество достижений цивилизации и произведений искусства, созданных светловолосыми марсианами, были утрачены. Но при нынешнем своем развитии красная раса ощутила необходимость заново открыть все то, что было безвозвратно похоронено вместе с древними барсумианами под покровом бесчисленных веков.

Древние марсиане были просвещенными, благородными и добрыми людьми, сведущими в литературе, однако во времена невзгод все архивы, записи, памятники письменности пропали. Дея Торис сказала, что город, в который мы пришли, некогда являлся центром торговли и культуры и назывался Корад. Его построили в окружении величественных вершин на берегу прекрасного залива. Сегодня от этой гавани, как объяснила Дея Торис, осталась маленькая долина к западу от города, а проход между невысокими холмами шел по старому дну моря – некогда там был искусственно созданный канал, по которому к городским воротам подходили корабли.

Берега древних морей густо застраивались большими и малыми городами, их число было велико, и все они тяготели к океанам, а со временем передвигались вместе с уходившей водой – люди были вынуждены делать это ради собственного спасения. Вот почему возникли так называемые марсианские каналы.

Мы так увлеклись осмотром здания и нашим разговором, что опомнились, когда прошло уже больше половины дня. К реальности нас вернул посланец, доставивший сообщение от Лоркваса Птомела. Вождь повелевал мне тотчас явиться к нему. Попрощавшись с Деей Торис и Солой и приказав Вуле охранять их, я поспешил в зал приемов, где и обнаружил Лоркваса Птомела и Тарса Таркаса, сидевших на возвышении.


XII
Могучий пленник

Когда я вошел и приветствовал их, Лорквас Птомел знаком приказал мне приблизиться и, уставившись на меня огромными страшными глазами, обратился ко мне так:

– Ты пробыл с нами всего несколько дней и за это время благодаря своей отваге сумел подняться высоко. Но, как бы то ни было, ты не один из нас и не обязан быть преданным. У тебя особое положение, – продолжил он. – Ты пленник, и все же отдаешь приказы, которые следует выполнять; ты пришелец, и все же таркианский вождь; ты карлик, и все же убил могучего воина одним ударом кулака. А теперь мне доносят, будто ты строишь планы побега с другой пленницей чужой расы – девушкой, которая, по ее собственному признанию, наполовину верит, что ты вернулся из долины Дор. Даже одного из этих обвинений, будь оно доказано, окажется достаточно для твоей казни, но мы ведь обычные люди, поэтому следствие пройдет в Тарке, если так повелит Тал Хаджус. Однако, – говорил он дальше злобным гортанным голосом, – если ты сбежишь вместе с красной девчонкой, то отчитываться перед Талом Хаджусом буду я; именно мне придется предстать перед ним, и тогда либо моя правота будет доказана, либо знаки различия с моего мертвого тела отдадут более успешному воину, потому что таковы обычаи Тарка. Я никогда не ссорился с Тарсом Таркасом; вместе мы управляем самой большой из общин зеленых людей, и нам совсем не хочется сражаться друг с другом. Так что, если бы ты умер, Джон Картер, я бы только порадовался. Однако ты можешь быть убит нами без приказа Тала Хаджуса всего в двух случаях: в личной схватке при самозащите, если ты вдруг нападешь на кого-то из нас, или же при попытке к бегству. Ради справедливости я должен тебя предупредить: лишь при одном из этих условий мы сможем взять на себя эту огромную ответственность. Доставить красную девушку к Талу Хаджусу – дело величайшей важности. За тысячу лет Тарку ни разу не доставалась такая пленница: она ведь внучка величайшего краснокожего джеддака, который также является нашим величайшим врагом. Я все сказал. Красная девушка заявила, что нам чужды человеческие чувства, но мы просто искренняя, правдивая раса. Можешь идти.

Повернувшись, я покинул зал приемов. Значит, Саркойя начала нас преследовать! Я знал: донос, столь быстро достигший ушей Лоркваса Птомела, – ее рук дело. Мне припомнился разговор с Деей, мы действительно касались темы бегства и моего происхождения.

Саркойя в то время была самой старшей и самой приближенной из женщин в окружении Тарса Таркаса. И в этой роли она обладала огромной властью за троном, потому что ни один из воинов не пользовался таким доверием Лоркваса Птомела, как его лейтенант Тарс Таркас.

После встречи с вождем, вместо того чтобы выбросить побег из головы, я с новой силой предался размышлениям на эту тему. И теперь во мне окрепла уверенность: бежать необходимо, в особенности это касается Деи Торис, поскольку очевидно, что в главной резиденции Тала Хаджуса ее ждет ужасная судьба.

Как рассказывала Сола, это чудовище было воистину олицетворением зла; вековая злоба, жестокость и зверство сгустились в нем до предела. Холодный, коварный, расчетливый, он был, в отличие от большинства его соплеменников, рабом звериной страсти к размножению, которая на их умирающей планете почти остыла в других марсианах.

Три мысли о том, что божественная Дея Торис может очутиться в когтях этого первобытного животного, я покрылся холодным потом. И мне подумалось, что будет куда лучше, если мы на крайний случай прибережем по последней пуле друг для друга, подобно храбрым женщинам в пограничных районах моей утраченной родины. Они были готовы расстаться с жизнью, лишь бы не попасть в руки индейцев.

Я брел по площади, погрузившись в мрачные размышления, и тут ко мне подошел Тарс Таркас, следом за мной покинувший приемный зал. Видимо, его отношение ко мне не изменилось, и он обратился ко мне так, словно мы обычным образом разошлись несколько минут назад.

– Где ты живешь, Джон Картер? – спросил он.

– Я ничего пока не выбрал, – ответил я. – Похоже, будет лучше поселиться либо отдельно, либо с другими воинами, и я как раз ждал возможности попросить у тебя совета. Как тебе известно, – улыбнулся я, – мне знакомы не все обычаи фаркиан.

– Идем со мной, – приказал он, и мы вместе направились через площадь к зданию, которое, как я с радостью увидел, примыкало к дому Солы и ее подопечных.

– Мое жилье – на первом этаже, – сообщил Тарс Таркас, – а второй целиком занимают мои воины, зато на третьем этаже и выше все свободно; ты можешь устроиться там. Я понимаю, – продолжил он, – что ты отослал Солу к краснокожей пленнице. Согласен, ведь ты говорил, что идешь своим путем, а тому, кто умеет хорошо сражаться, дозволяется многое. Если тебе вздумалось отдать свою служанку дочери джеддака, это твое личное дело, но при твоем положении полагается иметь прислугу, и в соответствии с нашими обычаями ты можешь выбрать любую женщину из свиты вождей, чьи знаки теперь носишь.

Я поблагодарил его, но заверил, что вполне могу обойтись и без помощниц, разве что еду готовить некому, и Тарс пообещал прислать ко мне стряпух. Кроме того, добавил он, эти женщины будут заботиться о моем оружии и украшениях, что совершенно необходимо. Тогда я сказал, чтобы они принесли шелка и шкуры из моих трофеев, поскольку в холодные марсианские ночи мне нечем будет укрываться.

Тарс Таркас пообещал распорядиться на этот счет и ушел. Оставшись один, я поднялся по наклонному коридору на верхние этажи, чтобы поискать подходящее помещение. Этот дом был не менее красив, чем другие, и я снова увлекся исследованиями и открытиями.

Наконец я выбрал комнату на третьем этаже, в фасадной части здания, поближе к Дее Торис, которая жила на втором этаже соседнего дома. Мне захотелось придумать средства связи, чтобы она могла подать мне сигнал – на тот случай, если ей понадобится помощь или защита.

Рядом с моей комнатой находились ванные, гардеробные, а дальше – спальни и гостиные, на всем этаже насчитывалось с десяток комнат. Окна задних помещений выходили в огромный квадратный двор, ограниченный зданиями квартала. В них теперь размещались животные, принадлежавшие воинам, что жили по соседству.

Двор полностью зарос желтыми, похожими на мох растениями, покрывавшими практически всю поверхность Марса, тем не менее многочисленные фонтаны, статуи, скамейки и похожие на перголы сооружения свидетельствовали о том, что это место было прекрасно в давно минувшие времена – когда здесь обитали светловолосые веселые люди, которых суровые и непреложные космические законы лишили не только домов, но и жизни, позволив им остаться лишь в туманных легендах потомков.

Можно было без труда представить себе роскошную марсианскую растительность, оживлявшую эту картину игрой листвы и красок, и грациозные фигуры прекрасных женщин, и стройных красивых мужчин, и радостно игравших детей… сплошной солнечный свет, счастье и мир. И тяжело было осознавать, что все они исчезли, сгинули в веках тьмы и невежества, пока наконец наследственное стремление к культуре и гуманизму не подняло их потомков, смешанную расу, до того высокого положения, которое они теперь занимали на Марсе.

Вскоре мои мысли были прерваны появлением нескольких молодых женщин, принесших оружие, шелка, шкуры, драгоценности, кухонную утварь, бочонки с едой и напитками, причем немалое количество предметов было с воздушного судна. Похоже, все это еще недавно принадлежало тем двум вождям, которых я прикончил, и теперь, по обычаям Тарка, перешло ко мне. По моему распоряжению женщины оставили вещи в одной из задних комнат и ушли, но вскоре вернулись с новым грузом. И на сей раз их сопровождали десять или пятнадцать девушек и детей, которые, похоже, составляли свиту обоих вождей.

Но это были не родственники, и не жены, и не слуги; взаимоотношения казались своеобразными, и поскольку на Земле не существует ничего подобного, это очень трудно объяснить и описать. Все материальное богатство принадлежало общине зеленых марсиан, кроме личного оружия, украшений и постельных принадлежностей. Только на это можно было предъявлять неоспоримые права, но запрещалось иметь вещей больше, чем того требовали личные нужды. Все излишки просто находились на хранении у той или иной персоны, и при необходимости их передавали более молодым членам общины.

Женщины и дети из свиты мужчины могли быть соединены в воинское подразделение. Он нес за них ответственность и должен был их наставлять, воспитывать, кормить – словом, удовлетворять все их потребности во время продолжительных скитаний и непрерывной войны с другими общинами и с краснокожими марсианами. Его женщины ни в каком смысле не были его женами. В языке зеленого народа вообще нет такого слова, аналогичного земному. Спаривание происходит только в интересах общины, и никак иначе, и подчинено естественному отбору. Совет вождей в каждой общине контролирует этот вопрос так же строго, как какой-нибудь владелец беговых конюшен в Кентукки отбирает производителей исключительно по науке, чтобы улучшить качества потомства в целом.

В теории это звучит неплохо, как это частенько случается с теориями, но в результате долгих веков столь противоестественной практики размножение в интересах общины привело к появлению холодных, жестоких существ, которые жили уныло, без любви и радости.

И при этом, честно говоря, зеленые марсиане в целом абсолютно целомудренны, за исключением отдельных выродков вроде Тала Хаджуса; но куда лучше было бы достичь тонкого баланса человеческих черт характера, пусть даже ценой случайной потери добродетели.

Узнав, что мне, независимо от моей воли, придется принять на себя ответственность за явившихся в мой дом гостей, я выбрал лучшее из возможного. Перво-наперво я предложил им поискать себе жилье наверху, оставив для себя весь третий этаж. Затем одной девушке я приказал готовить мне простую пищу, а остальным велел вернуться к прежним занятиям. И после этого я их почти не видел, да меня это и не заботило.


XIII
Любовь на Марсе

После сражения с воздушными кораблями община еще несколько дней оставалась в городе. Возвращение домой отложили до тех пор, пока не минует опасность возвращения недруга; ведь если бы огромный обоз повозок с детьми оказался застигнутым врасплох на открытой равнине, то даже такие любители войны, как зеленые марсиане, вряд ли обрадовались бы.

В этот период бездействия Тарс Таркас ознакомил меня со многими таркианскими обычаями и приемами ведения боя, включая уроки верховой езды и управления огромными тварями, что носили на себе воинов. Эти существа, которых называли фоатами, так же опасны и злобны, как и их хозяева, но после дрессировки становятся вполне послушными и отлично служат владельцам.

Два таких животных свалились на меня после смерти воинов, чьи знаки я теперь носил, и вскоре я уже управлялся с ними не хуже местных. Объездить «коня» было совсем несложно. Если фоат не откликался с должной быстротой на телепатический приказ всадника, то его со страшной силой били между ушами рукояткой пистолета, и подобное повторялось до тех пор, пока монстр не подчинялся или не сбрасывал всадника.

В последнем случае это означало схватку не на жизнь, а на смерть между человеком и зверем. Если наездник ловко обращался с пистолетом, он мог остаться в живых и снова ездить верхом, хотя и на другой твари; если же нет, то части его растерзанного тела собирали женщины из свиты и сжигали в соответствии с обычаями Тарка.

Мой опыт общения с Вулой подтолкнул меня к эксперименту, и я решил воздействовать на моих фоатов добротой. Сначала я показал им, что сбросить меня не удастся, и даже довольно резко постучал по их головам, между ушами, чтобы утвердить свою власть. А потом постепенно завоевал их доверие точно таким же способом, какой использовал бесчисленное количество раз дома с лошадьми. Я по своей натуре умел хорошо обращаться с нашими меньшими братьями, кроме того, ласка приносила куда более продолжительные и устойчивые результаты, чем жестокость. Мое отношение к животным всегда было мягким и человечным. И при необходимости я с куда меньшими сожалениями отнял бы жизнь у человека, чем у бессловесного и беззащитного зверя.

Через несколько дней мои фоаты уже изумляли всю общину. Они таскались за мной как собачонки, терлись об меня здоровенными мордами, неловко выражая привязанность, и откликались на любую мою команду с таким рвением и пониманием, что зеленые воины начали думать, будто я обладаю особой земной силой, неведомой на Марсе.

– Как ты умудрился их заколдовать? – однажды спросил меня Тарс Таркас, увидев, как я спокойно сунул руку в пасть одного из фоатов, потому что у того между зубами застрял камень, когда он жевал похожие на мох растения во дворе моего дома.

– Добротой, – ответил я. – Видишь ли, Тарс Таркас, всякие сантименты и нежности обладают ценностью даже для воина. И в пылу битвы, равно как и на марше, я буду знать, что мои фоаты повинуются любой моей команде, а значит, смогу лучше сражаться. Я хороший воин потому, что я добрый хозяин. Твоим подчиненным тоже нужно это понять и взять на заметку мои методы. Всего несколько дней назад ты сам мне говорил: эти огромные звери из-за неустойчивости характера частенько становятся причиной того, что победа превращается в поражение, поскольку в критический момент они могут встать на дыбы и сбросить всадника.

– Покажи-ка мне, как ты добился подобных результатов, – только и сказал Тарс Таркас.

Я объяснил, по возможности подробно, свои методы тренировки, а потом он заставил меня повторить все это перед Лорквасом Птомелом и собравшимися воинами. Тот момент стал началом новой жизни для бедных фоатов, и перед тем, как покинуть общину Лоркваса Птомела, я с удовлетворением наблюдал за появлением целого отряда послушных и усердных верховых животных. Теперь они выполняли маневры с такой точностью и быстротой, что Лорквас Птомел преподнес мне громадный золотой браслет с собственной левой ноги в знак одобрения моих заслуг перед ордой.

На седьмой день после сражения с воздушными судами Лорквас Птомел решил, что возможность новой атаки маловероятна, и мы двинулись в путь к Тарку.

В дни, предшествовавшие нашему отъезду, я почти не видел Дею Торис, потому что был очень занят, осваивая с Тарсом Таркасом искусство марсианской войны, а также объезжая своих фоатов. Я несколько раз заходил к девушке, но ее не было – то она гуляла по улицам вместе с Солой, то исследовала здания вокруг площади. Я предупредил женщин, что не следует забредать слишком далеко от дома, – есть опасность столкнуться с огромными белыми обезьянами, чья свирепость успела произвести на меня впечатление. Однако девушек всегда сопровождал Вула, а Сола брала с собой оружие, поэтому у меня не было особых причин для страха.

Вечером накануне отбытия я встретил их на широкой улице, что вела на площадь с востока. Я сказал Соле, что возьму ответственность за безопасность Деи Торис на себя, и под каким-то пустяковым предлогом отправил свою помощницу домой. Сола мне нравилась, я ей доверял, но по ряду причин желал остаться наедине с Деей Торис, в которой нашел искреннего друга. В ней воплощалось все то, что я оставил на Земле. И похоже, наш интерес был взаимным и таким же сильным, как если бы мы родились под одной крышей, а не на разных планетах, несущихся в пространстве на расстоянии в сорок восемь миллионов миль друг от друга.

В том, что Дея Торис разделяла мои чувства, я был уверен, ведь при моем приближении выражение жалкой безнадежности тут же исчезло с ее милого лица, сменившись радостной приветливой улыбкой, и она коснулась моего левого плеча маленькой бронзовой рукой, приветствуя меня по обычаю краснокожих марсиан.

– Саркойя сказала Соле, что ты стал настоящим таркианином, – сказала она, – и что я теперь не должна видеться с тобой чаще, чем с любым другим воином.

– Саркойя – первостепенная лгунья, – ответил я, – несмотря на гордое утверждение о правдивости таркиан.

Дея Торис засмеялась.

– Я знала, что ты останешься моим другом, даже когда примкнешь к общине. Воин может сменить свои знаки различия, но не свое сердце, говорят на Барсуме. Думаю, нас просто стараются разлучить, – продолжила она. – В то время, когда ты не занят своими обязанностями, кто-нибудь из старших женщин свиты Тарса Таркаса всегда устраивает так, чтобы мы с Солой очутились где-нибудь подальше. Они заставляют меня спускаться в подвалы под зданиями, чтобы я помогала там смешивать ужасный реактивный порох из радия[1] и делать жуткие снаряды. Ты знаешь, что их необходимо изготовлять при искусственном свете, потому что на солнце они взрываются? Ты замечал, что происходит с пулями, когда они попадают в цель? Они заключены в непрозрачную оболочку, которая разбивается при ударе, открывая стеклянный цилиндр, – он почти сплошной, а в его переднем конце скрыта крошечная частица радийной пудры. И в тот момент, когда на нее падает солнечный свет, пусть даже слабый, она взрывается с такой силой, что ничто не может ей противостоять. Если же ты увидишь ночную битву, то отметишь отсутствие взрывов, а вот утром, когда взойдет солнце, снаряды начнут рваться на месте боя. Но, как правило, по ночам зеленая орда стреляет другими снарядами, не самовзрывающимися.

Хотя меня весьма заинтересовало объяснение Деи Торис об этом чудесном марсианском веществе, применяемом в военных целях, меня куда сильнее тревожила более насущная проблема – то, как зеленые марсиане обращались с Деей Торис. Я не слишком удивлялся тому, что они старались держать девушку подальше от меня, но ее заставляли заниматься опасным и тяжелым трудом, и это приводило меня в ярость.

– Они обращаются с тобой грубо, унижают тебя, Дея Торис? – спросил я, чувствуя, как в ожидании ее ответа горячая кровь моих воинственных предков закипает у меня в венах.

– Лишь отчасти, Джон Картер, – произнесла девушка. – Зеленые люди ничего не делают мне во вред, страдает разве что моя гордость. Они знают, что я – дочь десяти тысяч джеддаков, что могу проследить своих предков до того времени, когда был построен первый большой водный путь, и они, которые даже своих матерей не знают, завидуют мне. В глубине сердца они ненавидят свою отвратительную судьбу, а потому выплескивают свою жалкую злобу на меня, ведь я представляю собой все то, чего у них нет, но чего они жаждут, хотя и никогда не получат. Давай просто пожалеем их, мой вождь, – хотя нас ждет погибель от их рук, эта жалость уместна, поскольку мы выше их и они это знают.

Если бы мне тогда было известно значение слов «мой вождь», обращенных красной марсианкой к мужчине, я был бы изумлен, как никогда в жизни, но в тот момент я этого не понимал, как и многие месяцы потом. Да, мне нужно было еще многому научиться на Барсуме.

– Полагаю, смирение перед лицом судьбы – удел мудрых, Дея Торис, тем не менее надеюсь, что вскоре любой марсианин, будь он зеленый, красный, розовый или фиолетовый, не посмеет даже косо взглянуть на тебя, моя принцесса.

При моих последних словах у Деи Торис перехватило дыхание, она уставилась на меня расширившимися глазами, а потом быстро вздохнула и со странным коротким смешком, от которого в уголках ее губ появились лукавые ямочки, покачала головой и воскликнула:

– Ты просто дитя! Великий воин и вместе с тем ребенок, едва научившийся ходить.

– И что я такого сделал? – в полном замешательстве спросил я.

– Когда-нибудь узнаешь, Джон Картер, если мы останемся в живых, но сейчас ничего не скажу. Однако я, дочь Морса Каяка, сына Тардоса Морса, выслушала тебя без гнева, – как будто разговаривая сама с собой, закончила она.

И тут же к девушке вернулось веселое, радостное настроение; она подшучивала над моей удалью таркианского вояки, столь противоречившей моему мягкому сердцу и природной доброте.

– Мне кажется, что, если тебе придется случайно ранить какого-нибудь врага, ты возьмешь его к себе домой и будешь за ним ухаживать, пока он не поправится, – со смехом сказала она.

– Но именно так и поступают на Земле, – ответил я. – По крайней мере, цивилизованные люди.

Это снова рассмешило ее. Она не могла этого понять, потому что, при всей ее нежности и женской мягкости, все же оставалась марсианкой, а для марсианина хороший враг – это мертвый враг; ведь каждый убитый противник означал, что живым достанется больше ресурсов.

Но мне было очень любопытно, что же так смутило Дею Торис пару минут назад, и потому я продолжал докучать ей, желая объяснений.

– Нет! – воскликнула Дея Торис. – Достаточно того, что ты говорил, а я тебя слушала. А когда все узнаешь, Джон Картер, я, скорее всего, буду уже мертва, и, похоже, это случится еще до того, как луна обежит Барсум двенадцать раз, – тогда вспомни, что я тебя выслушала и… улыбнулась.

Для меня это прозвучало все равно что по-гречески, но чем усерднее я молил ее объяснить, тем более решительно она отвергала мои просьбы. И я, окончательно сдавшись, отступил.

День уже переходил в ночь, когда мы брели по широкой дороге, освещенной двумя лунами Барсума, и лишь Земля глядела на нас ярким зеленым глазом. Мы будто остались одни во всей Вселенной – и если бы это случилось, я был бы очень доволен.

Нас охватил холод марсианской ночи, и я, сбросив с себя шелковое покрывало, накинул его на плечи Деи Торис. Когда моя рука на мгновение коснулась ее, я почувствовал, как все фибры моего существа затрепетали, такой дрожи не могло бы вызвать прикосновение к другому смертному. Мне показалось, что девушка слегка склонилась в мою сторону, но я не мог быть уверен в этом. Знаю лишь то, что моя ладонь задержалась на ее плече дольше необходимого, но Дея Торис не отпрянула и ничего не сказала. Мы шли в молчании по поверхности умирающего мира, а в груди по меньшей мере одного из нас мерцало чувство, которое было старше вечности и в то же время всегда оставалось юным.

Я любил Дею Торис. Прикосновение моей ладони к ее обнаженному плечу подтвердило это, и я понял, что люблю ее с того момента, как наши взгляды впервые встретились на площади мертвого города Корад.


XIV
Смертельная дуэль

Первым моим побуждением было сказать ей о своей любви, но потом я подумал о том, что Дея Торис находится в безнадежном и зависимом положении и только я один могу немного облегчить ей тяготы плена, защитить, по мере своих жалких сил, от тысяч закоренелых врагов, ждущих ее по прибытии в Тарк. Я не мог прибавлять ей страданий или грусти, заявляя о любви, на которую, по всей вероятности, она не могла ответить. Позволь я себе такую несдержанность, жизнь Деи Торис могла бы стать невыносимой. Вдруг ей померещится, будто я решил воспользоваться ее беспомощностью и подавить ее волю? Эта мысль явилась последним аргументом, наложившим печать на мои губы.

– Почему ты так молчалива, Дея Торис? – спросил я. – Наверное, тебе лучше вернуться домой к Соле.

– Нет, – негромко ответила она. – Я счастлива здесь. Не знаю почему, но я всегда ощущаю себя счастливой и довольной, когда ты рядом со мной, Джон Картер. Ты чужак, пришелец, однако в твоем присутствии мне кажется, что я в безопасности и вскоре вернусь ко двору моего отца, его сильные руки обнимут меня и я почувствую на щеках слезы и поцелуи моей матери.

– А на Барсуме люди целуются? – спросил я, когда она объяснила мне значение произнесенного ею слова, потому что мне не приходилось слышать его раньше.

– Да, родители, братья и сестры. – А потом она добавила тихим задумчивым голосом: – И возлюбленные.

– И у тебя, Дея Торис, есть и родители, и братья, и сестры?

– Да.

– А… а возлюбленный?

Дея Торис замолчала, а я не решился повторить вопрос.

– Мужчина на Барсуме, – заговорила она наконец, – не задает женщинам личных вопросов, разве что своей матери и той женщине, за которую он сражался и которую завоевал.

– Но я сражался… – начал было я и тут же прикусил язык, отчаянно сожалея о сказанном.

Дея Торис вдруг повернулась так резко, что я едва успел остановиться, чтобы не налететь на нее, и, сбросив шелковый покров с плеч, протянула его мне, а потом, не говоря ни слова, высоко вскинув голову, с видом истинной королевы быстро пересекла площадь, направляясь к дверям своего дома.

Я не сделал попытки последовать за ней, мне было важно, чтобы она спокойно добралась до безопасного места, и, приказав Вуле сопровождать девушку, я печально побрел домой. Несколько часов я просидел, скрестив ноги, уныло размышляя над причудами судьбы, что подшучивает над несчастными смертными.

Значит, меня настигла любовь! В течение долгих лет, скитаясь по пяти континентам и окружавшим их морям, я ускользал от нее, несмотря на встречи с прекрасными женщинами и множество благоприятных случаев, несмотря на тоску по любви и постоянное стремление найти свой идеал. И вот меня угораздило влюбиться отчаянно и безнадежно в существо из другого мира, внешне похожее на человека, но не принадлежащее к человеческому роду. Моя избранница вылупилась из яйца, и ее жизнь может продолжаться тысячу лет; у ее народа совершенно другие обычаи и идеи; ее надежды, радости, понятия о чести, добре и зле так же отличаются от моих, как мои – от взглядов зеленых марсиан.

Да, я был дураком, но я ее любил, и, хотя страдал отчаянно, как никогда, я не нашел бы любви, если бы не очутился на Барсуме. Такова уж любовь, и таков удел любящих.

Для меня Дея Торис была совершенством; она олицетворяла добродетель, и красоту, и благородство, и чистоту. Я всем сердцем, всей душой верил в это, когда в ту ночь в Кораде сидел по-турецки на шелковом покрывале, а ближайшая из лун Барсума мчалась к горизонту на западе, освещая золото, мрамор и драгоценные мозаики моей древней как мир спальни; я верю в это и сегодня, когда сижу за своим письменным столом в маленьком кабинете, чьи окна выходят на Гудзон. Двадцать лет миновало; из них десять я сражался ради Деи Торис и ее народа, а следующие десять жил воспоминаниями.

Утро нашего отъезда в Тарк было ясным и жарким, как все утра на Марсе, кроме тех шести недель, когда на полюсах тает снег.

Я нашел Дею Торис среди отъезжавших повозок, но она отвернулась от меня, и кровь прилила к ее щекам. С глупой непоследовательностью влюбленного я молчал, а мог бы молить о том, чтобы она учла мое невежество, которое стало причиной моего проступка, и это, по крайней мере, могло бы уменьшить его тяжесть… В худшем случае я добился бы примирения, пусть даже неполного.

Мне вменялось в обязанность следить за тем, чтобы Дее Торис было удобно, и потому я заглянул в ее колесницу и поправил шелка и шкуры. Занимаясь этим, я вдруг с ужасом обнаружил, что лодыжку девушки охватывает тяжелая цепь, прикрепленная к экипажу сбоку.

– Что это значит? – воскликнул я, поворачиваясь к Соле.

– Саркойя думает, так будет лучше, – ответила та, но ее лицо выразило неодобрение подобной процедурой.

Осмотрев кандалы, я увидел, что они заперты на массивный пружинный замок.

– А где ключ, Сола? Дай его мне!

– Он у Саркойи, Джон Картер, – сказала она.

Я без лишних слов развернулся и отправился искать Тарса Таркаса. Встретив его, я тут же страстно заявил, что незачем подвергать девушку столь жестокому унижению (именно так все выглядело в моих любящих глазах).

– Джон Картер, – ответил Тарс Таркас, – у вас с Деей Торис есть возможность сбежать только во время этого путешествия. Ясно, что ты не уйдешь без нее. А ты показал себя могучим бойцом, и нам совсем не хочется связываться с тобой, поэтому мы решили удержать вас обоих самым простым способом. Я все сказал.

Я сразу же оценил всю силу его решимости и понял, что тщетно было бы пытаться разубедить его, но все же попросил, чтобы ключ забрали у Саркойи и в будущем избавили пленницу от ее преследования.

– Уж это, Тарс Таркас, ты можешь сделать в ответ на мои дружеские чувства, которые, должен признать, я питаю к тебе.

– Дружеские чувства? – откликнулся он. – Ничего подобного не существует, Джон Картер, но будь по-твоему. Я распоряжусь, чтобы Саркойя оставила девушку в покое, а ключ заберу себе.

– Если только не пожелаешь, чтобы эта ответственность легла на меня, – сказал я с улыбкой.

Он долго и серьезно смотрел на меня, прежде чем заговорить:

– Дай слово, что ни ты, ни Дея Торис не попытаетесь сбежать до прибытия ко двору Тала Хаджуса, и тогда можешь взять ключ и выбросить цепи в реку Исс.

– Лучше, если ключ будет у тебя, Тарс Таркас, – ответил я.

Он улыбнулся и больше ничего не добавил, но вечером, когда мы разбивали лагерь на ночь, я увидел, как Таркас сам снимает цепь с Деи Торис.

При всей жестокости и холодности Тарсу Таркасу было присуще тщательно скрываемое чувство, он, похоже, старался подавить в себе его всплески. Не было ли это неким рудиментом человечности, доставшимся ему от предков и заставлявшим его ужасаться вырождению собственного народа?

Направляясь к колеснице Деи Торис, я прошел мимо Саркойи, и мрачный злобный взгляд, которым она меня одарила, стал для меня сладчайшим бальзамом, наградой за многие часы ожидания. Боже, как же она меня ненавидела! От нее столь ощутимо исходила ненависть, что ее можно было рубить мечом!

Несколько мгновений спустя я увидел, как Саркойя заговорила с воином, которого звали Сэд. Этому здоровенному, неповоротливому, сильному детине ни разу не доводилось убить старшего по званию, и потому он оставался о-мадом, то есть человеком с одним именем; он мог получить второе имя только вместе со знаками различия кого-нибудь из вождей. Именно благодаря этому обычаю мне достались имена тех, кого я убил, и некоторые марсиане называли меня Дотаром Соджатом – по совокупности имен двоих воинов, чьи знаки я носил, или, другими словами, тех, кто пал от моей руки в честном бою.

Пока Саркойя говорила, Сэд посматривал в мою сторону, и похоже, она весьма настойчиво подбивала его на какой-то поступок. Я почти не обратил на них внимания, но на следующий день у меня появилась серьезная причина вспомнить эти обстоятельства, а заодно оценить всю глубину ненависти Саркойи и ту энергию, с которой она готова была мстить.

Дея Торис будто не замечала меня в этот вечер, и, хотя я несколько раз окликал ее по имени, она ни разу не ответила и даже не взглянула на меня. А я поступил, как большинство влюбленных, – попытался действовать через близкого к ней человека. В данном случае это была Сола, которую я поймал в другой части лагеря.

– Что происходит с Деей Торис? – брякнул я без предисловий. – Почему она со мной не разговаривает?

Сола как будто была озадачена, словно столь странное поведение двоих людей сбило ее с толку, но, вообще-то, так оно и было на самом деле; бедная девочка ничего не понимала.

– Она говорит, ты ее рассердил, и вряд ли скажет что-то еще, кроме того, что дочь джеда и внучку джеддака унизило существо, которому не позволили бы даже полировать зубы сорака ее бабушки.

Я немножко подумал над ее словами, а потом спросил:

– А что такое сорак, Сола?

– Маленькое животное, примерно с мою ладонь. Краснокожие марсианки их держат, чтобы играть с ними, – пояснила Сола.

Я не годился даже для того, чтобы чистить зубы кошке ее бабушки! Должно быть, я стоял очень низко в глазах Деи Торис, подумалось мне, но при этом я не мог сдержать смеха, слыша такую фигуру речи, очень обыденную и оттого очень земную. Она заставила меня затосковать по дому, ведь это прозвучало очень похоже на «недостоин чистить ее туфли». И породила во мне новую цепь размышлений. Я принялся гадать, что делают мои домашние. Я же не видел их много лет. А в Виргинии проживало целое семейство Картер, которое утверждало, что состоит со мной в близком родстве; я приходился кому-то из них двоюродным дедом или вроде того. Но мне в моем возрасте казалось чрезвычайно глупым называться дедом, пусть даже двоюродным, потому что я себя чувствовал почти мальчишкой. Однако в семье Картер была парочка малышей, которых я любил, и они считали, что на всем свете нет никого лучше дяди Джека. Я как будто увидел их наяву, стоя там, под небом Барсума, и затосковал по ним так, как не тосковал никогда и ни по кому. Будучи по натуре бродягой, я не знал настоящего смысла слова «дом», но огромный холл Картеров всегда воплощал для меня это понятие, и теперь мое сердце устремилось к нему от холодных недружелюбных созданий, с которыми меня свела судьба. Ведь не только Дея Торис презирала меня! Я был низшим существом, по сути, ниже некуда, раз меня посчитали недостойным даже чистить зубы кошке ее бабушки; и тут мне на помощь пришло спасительное чувство юмора, я со смехом закутался в шелка и шкуры и заснул на освещенной лунами земле сном уставшего и здорового человека.

На следующий день мы снялись с места очень рано и почти до самой темноты шли без передышки. За время этого утомительного марша случились два происшествия. Около полудня мы заметили далеко справа нечто вроде инкубатора, и Лорквас Птомел отправил Тарса Таркаса проверить, так ли это. Тот взял с собой дюжину воинов, включая меня, и мы помчались по бархатному мху к небольшому сооружению.

Это действительно оказался инкубатор, но яйца в нем были очень маленькими по сравнению с теми, которые я видел в день прибытия на Марс.

Тарс Таркас спешился, внимательно осмотрел замкнутое пространство и наконец заявил, что инкубатор принадлежит зеленому племени из Вархуна и известка на стенах едва успела просохнуть.

– Они не дальше чем в дне пути от нас! – воскликнул он, и его жестокое лицо вспыхнуло жаждой битвы.

С инкубатором разобрались очень быстро. Воины пробили в стене дыру, после чего двое забрались внутрь и вскоре разбили все яйца своими короткими мечами. Потом мы снова вскочили на своих «коней» и вернулись к процессии. Во время рейда я спросил Тарса Таркаса, меньше ли ростом марсиане из Вархуна, чем их сородичи из Тарка.

– Их яйца намного мельче, чем те, что лежали в вашем инкубаторе, – добавил я.

Тарс Таркас пояснил, что яйца были только что оставлены здесь, но, подобно таркианским, они бы выросли в течение пятилетнего инкубационного периода и в итоге достигли бы тех же размеров. Это была воистину интересная информация, потому что мне всегда казалось непонятным, как марсианские женщины, пусть даже весьма крупные, могут откладывать огромные яйца, ведь я видел, как из них появлялись детеныши четырех футов ростом. Но оказалось, что едва снесенные яйца на самом деле не намного крупнее гусиных и они не начинают расти, пока не попадут на солнечный свет, поэтому у вождей не возникает сложностей при перевозке нескольких сотен яиц одновременно из первоначального хранилища в инкубатор.

Вскоре после этого случая мы остановились, чтобы дать отдохнуть животным, и на стоянке произошел эпизод, достойный внимания. Я был занят тем, что освобождал от упряжи одного из фоатов, чтобы дальше ехать на втором, – мои «кони» работали по очереди. Вдруг ко мне подошел Сэд и, не говоря ни слова, изо всех сил ударил моего зверя длинным мечом.

Мне не нужно было заглядывать в справочник по марсианскому этикету, чтобы выяснить, как ответить на это. Я разъярился и чуть не пристрелил жестокого урода, но он стоял, выжидая, держа наготове длинный меч, и мне оставалось лишь выхватить свой и сойтись с врагом в честном поединке, причем полагалось пользоваться тем же оружием или чем-то поскромнее.

Таким образом, мне предоставлялся некоторый выбор: я имел право драться коротким мечом, кинжалом, топориком, а при желании даже кулаками, но запрещалось браться за огнестрельное оружие или копье, если у противника был в руках только длинный меч.

Я выбрал такой же вариант, зная, что Сэд весьма гордится своим искусством владения мечом, а мне, раз уж я ввязался в ссору, хотелось сразить верзилу его же оружием. Схватка между нами затянулась, и продолжение марша колонны отложили на целый час. Вся община собралась вокруг нас, оставив нам для боя площадку около ста футов в диаметре.

Сэд сначала ринулся на меня, как бык на волка, но я был намного проворнее и каждый раз уворачивался. Он проносился мимо, получая укол моего меча сзади – в руку или в спину. Вскоре марсианин был залит кровью, сочащейся из полудюжины мелких ран, но я не мог заставить его открыться, чтобы нанести решающий удар. Потом Сэд изменил тактику и стал сражаться осторожно, с крайней ловкостью, пытаясь техникой фехтования достичь того, чего не добился грубой силой. Должен признать, он был блестящим мастером, и, если бы не моя выносливость и поразительная подвижность, порожденная слабой силой притяжения на Марсе, я мог бы не выиграть этот бой.

Некоторое время мы кружили по площадке, не нанося друг другу особого вреда; длинные прямые, похожие на иглы мечи сверкали в лучах солнца, а их звон нарушал тишину, когда они сталкивались друг с другом. Наконец Сэд, понимая, что устал сильнее, чем я, явно решил положить конец схватке с честью для себя. В тот самый момент, когда он бросился вперед, меня ослепила внезапная вспышка яркого света, я не смог вовремя отреагировать и сумел лишь вслепую отскочить в сторону в попытке избежать могучего удара меча, лезвие которого будто ощутил всеми внутренностями. Маневр не совсем удался, мое левое плечо пронзила острая боль, но при этом я, ища взглядом противника, увидел сцену, которая вознаградила меня за рану, полученную в результате временной слепоты. На колеснице Деи Торис стояли три фигуры, явно наблюдавшие за боем поверх голов таркиан, – сама Дея Торис, Сола и Саркойя, – и эта живая картина запечатлелась в моей памяти навеки.

Как раз в тот момент, когда я туда посмотрел, Дея Торис повернулась к Саркойе с яростью молодой тигрицы и что-то вышибла из поднятой руки женщины. Падающий предмет вспыхнул на солнце. И тут я понял, что ослепило меня в критический момент схватки и как именно Саркойя нашла способ убить меня, сама не нанося последнего удара. А следующий эпизод едва не стоил мне жизни, потому что на долю секунды полностью отвлек меня от противника: когда Дея Торис выбила крошечное зеркальце из руки Саркойи, та, смертельно побледнев от ярости и разочарования, выхватила кинжал и кинулась на девушку; а Сола, наша милая, преданная Сола, тут же очутилась между ними, и последним, что я увидел, был огромный нож, устремившийся к ее груди.

Я заметил, как развернулся мой враг после броска, и с неохотой вернулся к необходимости драться, однако мои мысли все же были далеко.

Мы снова и снова яростно атаковали друг друга, пока наконец я не почувствовал, как острие вражеского меча касается моей груди. Невозможно было ни уклониться от этого удара, ни парировать его, а потому я всем весом своего тела ринулся вперед, держа перед собой оружие, полный решимости хотя бы не умереть в одиночку, если уж не удастся ничего изменить. И вот сталь проникла в мою грудь, в глазах потемнело, голова закружилась, и я ощутил, как подгибаются колени.


XV
Сола рассказывает свою историю

Когда ко мне вернулось сознание – это, как выяснилось, случилось через мгновение, – я быстро вскочил на ноги в поисках своего меча и тут же нашел его. Он по самую рукоять был погружен в зеленую грудь Сэда, который лежал на коричневом мху, растущем на дне древнего моря. Я окончательно пришел в себя и ощупал вражеское оружие, пронзившее мою грудь слева, – оказалось, что лезвие лишь задело кожу и мышцы над ребрами, а потом скользнуло вверх и проткнуло насквозь мое плечо. Это произошло потому, что я все-таки вовремя уклонился в сторону и немного вниз. Моя рана оказалась болезненной, но не опасной.

Выдернув лезвие из своего тела, я вытащил и свой меч и, повернувшись спиной к уродливому трупу, пошел, чувствуя тошноту, боль и отвращение, к повозке, в которой ехала моя свита с поклажей. Марсиане гулом и аплодисментами приветствовали меня, но мне не было до них дела.

Истекая кровью, слабея с каждым шагом, я добрался до своих женщин, и те, привыкшие к подобным происшествиям, сразу перевязали мои раны, наложив на них замечательные целебные мази, – они не помогли бы разве что при смертельных ударах. Дайте марсианской женщине шанс, и смерть стушуется перед ней. В результате очень скоро я почувствовал себя сносно, разве что ощущал слабость от потери крови и легкую боль, и более не испытывал мучений от ранения, которое, без сомнения, при земных методах лечения уложило бы меня в постель на много дней.

Как только марсианки закончили свою работу, я поспешил к повозке Деи Торис, где и нашел бедняжку Солу с обмотанной бинтами грудью, но явно не слишком пострадавшую от столкновения с Саркойей; кинжал этой гарпии, судя по всему, налетел на одно из металлических нагрудных украшений Солы и, скользнув, лишь слегка порезал ее.

Подойдя ближе, я увидел, что Дея Торис лежит ничком на своих шелках и шкурах и все ее маленькое тело содрогается от рыданий. Она не заметила моего присутствия и не слышала, как я разговариваю с Солой, которая стояла поодаль.

– Ее ранили? – спросил я Солу, кивком указывая на Дею Торис.

– Нет, – ответила Сола, – она думает, что ты погиб.

– И теперь некому будет чистить зубы кошке ее бабушки? – весело спросил я.

– Думаю, ты ошибаешься на ее счет, Джон Картер, – сказала Сола. – Я не понимаю ни ее, ни тебя, но уверена, что внучка десяти тысяч джеддаков никогда не стала бы вот так рыдать по тому, кто не завоевал ее высшей привязанности. Это гордый народ, но правдивый, как и все эти барсумиане, и ты должен был очень серьезно ее задеть, чтобы она перестала замечать тебя, хотя сейчас и оплакивает твою смерть. Слезы – редкое зрелище на Барсуме, – продолжила Сола, – и потому мне так трудно их объяснить. Я за всю свою жизнь только и видела двоих плачущих, кроме Деи Торис; одна из них рыдала от горя, другая – от ярости. Первой была моя мать, за много лет до того, как ее убили, второй – Саркойя, когда ее сегодня оттаскивали от меня.

– Твоя мать?! – воскликнул я. – Но, Сола, дитя, ты не могла знать свою матушку!

– Но я знала ее. И отца тоже, – добавила она. – Если тебе хочется услышать странную и совсем не барсумианскую историю, приходи сегодня вечером к нашей повозке, Джон Картер, и я тебе расскажу то, чего никому не рассказывала прежде. А теперь пора ехать дальше, уже подают сигнал.

– Я приду вечером, Сола, – пообещал я. – Только сообщи Дее Торис, что я жив и со мной все хорошо. Я не стану ей навязываться, а ты не говори, что я видел ее слезы. Если она захочет, то обратится ко мне сама, я же буду ждать ее решения.

Сола забралась в повозку, и та сразу тронулась, занимая свое место в общем строю, а я поспешил к ожидавшему меня фоату и поехал рядом с Тарсом Таркасом в конце процессии.

Она представляла собой весьма внушительное и даже вызывающее благоговейный страх зрелище. Через желтовато-коричневую равнину тянулись две с половиной сотни изукрашенных, ярко расписанных повозок, перед ними, по пять всадников в ряд, ехали около двухсот воинов и вождей, еще столько же марсиан в таком же строю следовали позади, а по сторонам от каравана скакали десятка два с лишним верховых. Под конвоем, кроме повозок, передвигались пятьдесят мастодонтов-тяжеловозов, это были животные, именуемые зитидарами, да еще пять-шесть сотен свободных фоатов, чтобы воины могли менять «коней». Сверкающий металл и драгоценности мужчин и женщин, нарядная упряжь зитидаров и фоатов, пестрые краски чудесных шелков и кожи придавали каравану варварское великолепие, которое заставило бы позеленеть от зависти даже восточных индусов.

Широкие колеса повозок и мягкие лапы животных не производили ни звука на мху, покрывающем морское дно; и мы продвигались вперед в полной тишине как некая гигантская фантасмагория, и молчание разве что изредка нарушал утробный рык тяжело нагруженных зитидаров или повизгивание поссорившихся фоатов. Зеленые марсиане почти не разговаривали между собой, а если и обменивались парой коротких слов, то приглушенно, и их голоса походили на далекий раскат грома.

Мы шли по бездорожью, пересекая обширное пространство мха, и мох прижимался к почве под широкими ободами колес или под лапами животных, но тут же выпрямлялся за нашими спинами, стирая след, говоривший о том, что здесь кто-то проходил. Мы с тем же успехом могли быть душами усопших, блуждающими по мертвому морю на умирающей планете. Я впервые наблюдал передвижение такой большой массы людей и животных, не поднимавшей клубов пыли и не оставлявшей следов. Дело в том, что на Марсе пыли нет вообще, лишь в распаханных областях, да и то в зимние месяцы, но даже и там отсутствие сильных ветров делает ее почти незаметной.

В эту ночь мы разбили лагерь у подножия холмов, к которым шли два дня и которые обозначали южную границу моря. Наши животные не пили в течение этого времени, но у них не было воды и прежде, а ведь они вышли из Тарка почти два месяца назад. Однако, как объяснил мне Тарс Таркас, воды им нужно совсем немного, марсианские звери могут практически обходиться одним мхом, покрывающим Барсум. В крошечных стебельках этого растения содержится достаточно влаги, чтобы удовлетворить жажду местных животных.

Разделив с женщинами ужин, состоявший из похожей на сыр еды и растительного молока, я отправился на поиски Солы и нашел ее хлопочущей над светильником. Она подняла голову при моем приближении, и ее лицо просияло радостной и приветливой улыбкой.

– Я рада, что ты пришел, – сказала она. – Дея Торис спит, и мне одиноко. Моим соплеменникам нет до меня дела, Джон Картер; я слишком не похожа на других. Моя судьба печальна, потому что я должна жить среди них, и мне иногда хочется быть настоящей зеленой женщиной, без любви и без надежды, но я познала любовь и потому растеряна. Я обещала тебе рассказать свою историю, но это, скорее, история моих родителей. Судя по тому, что я узнала о тебе и землянах, ты не сочтешь мой рассказ странным, уверена в этом, но вот среди зеленых марсиан в Тарке никто не смог бы вспомнить ничего подобного, да и в наших легендах нет похожих сюжетов.

Моя мать была довольно маленькой, то есть слишком маленькой, чтобы ей доверили долг материнства, в данном случае рост очень важен для наших вождей. И еще она была не такой холодной и жестокой, как большинство зеленых марсианок. Не слишком интересуясь их обществом, она частенько бродила по пустынным местам Тарка в одиночестве, любила сидеть среди диких цветов на ближайших холмах и мечтать. То, о чем она думала, среди нынешних таркианок могу понять я одна – разве я не дочь своей матери?

И вот там, среди холмов, она встретила молодого воина, который охранял пасущихся зитидаров и фоатов и присматривал за тем, чтобы они не разбрелись. Поначалу они беседовали на общие темы, но постепенно, когда стали видеться чаще – и, как оба понимали, совсем не случайно, – заговорили о себе, о том, что им нравится, о своих желаниях и надеждах. Она доверилась ему и рассказала об ужасном отвращении, которое испытывала к жестокости своих сородичей, к той отталкивающей, лишенной любви жизни, какую они должны были вести, а потом ожидала, что с его холодных твердых губ сорвется целая буря порицаний, но вместо того он обнял ее и поцеловал.

Они скрывали свою любовь шесть долгих лет. Она, моя мать, состояла в свите великого Тала Хаджуса, а ее возлюбленный был простым воином, носившим лишь собственные знаки различия. Если бы их преступление против обычаев Тарка открылось, обоим пришлось бы заплатить за это, их бы наказали на большой арене на глазах у Тала Хаджуса и огромной толпы.

Яйцо, из которого я вылупилась, было спрятано под большим стеклянным сосудом в самой высокой и недоступной из полуразрушенных башен древнего Тарка. Раз в год моя мать навещала его в течение пяти долгих лет, наблюдая за процессом инкубации. Она не осмеливалась приходить чаще, потому что, чувствуя себя слишком виноватой, боялась слежки. За это время мой отец завоевал высокое воинское звание и уже носил знаки нескольких вождей. Его любовь к моей матери не угасала, он стремился достичь такого положения, при котором смог бы снять регалии с самого Тала Хаджуса и занять место правителя Тарка. Неограниченная власть позволила бы ему заявить о своих правах на мою мать и защитить свое дитя. Ведь меня убили бы, откройся вся правда.

Это была безумная мечта – добыть знаки Тала Хаджуса за пять коротких лет, но отец быстро продвигался вверх и вскоре вошел в высокий совет Тарка. Увы, его надежды спасти своих любимых разбились в прах: он получил приказ отправиться в долгую экспедицию на ледяной юг, чтобы воевать с тамошними племенами и отобрать у них шкуры. Это в обычае зеленых барсумиан; они не станут трудиться ради того, что можно отнять у других.

Он отсутствовал четыре года, а когда вернулся, все было кончено. Примерно через год после его отъезда и незадолго до того, как должна была вернуться экспедиция, проверявшая общинный инкубатор, яйцо проклюнулось. Но и после этого моя мать продолжала прятать меня в старой башне, навещая лишь по ночам и одаряя всей той любовью, которую традиции общины отбирали у всех. Мать надеялась, что по возвращении проверяющих из инкубатора сумеет подселить меня к детям, предназначенным для двора Тала Хаджуса, и таким образом избежать судьбы, которая ждала бы ее после раскрытия ужасного преступления против древних законов зеленого племени.

Она поспешно учила меня языку и обычаям нашего народа и однажды рассказала мне эту историю, подчеркивая необходимость абсолютной секретности и величайшей осторожности. Мне было велено молчать, когда я займу место среди молодых таркиан, чтобы никто не предположил, что мне известно больше, нежели им. И уж конечно, я не должна была выдать привязанности к матери и упоминать о родителях. Потом, притянув меня поближе к себе, она прошептала мне на ухо имя моего отца.

И вдруг в темноте башни вспыхнул свет и появилась Саркойя; ее сверкающие злобные глаза остановились на моей застывшей от ужаса матери. Целый поток оскорблений выплеснулся на нее, и сердце моей матушки едва не остановилось. То, что Саркойя слышала всю историю, было очевидно. Выяснилось, что она давно уже заподозрила неладное, ведь моя мать по ночам подолгу уходила из своей спальни; и в эту роковую ночь Саркойя выследила ее.

Она не слыхала и не знала только одного – произнесенного шепотом имени моего отца. И потому непрерывно повторяла требование открыть имя соучастника преступления, но поношения и угрозы не могли заставить мою мать сообщить его, и ради моего спасения от бессмысленных пыток она солгала Саркойе, что это имя известно лишь ей одной и она никогда не говорила своему ребенку об отце.

Выкрикнув очередное проклятие, Саркойя поспешила к Талу Хаджусу, чтобы доложить о своем открытии. Когда она ушла, мать завернула меня в шелка и меха своей ночной одежды, совершенно скрыв от чужих глаз, спустилась вниз и помчалась со всех ног прочь, к окраине города, на юг, где находился человек, на чью помощь она не могла рассчитывать, но на чье лицо хотела взглянуть перед смертью.

Когда мы добрались до южной окраины, с моховой равнины до нас донеслись какие-то звуки – они долетали со стороны единственного перевала, ведшего к воротам. Через него могли войти в город караваны хоть с севера или юга, хоть с запада или востока. Мы различили повизгивание фоатов и ворчание зитидаров, да еще звяканье оружия, возвещавшее о приближении отряда воинов. У матери мелькнула мысль, что это возвращается мой отец, но осторожность истинной таркианки удержала ее, не дав побежать навстречу.

Спрятавшись у какой-то двери, мать ждала приближения каравана, и тот вскоре появился на улице, нарушив строй и заполонив все пространство от стены до стены. Когда процессия проходила мимо нас, в небо поднялась меньшая луна и залила своим ярким чудесным светом крыши и всю картину. Моя мать забилась глубже в спасительную тень и из своего укрытия увидела, что это не отряд моего отца, а караван, возвращавшийся с юными таркианами. План мгновенно созрел в ее уме, и, когда большая повозка проезжала мимо нас, матушка осторожно, пригнувшись, проскользнула к заднему откидному борту, прижимая меня к груди в неистовой любви.

Она знала то, о чем не догадывалась я, – что после той ночи ей никогда уже не прижать меня к сердцу и, скорее всего, мы вообще больше не увидим друг друга. В суматохе, царившей на площади, она сунула меня в толпу других детей, ведь охранявшие их в пути воины освободились от своей ответственности. Нас всех вместе загнали в огромную комнату, там женщины, которые не участвовали в походе, накормили нас, а на следующий день роздали свитам вождей.

После той ночи я больше не видела свою мать. Ее схватили воины Тала Хаджуса и подвергли самым ужасным и позорным издевательствам, лишь бы вырвать из ее уст имя моего отца, но она оставалась стойкой и верной своей любви до конца и во время одной из чудовищных пыток умерла под смех Тала Хаджуса и его вождей.

Как я позднее узнала, она сказала им, будто убила меня, чтобы спасти от такой же судьбы, как ее собственная, и бросила мое тело белым обезьянам. Одна только Саркойя не поверила ей. Вплоть до сегодняшнего дня я чувствовала, что она подозревает истину моего происхождения, но не осмеливается об этом заговорить. К тому же она не переставала гадать, кем был мой отец, я в этом убеждена.

Когда он вернулся из похода, Тал Хаджус рассказал ему об участи моей матери. Я присутствовала при этом. Ни единый мускул не дрогнул на его лице; он ничем не выдал своих чувств, только не засмеялся, когда Тал Хаджус описывал ее смертные муки. После этого отец сделался самым жестоким из всех марсиан. Я жду того дня, когда он добьется своей цели и наступит ногой на труп Тала Хаджуса. Уверена, отец просто ждет возможности осуществить свою месть, а великая любовь так же жива в его сердце, как почти сорок лет назад. Это такая же правда, как и то, что мы сидим здесь, на берегу старого как мир океана, пока все разумные люди спят, Джон Картер.

– А твой отец, Сола, сейчас здесь? – спросил я.

– Да, – ответила она, – но он не подозревает, что я его дочь, и не знает, кто выдал мою мать Талу Хаджусу. Только мне одной известно имя моего отца, и лишь я, Тал Хаджус и Саркойя знаем, кто навлек страшные муки на ту, которую он любил.

Мы некоторое время сидели молча, и Сола погрузилась в мрачные мысли о своем ужасном прошлом, а я был полон жалости к несчастным существам, чьи бесчеловечные, жестокие законы привели их к жизни, полной злобы и ненависти. Наконец Сола снова заговорила:

– Джон Картер, если когда-то по холодному, мертвому дну Барсума и ходил настоящий человек, так это ты. Я могу доверять тебе, и, поскольку это знание может когда-нибудь помочь тебе, или моему отцу, или Дее Торис, или мне самой, я хочу назвать тебе имя отца, не налагая на тебя никаких обязательств. Когда придет время, скажи правду, если решишь, что так будет лучше. Мое доверие обоснованно: на тебе не лежит проклятие говорить правду и только правду, ты можешь солгать, как и любой другой джентльмен из Виргинии, если ложь спасет кого-то от тоски или страданий. Моего отца зовут Тарс Таркас.


XVI
Мы замышляем побег

Остаток пути до Тарка прошел без особых событий. Мы еще двадцать дней провели в дороге, пересекли два морских дна и миновали множество разрушенных городов, в основном не таких крупных, как Корад. Дважды мы переходили прославленные марсианские водные пути, или каналы, как их называют земные астрономы. Когда наш караван приближался к этим полосам возделанной почвы, вперед посылали воинов с мощными полевыми биноклями, и, если в окрестностях не рыскали большие отряды краснокожих марсиан, мы осторожно подходили к водным путям, стараясь, чтобы нас не заметили, разбивали стоянку до темноты и затем уже перебирались на другую сторону. Широкие полосы распаханной земли пересекали эту местность через равные интервалы. Один переход длился пять часов без остановки, а на другой ушла целая ночь, так что мы едва успели выбраться за высокую стену, ограждавшую поля, как над нашими головами встало солнце.

Поскольку эти полосы мы преодолевали во тьме, я не мог увидеть слишком много, разве что ближайшая луна, в ее бешеном и неустанном беге по барсумианским небесам, время от времени освещала пятна ландшафта, открывая взгляду огороженные стенами поля и низкие, хаотично разбросанные строения, очень похожие на земные фермы. Здесь было много деревьев, высаженных весьма аккуратно, и некоторые из них достигали огромной высоты; в каких-то постройках держали животных, и они, почуяв чужих, выдавали свое присутствие отчаянным визгом и храпом.

Лишь однажды нам встретился человек, и было это на перекрестке широкого белого тракта – такие пути рассекают каждый возделываемый район точно по центру, вдоль меридиана. Тот парень, должно быть, спал. Когда я приблизился к нему, он приподнялся на локте и, едва бросив взгляд на процессию, с криком вскочил на ноги, бешено помчался прочь и с ловкостью перепуганной кошки перепрыгнул через стену. Таркиане не обратили на него ни малейшего внимания; они ведь не были на тропе войны, и единственным признаком того, что парня все-таки заметили, стало ускорение шага. Караван поспешил к стене, идущей вдоль пустыни, – здесь был вход в царство Тала Хаджуса.

Мне так и не довелось поговорить хоть разок с Деей Торис, и она не подавала виду, что была бы рада видеть меня в своей повозке, а моя глупая гордость удерживала меня от попыток сближения. Я искренне верю, что в отношениях мужчины и женщины действует особая логика, прямо противоположная той, которой руководствуются джентльмены в своем кругу. Слабость и простоватость часто могут очаровать противоположный пол, тогда как боец, способный без страха встретить тысячу реальных опасностей, будет сидеть где-нибудь в углу, словно напуганное дитя.

Через тридцать дней после того, как я свалился на Барсум, мы вошли в древний город Тарк, у чьих прежних обитателей, давно забытых, зеленая орда украла даже имя. Тарк населяли около тридцати тысяч марсиан, и они делились на двадцать пять общин. В каждой был собственный джед и младшие вожди, но все они находились под властью джеддака Тала Хаджуса. Пять общин занимали разные районы города, и еще некоторое количество народа рассеялось по другим опустевшим поселениям древнего Марса в той области, которой управлял Тал Хаджус.

Мы вышли на огромную центральную площадь в начале дня. Никто не потрудился радостно встретить прибывшую домой экспедицию. Те, кто случайно оказался поблизости, в официальном приветствии произносили имена воинов или женщин, с которыми были лично знакомы. Но когда стало известно, что отряд привел двоих пленников, интерес к вернувшимся сразу возрос, и мы с Деей Торис стали центром внимания любопытных.

Вскоре нам показали наши жилища, и все время до вечера мы устраивались на новом месте. Я поселился на широком проспекте, что шел к площади с юга, на той самой главной артерии, по которой отряд промаршировал к площади от городских ворот. Дом стоял у дальнего конца площади и был целиком предоставлен мне. Великолепная архитектура, которой славился Корад, восхищала меня и здесь, только она была еще более грандиозной и блистательной. Я и не думал, что такое возможно. К примеру, моя квартира вполне подходила для величайшего из земных императоров. Однако странные местные жители совершенно не интересовались роскошью и удобством, им важны были лишь размеры здания и внутренних покоев. Чем просторнее жилище, тем оно престижнее, считали марсиане. Именно поэтому Тал Хаджус занимал самое большое в городе здание, которое некогда наверняка было общественным, но при этом совершенно не годилось для проживания; второй по величине дом принадлежал Лорквасу Птомелу, в следующем – поселился джед ниже рангом, и так далее, до конца списка из пяти военачальников. Воины жили в домах тех вождей, к чьей свите они принадлежали, а если предпочитали автономию, могли найти собственное жилье среди тысяч свободных квартир; каждой коммуне выделялся свой сектор города. И выбор дома должен был соответствовать этому делению, хотя такое правило не распространялось на джедов, для них предназначались резиденции, выходившие на главную площадь.

Когда я наконец привел в порядок свое жилье или, скорее, присмотрел за тем, чтобы это было сделано, время уже близилось к закату, и я поспешил наружу с намерением выяснить, где расположилась Сола со своим питомцем. А еще я был полон решимости поговорить с Деей Торис и убедить ее в необходимости помириться, пока не отыщется способ бежать отсюда. Я тщетно искал Солу и Дею до тех пор, пока верхний край огромного красного солнца почти не исчез за горизонтом, а потом вдруг заметил уродливую голову Вулы в окне второго этажа на противоположной стороне той самой улицы, где поселился я сам, только ближе к площади.

Не ожидая приглашения, я взлетел по винтовой лестнице на второй этаж и был восторженно встречен Вулой. Пес навалился на меня всей своей тушей, едва не уронив на пол; мне подумалось, что бедолага на радостях готов меня сожрать: его пасть растянулась от уха до уха и три ряда клыков обнажились в улыбке огородного пугала.

Успокоив его несколькими словами и лаской, я огляделся в быстро наступавшей тьме, но не увидел Деи Торис и окликнул ее по имени. Из дальнего угла помещения послышался невнятный шум, и в два шага я очутился рядом с ней, съежившейся среди вороха шкур и шелков на древнем резном сиденье. Я остановился напротив, а Дея Торис встала, выпрямилась во весь рост и сказала, глядя мне прямо в глаза:

– Что нужно Дотару Соджату, таркианину, от его пленницы Деи Торис?

– Дея Торис, не знаю, чем я тебя разгневал. У меня и в мыслях никогда не было обижать ту, которую я надеялся защищать и утешать. Пусть этого не будет, раз такова твоя воля, но ты должна помочь мне при возможности устроить твой побег, и это уже не просьба, а приказ. Когда ты снова будешь в безопасности, при дворе твоего отца, ты можешь поступить со мной как пожелаешь, но с этого момента и до того дня – я твой господин и ты должна повиноваться и помогать мне.

Она смотрела на меня долго, серьезно, и мне показалось, что она слегка смягчилась.

– Я поняла твои слова, Дотар Соджат, – ответила она наконец. – Но тебя я не понимаю. Ты представляешь собой странную смесь ребенка и мужчины, дикаря и вельможи. Мне очень хотелось бы читать в твоем сердце.

– Посмотри вниз, Дея Торис: мое сердце лежит у твоих ног, там, куда оно упало в ту самую ночь в Кораде, и оно будет вечно биться ради тебя, пока смерть не успокоит его.

Дея Торис сделала маленький шажок ко мне, ее прекрасные руки взлетели в странном жесте, словно что-то нащупывая.

– Что ты хочешь этим сказать, Джон Картер? – прошептала она. – Что такое ты говоришь?

– Я повторяю обещание, данное самому себе, но не следовало говорить тебе о нем, по крайней мере до тех пор, пока ты не перестанешь быть пленницей зеленых людей; а из-за твоего отношения ко мне в последние двадцать дней я уже думал, что никогда этого не скажу. Так вот, Дея Торис, я твой телом и душой и готов служить тебе, сражаться за тебя и умереть ради тебя. Лишь об одном сейчас прошу: не отвечай на мои слова – ни проклятием, ни одобрением, – пока не окажешься в безопасности среди своего народа, и не дари мне нежных чувств из благодарности, что бы я ни совершил ради тебя. Знай, я делаю все это прежде всего для себя, потому что мне доставляет радость и удовольствие быть твоим слугой.

– Я исполню твое желание, Джон Картер, поскольку твои мотивы мне ясны; принимаю твою службу по доброй воле и охотно склоняюсь перед твоей властью; твое слово станет для меня законом. Я дважды была несправедлива к тебе в своих мыслях и снова прошу прощения.

Далее мы повели разговор на личные темы, но его прервало появление Солы. Обычно спокойная и сдержанная, она выглядела весьма взволнованной.

– Эта ужасная Саркойя была у Тала Хаджуса, – воскликнула она, – и судя по тому, что я слыхала на площади, для вас обоих почти нет надежды!

– И что люди говорят? – спросила Дея Торис.

– Что вас бросят диким калотам (собакам) на большой арене, как только начнутся ежегодные игры.

– Сола, – заговорил я, – ты таркианка, но ненавидишь обычаи своего народа точно так же, как мы. Не составишь ли нам компанию, если мы ударимся в бега? Я уверен, что Дея Торис предложит тебе дом и защиту на своей родине, и там твоя судьба вряд ли изменится к худшему.

– Да! – воскликнула Дея Торис. – Идем с нами, Сола! Тебе будет лучше среди красных людей Гелиума, чем здесь, и я могу обещать тебе не только дом, но и любовь и привязанность, которых жаждет твоя натура и которых ты лишена среди своих сородичей. Идем с нами, Сола; мы можем уйти и одни, но тебя будет ждать нечто ужасное, если они подумают, что ты нам помогала. Я знаю, даже страх наказания не заставит тебя помешать нашему побегу, но мы хотим, чтобы и ты отправилась с нами в страну счастливых восходов. Там живут люди, которым известен смысл любви, сочувствия, благодарности. Скажи, что пойдешь, Сола, скажи, что ты согласна!

– Великий водный путь к Гелиуму пролегает всего в пятидесяти милях к югу отсюда, – негромко заговорила Сола, будто сама с собой. – Быстрый фоат одолеет это расстояние за три часа; останется еще пять сотен миль до Гелиума, и в основном через малонаселенные районы. Зеленым марсианам это известно, и они погонятся за нами. Мы сможем некоторое время прятаться среди больших деревьев, но шансы на побег на самом деле очень малы. Нас будут преследовать до самых ворот Гелиума, рискуя жизнью на каждом шагу. Ты плохо знаешь моих соплеменников.

– А есть другой путь к Гелиуму? – спросил я. – Ты не могла бы нарисовать приблизительную карту местности, Дея Торис?

– Да, – кивнула она и, вынув из волос шпильку с огромным бриллиантом, начертила на мраморном полу первую карту барсумианских земель, какую я увидел.

Карту во всех направлениях пересекали длинные прямые линии, где-то они шли параллельно, а где-то сходились у огромных кругов. Линии, пояснила Дея Торис, изображали собой водные пути, круги – города, среди которых далеко на северо-западе был Гелиум. Попадались города и поближе, но Дея Торис сказала, что большинство из них недружелюбны к Гелиуму и она боится входить в них.

Наконец, внимательно изучив карту в лунном свете, уже заливавшем комнату, я показал на один из водных путей – он был обозначен далеко на севере и, судя по всему, вел к Гелиуму.

– Вот этот канал пересекает территории твоего деда? – спросил я.

– Да, – подтвердила Дея Торис, – но он находится в двухстах милях к северу от нас; мы перешли его, направляясь к Тарку.

– Никому и в голову не придет, что мы попытаемся пойти по такой далекой полосе, – сказал я, – и именно поэтому мне кажется, что это наилучший маршрут для нашего побега.

Сола согласилась со мной, и было решено, что мы покинем Тарк прямо этой ночью, то есть сразу, как только я найду и оседлаю моих фоатов. Сола поедет на одном, мы с Деей Торис – на втором; каждый из нас возьмет с собой пищи и воды по крайней мере на два дня, поскольку нельзя было слишком гнать животных.

Я велел Соле направиться вместе с Деей Торис по одной из наиболее пустынных улиц к южной границе города, где я должен был забрать их, как только смогу; потом, предоставив женщинам собирать еду, шелка и шкуры, которые нам наверняка понадобятся, я тихо спустился на первый этаж и вышел во двор, где, как обычно, животные бродили с места на место, прежде чем устроиться на ночь.

В тени здания, скрытое от лучей сияющих марсианских лун, топталось большое стадо. Зитидары издавали низкий утробный звук, а фоаты время от времени пронзительно визжали – это означало, что они злятся. Для них такое состояние было делом обычным. Но сейчас они вели себя тише, поскольку рядом не было людей, – однако стоило фоатам почуять меня, как они встревожились, и шум стал громче. Было весьма рискованно входить в загон фоатов одному, ночью, прежде всего потому, что звуки могли насторожить живущих по соседству воинов, заставив их заподозрить неладное, а также по той причине, что какое-то из огромных животных ни с того ни с сего могло броситься на меня.

Совершенно не желая дразнить их в такую ночь, когда слишком многое зависело от осторожности и быстроты, я затаился в тени, готовый в любой момент метнуться в ближайшую дверь или окно. И так я бесшумно крался к большим воротам в задней части двора, что открывались на улицу, а когда добрался до выхода, тихо позвал своих двух фоатов. Теперь я благодарил доброе Провидение за то, что оно позволило мне предусмотрительно завоевать любовь и доверие этих туповатых тварей, потому что в этот момент две огромные туши помчались ко мне, проталкиваясь сквозь окружавшее их стадо.

Они подошли и принялись тереться об меня носами, выпрашивая лакомства, которыми я всегда их вознаграждал. Я приказал двум здоровенным животным выйти, а потом тихо скользнул следом за ними, заперев за собой ворота.

Я не стал прямо там седлать фоатов или садиться верхом, а вместо того, прячась в тени зданий, тихо направился к одной довольно пустынной дороге, что вела к нужному месту, где была назначена встреча с Деей Торис и Солой. С осторожностью бестелесных духов мы с фоатами крались по тихим улицам, и, лишь увидев равнину за городом, я вздохнул полной грудью. Я был уверен, что Солу и Дею Торис по пути никто не заметит, но за себя я беспокоился, ведь вместе со мной шли два гиганта, а воин едва ли мог покинуть город после наступления темноты.

Я благополучно добрался до места встречи. Дея и Сола еще не пришли, и я решил загнать животных в вестибюль большого здания. Предположив, что кто-то из домашних задержал Солу разговорами и не позволил ей скоро уйти, я не испытывал особых опасений. Но минул почти час, а женщины не явились. Через полчаса меня уже переполняла мрачная тревога. Потом ночную тишину вдруг нарушил топот, и это явно не могли быть беглянки, тайно стремившиеся к свободе. Вскоре отряд приблизился, и я, скрываясь в черной густой тени, разглядел два десятка верховых. Проезжая мимо меня, они обменялись несколькими словами, от которых мое сердце упало.

– Он, скорее всего, договорился встретиться с ними за городом, так что…

Больше я ничего не слышал, они уже удалились, но мне хватило и этого. Наши планы были раскрыты, и с этого момента все рухнуло. Я теперь надеялся лишь на то, что сумею незамеченным вернуться в жилище Деи Торис и узнать, что с ней произошло, но как это сделать в компании двух огромных чудовищ, я не представлял, ведь город наверняка уже был пробужден вестью о моем побеге…

Тут мне в голову пришла идея. Зная особенности застройки в древних марсианских городах, где внутри каждого квартала был большой двор, я вслепую двинулся через темные помещения, позвав за собой фоатов. Они с трудом протиснулись через некоторые двери, но, поскольку здания на краю города проектировались с помпезностью и строились с большим размахом, фоаты все же нигде не застряли; и таким образом, мы наконец очутились во внутреннем дворе. Как и ожидалось, он сплошь зарос похожими на мох растениями. Теперь животные будут обеспечены едой и питьем до тех пор, пока я не смогу вернуться за ними и отвести их в собственное стойло. Здесь фоаты почувствуют себя так же вольготно, как в любом другом месте, и станут вести себя тихо, в чем я был уверен. Едва ли их кто-то обнаружит, потому что зеленые марсиане избегают домов на окраинах: сюда слишком часто забредают единственные существа, которых местные жители по-настоящему боятся, – большие белые обезьяны.

Сняв с фоатов седла, я спрятал их у черного входа, через который мы и попали на это «пастбище», и, освободив животных, быстро направился к зданию напротив, чей фасад выходил на другую улицу. Я немного выждал у двери, убедился, что никого поблизости нет, а потом быстро перебежал дорогу и нырнул в другой дом. Оттуда тоже был выход во двор. Вот так, тайком, я и пробирался дворами из квартала в квартал, рискуя, что меня застанут переходящим улицу, но этого не случилось, и мне удалось благополучно добраться до жилища Деи Торис.

Во внутреннем дворе, конечно же, бродили фоаты тех воинов, которые были расквартированы по соседству, сами же они ожидали моего появления, но, к счастью, я знал иной способ попасть на верхний этаж, где рассчитывал найти Дею Торис. Для начала следовало вычислить ее окна (я ведь никогда не видел этот дом со стороны двора), а затем, пользуясь преимуществом своей относительно большой силы, – подпрыгнуть вверх.

Изловчившись, я ухватился за подоконник на втором этаже. Здесь, по моим предположениям, должно было находиться окно ее квартиры. Подтянувшись и прыгнув внутрь, я осторожно двинулся вперед, но, не успев дойти до дверей комнаты, различил чьи-то голоса.

Я не стал спешить, а прислушался, желая убедиться, что встречу там именно Дею Торис и что мне можно войти. Предосторожность оказалась нелишней – за дверями разговаривали мужчины, их голоса звучали низко, гортанно, а слова, которые донеслись до моего слуха, послужили весьма своевременным предупреждением. Говоривший был кем-то из вождей, и он отдавал приказ своим воинам:

– Когда он вернется в свое жилище, а вернется он наверняка, как только поймет, что она не придет на окраину города, вы четверо сразу броситесь на него и обезоружите. Вам для этого понадобится вся ваша сила, если те донесения, что пришли из Корада, правдивы. Когда вы свяжете пришельца, тащите его в подвалы под дворцом джеддака и тщательно закуйте в цепи, пусть ждет там решения Тала Хаджуса. Не позволяйте ему ни с кем говорить и никого не пускайте к нему, пока не будет высочайшего указания привести его к правителю. Девушка уже в руках джеддака, и пусть ее предки пожалеют ее, потому что Тал Хаджус жалости не знает. Великая Саркойя отлично потрудилась этой ночью. Я ухожу, и, если вы не сумеете его поймать, когда он появится, ваши тела упадут в холодные воды реки Исс.


XVII
Снова плен

Договорив, вождь собрался выйти из комнаты через ту дверь, возле которой я стоял, но мне незачем было ждать чего-то еще; я уже услышал достаточно, чтобы моя душа наполнилась страхом, и, тихо отступив, я вернулся во двор той же дорогой, что и пришел. План действий созрел в одну секунду; я пересек площадь и выходившую на нее с той стороны улицу и вскоре оказался во дворе дома Тала Хаджуса.

Ослепительно освещенные помещения первого этажа подсказали мне, где искать, и я, подкравшись к окнам, заглянул внутрь. Стало ясно, что добраться до нужного места будет не так легко, как я надеялся, – в комнатах, смотревших во двор, толпились мужчины и женщины. Тогда я запрокинул голову и увидел, что на третьем этаже совсем нет света, значит можно было проникнуть в здание оттуда. Мне понадобилось одно мгновение, чтобы очутиться у верхних окон, и в скором времени я скрылся в спасительной тьме.

К счастью, выбранная мною комната пустовала, и я бесшумно вышел в коридор. Где-то впереди мерцал свет, – должно быть, там была дверь. Но это оказался проход в необъятное помещение, высотой от первого этажа до купола над моей головой. Внизу в круглом зале собралось множество народа, и с одной его стороны красовалось огромное возвышение, на котором сидело на корточках самое отвратительное существо из всех, что мне доводилось видеть. У него, как у всех зеленых марсиан, были холодные, жесткие, грубые черты, вдобавок искаженные звериными страстями, которым этот монстр предавался в течение многих лет. Никаких признаков достоинства или гордости не найти было в этой скотской фигуре; огромное тело чудовища расползлось по возвышению, подобно адскому осьминогу, и шесть его конечностей лишь подчеркивали это сходство самым ужасающим и неожиданным образом.

Но что действительно заставило меня похолодеть от ужаса, так это присутствие Деи Торис и Солы – они стояли перед правителем Тарка, а он злобно скалился, не сводя с пленниц больших выпуклых глаз и обшаривая взглядом прекрасную фигуру девушки. Дея Торис что-то говорила, но я не мог расслышать ее слов, как не мог разобрать и его ответов. Девушка выпрямилась, высоко вскинув голову, и даже из своего укрытия я сумел прочесть презрение и отвращение на ее лице; она надменно смотрела на Тала Хаджуса, не выказывая ни малейшего страха. Воистину она была гордой дочерью тысячи джеддаков каждой клеточкой своего изящного маленького тела; она выглядела такой крошечной, такой хрупкой рядом с огромными воинами, окружившими ее, но ее королевское величие превращало их в сущих карликов; принцесса была самой могучей фигурой из всех, и я искренне верил, что и они это ощущают.

Вскоре Тал Хаджус подал знак, чтобы все покинули зал и оставили пленниц наедине с ним. Подданные постепенно растворились в тени смежных с залом помещений, а Дея Торис и Сола продолжали стоять перед джеддаком Тарка.

Лишь один из вождей помедлил перед тем, как уйти; я видел, как он замер в тени мощной колонны, его пальцы нервно плясали на рукояти огромного меча, а жестокие глаза пылали непримиримой ненавистью к Талу Хаджусу. Это был Тарс Таркас, и по выражению его лица я мог читать его мысли, словно открытую книгу. Он думал о той женщине, которая сорок лет назад стояла перед этой тварью, и, если бы я мог в тот момент шепнуть некое словечко ему на ухо, с правлением Тала Хаджуса было бы покончено. Но наконец и Тарс вышел из зала, не зная, что оставляет собственную дочь на милость существа, которое ненавидел больше всего на свете.

Тал Хаджус поднялся, и я, боясь и отчасти догадываясь о его намерениях, поспешил к винтовой лестнице, что вела на нижние этажи. Никого не было поблизости, никто не мог меня остановить, и я незамеченным добрался до главного зала и спрятался за колонной, у которой задержался Тарс Таркас. Тал Хаджус заговорил:

– Принцесса Гелиума, я мог бы выбить из твоего народа огромный выкуп, если бы вернул тебя целой и невредимой, но для меня в тысячу раз предпочтительнее увидеть, как это прекрасное лицо исказится в мучительной агонии – а она будет долгой, уж я тебе обещаю; и десяти дней такого наслаждения было бы мало, чтобы выказать ту любовь, которую я испытываю к вашей расе. Ужасы твоей смерти будут веками преследовать красный народ в ночных кошмарах; твои соплеменники будут содрогаться по вечерам, когда отцы станут рассказывать им об ужасной мести зеленых людей, о мощи и могуществе, ненависти и жестокости Тала Хаджуса. Но перед пытками ты будешь один короткий час принадлежать мне, и весть об этом также долетит до Тардоса Морса, джеддака Гелиума, твоего деда, чтобы он рухнул плашмя на землю от сердечной боли. Завтра начнется пытка, а сегодня ты познаешь, как искусен Тал Хаджус!

Он соскочил с возвышения и грубо схватил Дею Торис за руку, но едва он успел коснуться ее, как я прыгнул между ними. Мой короткий меч, острый и сверкающий, был у меня в правой руке; я мог бы вонзить его в грудь монстра прежде, чем он осознал бы опасность. Я уже замахнулся перед ударом и вдруг вспомнил о Тарсе Таркасе. Несмотря на то что меня переполняли гнев и ненависть, я не смог лишить его наслаждения местью, ради которой он жил все эти долгие тяжкие годы. Потому я просто врезал правителю кулаком в челюсть, и тот без звука рухнул на пол как мертвый.

В том же гробовом молчании я взял Дею Торис за руку и, жестом велев Соле следовать за нами, быстро повел женщин из зала на верхний этаж. Никем не замеченные, мы оказались у окна во двор, и я, сняв с себя ремни, с их помощью спустил сначала Солу, а потом Дею Торис на землю.

После этого я легко спрыгнул вниз, и мы, укрываясь в тени высоких зданий, миновали двор и вернулись на тот путь, которым я шел сюда с далекой окраины города.

В конце концов нам удалось добраться до того места, где я оставил фоатов. Оседлав их, мы двинулись между зданиями к видневшейся за ними дороге. Сола ехала на одном фоате, а Дея Торис на втором, позади меня. Вскоре мы покинули Тарк и поскакали к южным холмам.

Вместо того чтобы обогнуть город и направиться на северо-запад, к ближайшему каналу, мы повернули на северо-восток и помчались по поросшей мхом пустоши, за которой, в двух сотнях опасных и утомительных миль, лежала другая большая артерия, что вела к Гелиуму.

Мы не произнесли ни слова, пока город не остался далеко позади, но я слышал тихие всхлипывания Деи Торис, цеплявшейся за меня и прижимавшейся своей милой головкой к моему плечу.

Наконец она заговорила:

– Если мы достигнем цели, мой вождь, Гелиум будет перед тобой в неоплатном долгу, возместить который невозможно. А в случае провала долг ничуть не станет меньше, хотя Гелиум и не узнает об этом, потому что ты спас последнюю в нашем роду от судьбы куда худшей, чем просто смерть.

Я ничего не ответил, только протянул руку назад и сжал маленькие пальцы любимой, искавшей у меня поддержки, а потом мы в молчании понеслись по желтоватому мху, освещенному луной; каждый из нас погрузился в собственные мысли. Я, наверное, мог бы радоваться и наслаждаться, если бы не обстоятельства, ведь теплое тело Деи Торис прижималось ко мне, и при всех предстоящих опасностях мое сердце пело так же бодро, как будто мы уже достигли ворот Гелиума.

Наш предыдущий план столь печально и внезапно рухнул, что теперь мы оказались без еды и питья, а оружие было только у меня. И потому мы подгоняли наших животных, что могло сказаться на них прежде, чем закончится первый этап нашего путешествия.

Скачка продолжалась всю ночь и весь день, всего несколько раз мы ненадолго останавливались для отдыха. На вторую ночь и мы, и наши фоаты были уже совершенно измучены и потому упали на мох, проспали пять или шесть часов и лишь перед рассветом двинулись в путь. Следующий день прошел в дороге, однако при всей спешке к вечеру мы не увидели вдали деревьев, которые росли у большого канала, проходящего через весь Барсум. Перед нами блеснула ужасная истина: мы заблудились.

Стало очевидным, что мы дали круг, но в какую сторону отклонились, сказать было трудно, нам не удалось сориентироваться ни по солнцу днем, ни по лунам или звездам ночью. В любом случае никаких водных путей мы не обнаружили и уже готовы были рухнуть навзничь от голода, жажды и усталости. Далеко впереди и чуть правее маячили очертания невысоких гор. И мы решили дойти до них – в надежде, что с какой-нибудь вершины сможем увидеть исчезнувший канал. Ночь наступила прежде, чем наш маленький отряд достиг цели, и мы, почти теряя сознание от слабости, упали на землю и заснули.

Рано утром меня разбудило прикосновение – чье-то огромное тело прижалось ко мне, и я, резко открыв глаза, увидел милого старину Вулу, приткнувшегося к своему хозяину, – верный пес последовал за нами по бездорожью пустыни, чтобы разделить нашу судьбу, какой бы она ни была. Обхватив его за шею, я прижался щекой к его голове, ничуть не стыдясь своей сентиментальности и слез, выступивших при мысли о его любви ко мне. Вскоре проснулись и Дея Торис с Солой, и мы решили, что сразу же двинемся к холмам.

Проехав едва ли милю, я заметил, что мой фоат начал спотыкаться и пошатываться самым жалостным образом, хотя мы и не гнали животных с полудня предыдущего дня. Внезапно он резко наклонился вбок и упал. Дея Торис и я опустились на мох рядом с ним, едва не плача; бедное создание было в ужасном состоянии и не могло подняться, хотя и избавилось от нашего веса. Сола объяснила мне, что ночная прохлада и отдых несомненно поставят его на ноги, и потому я решил не убивать фоата. Сначала я хотел это сделать, поскольку счел слишком жестоким оставлять его здесь одного умирать от голода и жажды. Освободив скакуна от упряжи и бросив ее рядом с ним, мы предоставили бедолагу его судьбе и двинулись дальше. Мы с Солой пошли пешком, посадив Дею Торис на спину фоата, хотя она того и не желала. Таким образом, удалось приблизиться к холмам еще на милю, но тут Дея Торис с высоты своего наблюдательного пункта заметила, что большой отряд верховых спускается с перевала между вершинами в нескольких милях от нас. Мы с Солой посмотрели туда и действительно увидели несколько сотен воинов. Они направлялись на юго-запад и вполне могли миновать нас.

Это, без сомнения, была погоня, и мы вздохнули с огромным облегчением оттого, что таркиане устремились в противоположную от нас сторону. Быстро сняв Дею Торис со спины фоата, я приказал животному лечь, и мы сами тоже бросились на землю, боясь привлечь к себе внимание преследователей.

Вскоре почти все они спустились к подножию гор и пропали из виду. Но если бы таркиане задержались наверху подольше, то наверняка обнаружили бы нас. И тут, к нашему ужасу, замыкающий остановился на перевале, приложив к глазам маленький, но мощный полевой бинокль и осматривая старое морское дно во всех направлениях. Этот марсианин явно был вождем, потому что в подобных рейдах предводители всегда ехали в самом конце колонны. Когда таркианин повернулся к нам, наши сердца на миг перестали биться, и я почувствовал, как все мое тело покрылось холодным потом.

Воин вдруг замер. Наши напряженные до предела нервы готовы были лопнуть, и я сомневаюсь, что кто-то из нас дышал в те секунды, когда он рассматривал нас. А потом вождь опустил бинокль, и мы видели, как он что-то крикнул подчиненным, которые уже скрылись из глаз. Но предводитель не стал дожидаться, пока отряд присоединится к нему, а сразу бешено погнал своего фоата в нашу сторону.

У нас оставался лишь один слабый шанс, и мы должны были немедля воспользоваться им. Вскинув к плечу мою странную марсианскую винтовку, я прицелился и коснулся кнопки, которая служила спусковым крючком; последовала резкая вспышка, взрыв, когда снаряд достиг своей цели, и пораженный вождь покатился назад со спины скакуна.

Вскочив на ноги, я заставил фоата подняться, велел Соле садиться на него вместе с Деей Торис и изо всех сил гнать его к холмам, пока сюда не примчались зеленые воины. Я знал, что женщины смогут найти временное укрытие в ущельях и оврагах. В конце концов, лучше умереть там от голода и жажды, чем попасть в руки таркиан. Сунув беглянкам два моих револьвера для защиты, я подхватил Дею Торис и усадил ее в седло позади Солы.

– До свидания, моя принцесса, – прошептал я. – Мы можем еще встретиться в Гелиуме. Я выбирался из передряг и похуже этой. – И я попытался улыбнуться, чтобы скрыть свою ложь.

– Как! – воскликнула она. – Ты разве не едешь с нами?

– Как я могу, Дея Торис? Кто-то ведь должен задержать на время этих ребят, а мне легче будет ускользнуть от них в одиночку, чем вместе с вами.

Она тут же спрыгнула с фоата и, обняв меня за шею своими милыми ручками, обернулась к Соле и произнесла с тихим достоинством:

– Беги, Сола! Дея Торис останется, чтобы умереть с мужчиной, которого она любит.

Эти слова врезались в мое сердце. Ах, я бы с радостью тысячу раз отдал жизнь только за то, чтобы услышать их снова! Увы, мне нельзя было и лишней секунды побыть в сладостных объятиях любимой, впервые прижавшись губами к ее губам… Я снова поднял Дею на спину фоата, приказав Соле удерживать принцессу силой, а потом хлопнул животное по боку и увидел, как они уносятся прочь, причем Дея Торис изо всех сил пыталась вырваться из рук Солы.

Обернувшись, я посмотрел на зеленых воинов, которые скакали по склонам в поисках своего вождя. Скоро они заметили его, а потом и меня, но в тот самый момент я открыл стрельбу, растянувшись на животе во мху. У меня было около сотни снарядов в магазине винтовки и еще сотня – в патронташе на спине, и я поливал марсиан огнем до тех пор, пока не убедился, что преследователи, явившиеся с перевала, либо убиты, либо попрятались.

Но это была лишь краткая отсрочка. Вскоре весь отряд, около тысячи человек, появился впереди; зеленые воины яростно мчались в мою сторону. Я стрелял, пока не кончились снаряды. Враги почти добрались до меня, и в эту минуту я оглянулся. Дея Торис и Сола исчезли среди расселин. Тогда я поднялся на ноги, отбросил бесполезную винтовку и пошел прочь от холмов.

Если марсианам и доводилось когда-либо видеть искусство прыжков, так это в тот день, много лет назад; и хотя зрелище отвлекло изумленных воинов от преследования Деи Торис, но не охладило их желания поймать меня.

Они бешено гнались за мной, и вдруг моя нога застряла среди выступающих из земли кусков кварца, и я растянулся на мху. Глядя, как приближаются враги, я выхватил свой короткий меч в попытке как можно дольше защищать свою свободу, однако вскоре все было кончено. Я просто задохнулся под навалившейся на меня массой тел; у меня закружилась голова, в глазах потемнело – и я провалился в небытие.


XVIII
Заточение в Вархуне

Должно быть, прошло несколько часов, прежде чем я очнулся. Прекрасно помню, как был удивлен тому, что до сих пор жив.

Я лежал на куче спальных шелков и шкур в углу небольшой комнаты, в которой находились несколько зеленых воинов, а надо мной склонилась уродливая древняя старуха.

Как только я открыл глаза, она обернулась к воинам со словами:

– Он будет жить, о джед!

– Это хорошо, – откликнулся тот, к кому она обращалась, встал и подошел к моей постели. – Он будет отлично выглядеть на Больших играх.

Теперь, когда я его хорошо рассмотрел, мне стало ясно, что это не таркианин, – его украшения и знаки различия не принадлежали той орде. Это был здоровенный парень со множеством шрамов на лице и груди, со сломанным клыком и без одного уха. На его шее висели человеческие черепа и соответственное количество высушенных человеческих рук.

Его упоминание о Больших играх, о которых поговаривали в Тарке, убедило меня: я прыгнул из чистилища в ад.

Обменявшись со старухой еще парой фраз (причем та заверила его, что я уже полностью готов к путешествию), джед приказал седлать скакунов и догонять главный отряд.

Меня крепко привязали к самому дикому из неукрощенных фоатов Марса, и в сопровождении верховых, ехавших по обе стороны от меня и следивших, чтобы тварь подо мной не взбрыкивала, я бешено поскакал вперед. Мои раны не слишком болели, потому что их быстро исцелили чудесные мази и уколы опытной знахарки, а еще она весьма искусно перевязала и залепила пластырями все ушибы и ссадины на моем теле.

Лишь перед наступлением темноты мы догнали главный отряд и вскоре после того остановились и разбили лагерь на ночь. Меня тут же отвели к главному командиру, и тот оказался джеддаком Вархуна.

Как и джед, поймавший меня, он был покрыт ужасными шрамами и увешан человеческими черепами и высушенными кистями рук, что, похоже, отмечало самых великих воинов Вархуна, а также говорило об их чудовищной свирепости. Тут они могли бы заткнуть за пояс даже таркиан.

Этот джеддак, Бар Комас, был сравнительно молод. Отчего-то он вызывал зависть и ненависть у старшего из своих военачальников Дака Ковы, который поймал меня, и я не мог не заметить, как тот преднамеренно задевал, а то и прямо оскорблял своего командира.

Дак Кова демонстративно не стал салютовать, как то было принято, когда мы предстали перед джеддаком, а просто грубо толкнул меня вперед и воскликнул низким угрожающим тоном:

– Я привел странное существо, которое носит знаки Тарка и которого я с удовольствием увидел бы сражающимся с диким фоатом на Больших играх.

– Он умрет, если Бар Комас, твой джеддак, сочтет это нужным, – ответил молодой правитель с подчеркнутым достоинством.

– И все? – прорычал Дак Кова. – Клянусь мертвыми руками на моей шее, он умрет, Бар Комас! И даже твое плаксивое слабодушие его не спасет! О, если бы Вархуном управлял настоящий джеддак, а не какой-то мягкосердечный слабак, с которого даже старый Дак Кова мог бы сорвать знаки голыми руками!

Бар Комас мгновение-другое пристально смотрел на дерзкого вождя, и на его лице были написаны высокомерие, бесстрашное презрение и ненависть, а потом, не потрудившись взяться за оружие и не произнеся ни слова, он вдруг бросился вперед и схватил клеветника за горло.

Я ни разу не видел, чтобы два зеленых марсианских воина дрались без привычного оружия и с таким звериным бешенством. Эта картина была страшнее, чем порождение больного рассудка. Они старались выдрать друг другу глаза и оторвать уши, а их сверкающие клыки то и дело сталкивались и впивались во вражескую плоть, пока оба бойца не были исполосованы с головы до ног.

Бар Комас дрался лучше, он был сильнее, проворнее и явно умнее. И вскоре уже казалось, что схватка завершена, осталось нанести последний, смертельный удар, но тут Бар Комас поскользнулся и ослабил клинч. Возник небольшой зазор, в котором и нуждался Дак Кова, и он, бросившись всем телом на противника, вонзил свой единственный огромный клык в его пах и последним мощным усилием распорол тело молодого джеддака почти во всю длину, а его бивень застрял в челюсти Бара Комаса. Победитель и побежденный бессильно рухнули на мох, превратившись в немую огромную массу изодранной кровоточащей плоти.

Бар Комас был мертв, и лишь невероятные усилия женщин спасли Дака Кову от заслуженной кары небес. Три дня спустя он уже без посторонней помощи подошел к телу Бара Комаса, которое, по обычаю, оставили там, где он упал, и, поставив ногу на шею прежнего правителя, принял на себя титул джеддака Вархуна.

Кисти рук мертвого вождя и его голова были отрезаны, чтобы пополнить коллекцию победителя, а потом женщины сожгли то, что осталось, под дикий и ужасный хохот.

Из-за ран Дака Ковы пришлось отложить дальнейший поход, целью которого было уничтожение инкубатора одной из небольших таркианских общин. Это решили сделать после игр, так что орда, около десяти тысяч числом, вернулась в Вархун.

Мое знакомство с этим жестоким и кровожадным племенем оказалось лишь робкой прелюдией к оргии, свидетелем которой мне пришлось стать в Вархуне. Ни дня не проходило без того, чтобы кто-то из членов разнообразных местных общин не столкнулся в беспощадной схватке. За один-единственный день я увидел целых восемь смертельных дуэлей.

Мы добрались до Вархуна после трех дней пути, и меня тут же бросили в какой-то подвал и крепко приковали цепями к полу и стенам. Еду мне приносили время от времени, но в кромешном мраке было не определить, сколько дней, недель или месяцев я там провел. Это было самое ужасное испытание за всю мою жизнь, и как мой ум не погрузился в чернильную тьму, до сих пор остается для меня загадкой. Подвал был полон каких-то ползучих существ; холодные, извилистые тела перебирались через меня, когда я ложился, и порой я замечал в темноте блеск злобных глаз, неотрывно следивших за мной. Из внешнего мира до меня не доносилось ни звука, а мои тюремщики не произносили ни слова, когда давали мне пищу, хотя поначалу я буквально бомбардировал их вопросами.

Наконец ненависть и отвращение, которые я испытывал к мерзким существам, заточившим меня в этом жутком месте, по каким-то непонятным причинам обратились на того единственного представителя орды Вархуна, который приближался ко мне.

Я заметил, что сторож, приносивший с собой слабо горящий факел, всегда оставлял еду на доступном для меня расстоянии и, когда наклонялся, чтобы положить все на пол, его голова оказывалась примерно на уровне моей груди. И вот, с хитростью безумца, я попятился в дальний угол подвала, когда в следующий раз услышал его шаги, и, подтянув потуже провисшую цепь, что удерживала мою руку, ожидал его появления, присев на корточки и напружинив ноги, словно хищник в засаде. Когда сторож наклонился, чтобы поставить миску на землю, я взмахнул цепью над своей головой и изо всех сил обрушил ее звенья на его череп. Марсианин без звука рухнул на пол.

Смеясь и что-то бормоча, точно какой-нибудь идиот, я упал на его распростертое тело и принялся ощупывать шею мертвеца. И наконец нашарил тонкую цепочку, на конце которой болталось несколько ключей. Стоило моим пальцам коснуться их, как ко мне внезапно вернулись разум и здравый смысл. Я уже не был лепечущим нечто бессвязное сумасшедшим, я стал нормальным рассудительным человеком, державшим в руках средство для побега.

Снимая цепочку с шеи моей жертвы, я посмотрел в темноту – и увидел шесть пар сверкающих глаз, которые не мигая уставились на меня. Они медленно приближались, а я так же медленно пятился от них, полный ужаса. Очутившись снова в своем углу, я съежился, выставив перед собой ладони и неотрывно глядя на жуткие глаза, пока они не замерцали над мертвым телом у моих ног. А потом они снова начали удаляться, но на этот раз с каким-то странным скрежещущим звуком и наконец исчезли где-то в темноте дальних углов подвала.


XIX
Сражение на арене

Я медленно пришел в себя и снова шагнул к трупу моего тюремщика, чтобы забрать ключи. Но когда я во мраке добрался до того места, где он упал, то, к своему ужасу, обнаружил, что тело исчезло. И тут только я понял: обладатели тех сверкающих глаз утащили мой приз, чтобы сожрать его где-то недалеко, в своих логовах; они ведь ждали дни, недели, месяцы – все то время, пока я находился в страшном заключении, и надеялись в конце концов насытиться моим мертвым телом.

Судя по всему, еды мне не приносили два дня, а потом появился новый сторож, и мое заключение продолжилось, но я уже не позволял своему рассудку утонуть в ужасе моего положения.

Вскоре после того в подвал привели другого пленника и заковали его. При тусклом свете факелов я увидел, что это краснокожий марсианин, и едва мог дождаться ухода стражников, чтобы заговорить с ним. Когда их шаги затихли вдали, я негромко произнес марсианское приветствие: «Каор!»

– Кто ты, говорящий со мной из темноты? – спросил марсианин.

– Джон Картер, друг красных людей из Гелиума.

– Я из Гелиума, – сказал он, – но не припомню твоего имени.

И тогда я поведал ему свою историю – ту, что записана здесь, – утаив лишь свое чувство к Дее Торис. Марсианин был весьма взволнован вестями о принцессе Гелиума и, похоже, не сомневался в том, что она и Сола могли без труда добраться до безопасного места. Он сказал, что хорошо знает ту местность, поскольку перевал, откуда воины Вархуна увидели нас, был единственным по пути на юг.

– Дея Торис и Сола наверняка нашли укрытие в холмах милях в пяти от большого водного пути, не дальше, и теперь, скорее всего, им уже ничто не грозит, – заверил он меня.

Моего «сокамерника» звали Кантос Кан, он был падваром (лейтенантом) военного флота Гелиума и участвовал в злосчастной экспедиции, что попала под обстрел таркиан в тот день, когда они захватили в плен Дею Торис. Кантос Кан вкратце рассказал мне о событиях, последовавших за поражением боевых кораблей.

Сильно поврежденные, они плохо слушались руля и возвращались в Гелиум медленно, а когда пролетали мимо города Зоданга, столицы заклятых врагов красных барсумиан, на них напала вражеская эскадра, и все суда, кроме того, на котором находился Кантос Кан, были уничтожены либо захвачены. А его судно несколько дней преследовали три военных корабля зоданганцев, однако красным марсианам удалось сбежать во тьме безлунной ночи.

Корабль Кантоса Кана прибыл в Гелиум месяц спустя после пленения Деи Торис (примерно в то же время, когда мы с ней добрались до Тарка). Из команды судна, что состояла из семи сотен офицеров и рядовых, уцелело меньше десятка. И сразу же семь больших флотилий, каждая по сто могучих боевых кораблей, отправились спасать Дею Торис, и с этих огромных судов постоянно вылетали две тысячи маленьких челноков, продолжавших непрерывные поиски исчезнувшей принцессы.

Две общины зеленых марсиан были стерты с лица Барсума этими флотилиями, но никаких следов Деи Торис так и не удалось обнаружить. Ее искали среди северных орд и лишь в последние несколько дней стали высылать разведку в южную сторону.

Кантос Кан управлял одним из маленьких одноместных челноков, и его, к несчастью, заметили зеленые из Вархуна, когда он обследовал их город. Храбрость и отвага этого воина завоевали мое величайшее уважение и восхищение. Он в одиночку приземлился у границы города и пешим пробирался по узким улицам вокруг площади. Два дня и две ночи он изучал квартал за кварталом, заглядывая в подвалы, надеясь обнаружить горячо любимую принцессу, – но в итоге попал в руки зеленых воинов, когда уже собирался уходить, окончательно решив, что Деи Торис тут нет.

За время нашего заточения мы с Кантосом Каном познакомились ближе, и между нами зародилась теплая дружба. Однако прошло всего несколько дней, и нас вытащили из подвала ради Больших игр. Ранним утром нас отвели в огромный амфитеатр, который был выстроен не на поверхности, а заглублен в землю. Его частично завалило обломками, так что трудно было определить первоначальные масштабы этого сооружения. В нынешнем своем состоянии оно вмещало двадцать тысяч обитателей Вархуна.

Арена была громадной, но заброшенной и чрезвычайно неровной. Вокруг нее громоздились камни от разрушенных строений древнего города – чтобы не дать зверям и пленникам сбежать и очутиться среди зрителей, – а по краям стояли клетки, в которых участников бойни держали до того момента, когда наставала их очередь встретить ужасную смерть на арене.

Нас с Кантосом Каном заперли вместе в одной из клеток. В других находились дикие калоты, фоаты, бешеные зитидары, воины и женщины из других орд, а также множество странных и злобных существ Барсума, каких я до сих пор ни разу не видел. Они оглушительно рычали, ревели, визжали, а ужасающего вида любого из них было достаточно для того, чтобы даже самое храброе сердце омрачилось от безысходности.

Кантос Кан объяснил мне, что к концу дня один из пленников сможет завоевать свободу, а остальным придется умереть на арене. Победители разнообразных поединков будут сражаться друг с другом, пока в живых не останутся только двое; и выигравший схватку окажется на свободе, будь то человек или зверь. А на следующее утро в клетках появятся новые жертвы, и так далее – все десять дней Больших игр.

Вскоре после того, как нас затолкали за решетку, амфитеатр начал заполняться, и в течение часа в нем не осталось ни единого свободного места. Дак Кова, вместе с джедами и вождями, сидел в центре на большом возвышении с одной из сторон арены.

По сигналу Дака Ковы двери двух клеток распахнулись во всю ширь, и с дюжину зеленых марсианских женщин вытолкнули на середину арены. Каждой дали кинжал, а потом с другой стороны на них выпустили стаю из двенадцати калотов – диких собак.

Когда твари, рыча и роняя пену из пасти, ринулись на почти беззащитных женщин, я отвернулся, не в силах смотреть на подобные ужасы. Визг и хохот зеленой орды зрителей, радовавшихся отличному зрелищу, оглушал; когда Кантос Кан сказал мне, что все кончено, я снова взглянул на арену и увидел всего трех торжествующих псов, рычавших и скаливших зубы над телами своих жертв. Марсианки показали себя отважными воительницами.

Следующим стал бешеный зитидар, которого натравили на оставшихся собак. Таким было продолжение этого кошмарного дня, длинного и жаркого.

Меня заставляли драться сначала с людьми, потом со зверями, но, поскольку я был вооружен длинным мечом, превосходил своих противников в ловкости и, как правило, в силе, для меня все это выглядело детской забавой. Я снова и снова завоевывал аплодисменты кровожадной публики и к концу дня даже слышал крики, что меня нужно увести с арены и принять в орду Вархуна.

Наконец бойцов осталось всего трое – огромный зеленый воин из какой-то северной орды, Кантос Кан и я.

Те двое должны были сразиться между собой, а потом мне предстояла схватка с победителем. Оставшийся в живых получал свободу.

Кантос Кан в течение этого дня дрался уже несколько раз и, как я сам, всегда одерживал победу, но иной раз с большим трудом, в особенности когда выступал против зеленых воинов. Я все же надеялся, что он постарается совладать с последним противником, несокрушимым гигантом. Этот парень вымахал почти до шестнадцати футов, в то время как рост Кантоса Кана не достигал и шести. Когда они двинулись навстречу друг другу, я впервые увидел особый прием марсианских воинов – трюк, благодаря которому все шансы Кантоса Кана сводились к одному-единственному броску… Очутившись примерно в двадцати футах от гиганта, он занес свой меч над головой, отведя его назад, и могучим толчком послал острием вперед.

Меч пронесся, как стрела, и пронзил сердце дьявола, уложив его бездыханным на арену.

Теперь Кантосу Кану и мне предстояло сражаться друг с другом, но, когда мы сошлись, я шепнул ему, что нужно затянуть бой до темноты, а потом мы найдем способ сбежать. Орда явно решила, что мы трусим, зрители завыли от ярости, видя, что ни один из нас не наносит смертельного удара. Как только упали сумерки, я шепотом велел Кантосу Кану сунуть меч между моей левой рукой и боком. Он сделал это, ну а я шатнулся назад, крепко ухватившись за меч рукой, и упал на землю вместе с клинком, будто бы торчавшим из моей груди. Кантос Кан оценил мой ход и, быстро шагнув вперед, поставил ногу мне на шею и выдернул меч, тут же замахнувшись для последнего удара по горлу противника. Холодное лезвие, вместо того чтобы рассечь яремную вену, скользнуло мимо, вонзившись в песок арены. В уже наступившей темноте все были уверены, что Кантос Кан прикончил меня. Я шепнул ему, чтобы он отправился требовать заработанную свободу, а потом ждал меня в холмах к востоку от города; с этим он покинул меня.

Когда амфитеатр опустел, я осторожно заполз наверх, и, поскольку огромная котловина была расположена далеко от площади, в незаселенной части большого мертвого города, я без особых трудностей добрался до холмов.


XX
На атмосферной фабрике

Я два дня ожидал Кантоса Кана, но он так и не появился. Тогда я пешком отправился на северо-запад – в той стороне, как он мне говорил, проходил ближайший водный путь. Вся моя пища состояла из молока, которое я добывал из растений; они же давали его весьма щедро.

Я блуждал две долгие недели, шел по ночам, ориентируясь лишь по звездам, и прятался днем за крупными камнями или между холмами, гряду которых пересекал. Несколько раз на меня нападали дикие звери, странные неуклюжие существа выпрыгивали из темноты, так что я никогда не выпускал из руки длинный меч, чтобы быть готовым к атаке. Обычно моя непонятная, недавно приобретенная телепатическая сила предупреждала меня вовремя, но однажды моей шеи коснулись злобные клыки, и волосатая морда очутилась рядом с моим лицом, прежде чем я вообще осознал наличие угрозы.

Что за монстр напал на меня, я не знал, но он был большим, тяжелым и многоногим, это я ощутил. Мои руки сжали его горло до того, как он успел сомкнуть челюсти на моей шее, затем я оттолкнул его от себя и сжал словно тисками, лишая возможности дышать.

Мы лежали на земле, не издавая ни звука, и зверь изо всех сил пытался дотянуться до меня чудовищными клыками, а я удваивал усилия, выжимая из него жизнь и не подпуская к собственному горлу. Постепенно мои руки слабели в неравной борьбе, и косматая морда дюйм за дюймом снова стала приближаться ко мне, я видел горящие глаза и блестящие клыки, потом ощутил прикосновение шерсти к своему лицу и решил, что все кончено. Вдруг из окружавшей нас тьмы вырвалась некая сокрушительная глыба и ринулась на зверя, прижимавшего меня к земле. Два существа покатились по мху, кусая друг друга самым ужасным образом, но вскоре схватка завершилась, и мой спаситель встал, опустив голову над глоткой убитого монстра, чуть не отнявшего мою жизнь.

Ближайшая луна, внезапно выскочив из-за горизонта, осветила барсумианский пейзаж, и я увидел, что спас меня не кто иной, как Вула. Откуда он здесь появился и как отыскал меня? Незачем говорить, что я был рад его компании, но мое удовольствие тут же смешалось с тревогой за Дею Торис, которую пес почему-то покинул. Я был уверен, что только ее смерть могла заставить Вулу уйти, ведь я прекрасно знал, как преданно он выполнял мои приказы.

Вышла вторая луна, и в ярком свете я увидел, что от Вулы осталась одна тень, а когда он увернулся от моей ласки и принялся жадно пожирать труп, я понял, что бедняга совсем изголодался. Я и сам находился в нелучшем состоянии, но не смог заставить себя есть сырое мясо, а добыть огонь у меня не было возможности. Когда Вула покончил с едой, мы двинулись в путь. Я снова продолжил свои тяжкие и, похоже, бесконечные блуждания в надежде отыскать ускользавший от меня водный путь.

На рассвете пятнадцатого дня я с огромной радостью увидел высокие деревья, которые обозначали объект моих поисков. Около полудня мне с трудом удалось дотащиться до какого-то гигантского здания высотой в две сотни футов, занимавшего, наверное, около четырех квадратных миль. В его могучих стенах не было отверстий, кроме крошечной двери, возле которой я и опустился на землю в полном изнеможении, так и не заметив вокруг признаков жизни.

Я не нашел ни звонка, ни какой-то другой возможности дать знать о своем присутствии тем, кто находился внутри, разве что маленькая круглая дырка в стене рядом с дверью могла служить этой цели. Она была диаметром примерно с карандаш, и я, думая, что это нечто вроде переговорной трубки, приложил к ней губы, чтобы позвать обитателей, – но в этот момент из отверстия раздался голос, спрашивавший меня, кто я такой, откуда и с какой целью сюда пришел.

Я объяснил, что сбежал из Вархуна и умираю от голода и усталости.

– Ты носишь знаки зеленых воинов, за тобой идет калот, и ты при этом сражался за красного человека? По виду ты ни зеленый, ни красный. Во имя девятого луча, что ты за существо?

– Я друг красных людей Барсума и голоден до смерти. Во имя человечности, впустите нас! – ответил я.

Вскоре дверь начала отодвигаться от меня, пока не углубилась в стену футов на пятьдесят, после чего остановилась и легко скользнула влево, открыв короткий узкий коридор в стене, а на другом его конце я увидел еще одну дверь, абсолютно такую же, как первая. Никого не было видно, но, как только мы переступили порог, она мягко скользнула на место за моей спиной, вернувшись на первоначальную позицию в стене строения. Во время движения двери я заметил ее огромную толщину, не меньше двадцати футов, а когда она снова незыблемо утвердилась за нашими спинами, с потолка опустились огромные стальные цилиндры, точно войдя в предназначенные для них пазы в полу.

Потом передо мной выросли вторая и третья двери, которые точно так же сначала отходили в сторону и после этого возвращались на место, и наконец я добрался до большого внутреннего помещения, где нашел еду и питье, стоявшие на большом каменном столе. Голос велел мне утолить голод и накормить моего калота, и, пока я всем этим занимался, невидимый хозяин подверг меня суровому и подробному допросу.

– Твои заявления весьма необычны, – произнес голос, завершив расспросы. – Но они явно правдивы, и столь же очевидно, что ты родом не с Барсума. Я это могу сказать по структуре твоего мозга и по странному расположению внутренних органов, а также по форме и размерам твоего сердца.

– Ты видишь меня насквозь? – воскликнул я.

– Да, я могу видеть все, кроме твоих мыслей, а будь ты барсумианином, я смог бы их прочесть.

После этого открылась дверь в дальней части помещения, и ко мне направилось нечто вроде маленькой странной мумии. Из одежды и украшений на марсианине был только небольшой золотой воротник, с которого на грудь свисал диск размером с обеденную тарелку, почти сплошь украшенный огромными бриллиантами. В его центре находился странный камень диаметром примерно в дюйм, и этот камень испускал девять четко разграниченных разноцветных лучей: семь – цветов земной радуги, а два других – неизвестных оттенков ошеломительной красоты. Я могу описать их не лучше, чем слепой человек – красный цвет. Знаю лишь одно: они были прекрасны беспредельно.

Старый марсианин сел и говорил со мной несколько часов, и самым странным в нашем общении было то, что я читал каждую его мысль, а он ни на йоту не мог проникнуть в мой ум. Мой собеседник понимал только то, что я произносил вслух.

Я не осведомил его о своих экстрасенсорных способностях, благодаря чему выяснилось очень многое. Все это весьма пригодилось мне позднее. Я никогда не узнал бы ничего подобного, догадайся собеседник о моем необычном даре, поскольку марсиане умеют безупречно контролировать свой мыслительный процесс и направлять мысли в нужное русло с абсолютной точностью.

В этом огромном здании размещались механизмы, которые производили искусственную атмосферу, поддерживающую жизнь на Марсе. Тайна процесса заключалась в использовании девятого луча, одного из двух лучей неописуемого цвета, что исходили от огромного камня на диске старика.

Этот луч отделялся от спектра посредством точно настроенных инструментов, расположенных на крыше гигантского здания; три четверти постройки занимали резервуары, в которых и хранился девятый луч. Потом его обрабатывали электричеством или, скорее, очищали с помощью электрических вибраций и соединяли с электрическим потоком в единое целое, а то, что получилось, перекачивали в пять основных воздушных центров планеты, где этот продукт, поступая в атмосферу, превращался в пригодный для дыхания воздух.

Мой новый друг объяснил, что в огромном здании всегда находился достаточный запас девятого луча, чтобы поддерживать нынешнее состояние атмосферы тысячу лет, и единственное, чего боялись красные марсиане, так это случайности, способной разрушить передающие смесь механизмы.

Старик повел меня во внутренние помещения, где я увидел целый ряд специальных насосов, двадцать штук, и любой из них мог сам по себе выполнять задачу снабжения Марса атмосферой; все моторы работали на радии. Уже восемьсот лет, сказал старик, он наблюдает за этими помпами, которые действуют по очереди в полную силу в течение дня, то есть примерно двадцать четыре с половиной земных часа. У старика был помощник, деливший с ним вахты. Половину марсианского года, около трехсот сорока четырех земных дней, наблюдатель проводил в одиночестве в огромном строении.

Каждый красный марсианин еще в раннем детстве узнавал о важности производства атмосферного воздуха, но лишь двое знали тайну входа в гигантскую фабрику, которая была абсолютно неприступной. Толщина стен составляла сто пятьдесят футов; сверху строение защищала от воздушной атаки пятифутовая стеклянная крыша.

Единственное, чего опасались красные марсиане, так это нападения зеленых орд или какого-нибудь обезумевшего соплеменника, потому что барсумиане прекрасно понимали: существование всех форм жизни на Марсе полностью зависит от непрерывной работы этой фабрики.

Пока я следил за мыслями старика, всплыл один любопытный факт: оказалось, что наружные двери управляются телепатически. Замки были устроены так хитроумно, что двери открывались посредством определенной комбинации мысленных волн. Чтобы поэкспериментировать со своей новой игрушкой, я самым небрежным тоном спросил старика, как он умудрился открыть передо мной такие тяжелые двери, находясь во внутренних помещениях здания. И моментально в его уме возникли девять звуковых волн, но быстро исчезли, когда старик сказал, что этим секретом поделиться не может.

Но и его отношение ко мне сразу изменилось, как будто он испугался, что от неожиданности мог выдать великую тайну, и я прочел подозрение и страх в его взгляде и мыслях, хотя слова звучали по-прежнему вежливо и искренне.

Перед тем как отвести меня спать, старик пообещал дать письмо к живущему по соседству агроному, который должен был помочь мне добраться до Зоданги, ближайшего марсианского города.

– Но не говори ему, что ты связан с Гелиумом, ведь тамошние жители воюют с этой страной. У меня и моего помощника нет родины, мы принадлежим всему Барсуму, и талисман, который мы всегда носим, защищает нас в любых краях, даже среди зеленых людей… хотя мы все равно стараемся избегать встречи с ними. Ну что ж, спокойной ночи, друг мой, – добавил он. – Спи крепко и долго… да, долго.

Несмотря на то что старик любезно улыбнулся, в его мыслях не было полного доверия к незваному гостю. А потом в его уме вспыхнула картина: он стоит надо мной среди ночи, взмахивает длинным кинжалом и невнятно произносит: «Мне очень жаль, но так будет лучше для всего Барсума».

Когда он вышел из отведенной мне комнаты и закрыл за собой дверь, я не смог больше читать его мысли, что показалось мне странным, – впрочем, о телепатии я знал очень мало.

Что же мне делать? Как сбежать из этих могучих стен? Конечно, я был предупрежден и мог с легкостью убить старика, но тогда тем более не сумел бы выйти наружу. Кроме того, если бы остановились механизмы гигантской фабрики, я бы умер вместе с остальными обитателями планеты… всеми, включая Дею Торис… если она до сих пор жива. Ради других я бы и пальцем не шевельнул, но мысль о принцессе немедленно изгнала желание покончить с неприветливым хозяином.

Я осторожно открыл дверь комнаты и вместе с Вулой, тащившимся следом за мной, отправился искать исполинскую внутреннюю дверь. Мне в голову пришел дикий план: попытаться отпереть мощные запоры теми девятью мысленными волнами, которые я увидел в уме хозяина.

Крадясь по переходам, спускаясь по винтовым лестницам, я наконец добрался до огромного холла, где утром нарушил свой долгий пост. Хозяина я по пути не заметил и понятия не имел, где он скрывается ночью.

Я уже был готов дерзко войти в это помещение, как вдруг легкий шум позади заставил меня оглянуться и всмотреться в тени в глубине коридора. Прижав к себе Вулу, я скорчился в темноте.

Вскоре мимо меня проковылял старик, и, когда он вошел в слабо освещенный холл, который я только что собирался пересечь, в его руке блеснул длинный, остро заточенный кинжал. Старый марсианин думал о том, что нужно проверить помпы, поскольку это требовалось делать каждые полчаса, а потом пойти в спальню гостя и прикончить его.

Когда он миновал холл и исчез в коридоре, что вел к залу с насосами, я выбрался из своего укрытия и поспешил к огромной двери, первой из тех трех, что стояли между мной и свободой.

Сосредоточившись на массивном запоре, я воспроизвел девять мысленных волн. Я ждал, почти не дыша, и наконец тяжелая дверь сдвинулась с места, скользнула в сторону. Один за другим оставшиеся могучие порталы открывались, подчиняясь моей команде, и мы с Вулой вышли в темноту, свободные, но оказавшиеся в нелучшем положении, чем до этого, разве что теперь у нас были полные животы.

Спеша уйти подальше от грозного строения, я побежал к первому перекрестку дорог, намереваясь как можно быстрее очутиться на главной магистрали. К утру я достиг цели – предо мной высилась стена, окружающая явно обитаемое поселение.

Здесь стояли низкие осыпающиеся бетонные здания, защищенные тяжелыми надежными дверями, но сколько я ни стучал в них и сколько ни кричал, никакого отклика не дождался. Усталый и измученный бессонной ночью, я просто лег на землю, велев Вуле охранять меня.

Некоторое время спустя меня разбудил грозный рык пса, и я, открыв глаза, увидел троих краснокожих марсиан, стоявших неподалеку и целившихся в меня из винтовок.

– У меня нет оружия, и я вам не враг! – поспешил сказать я. – Я был в плену у зеленых людей, а теперь иду в Зодангу. Нам с калотом нужно всего лишь немного поесть и отдохнуть, и еще я прошу, чтобы мне показали дорогу в город.

Они опустили винтовки и подошли, чтобы вежливо положить свои правые ладони на мое левое плечо, что было в их обычае и заменяло приветствие, и тут же стали задавать мне множество вопросов обо мне самом и моих скитаниях. Потом меня отвели в дом одного из марсиан, и это оказалось совсем недалеко.

Здания, в двери которых я стучал утром, оказались складами разных припасов и фермерской продукции, а жилой дом стоял среди огромных деревьев и, как все дома краснокожих марсиан, на ночь поднимался над землей футов на сорок-пятьдесят на большой круглой металлической платформе. Она двигалась вверх-вниз силой маленького радиевого мотора, который находился в вестибюле при входе в здание. Вместо того чтобы вешать множество замков и запоров на двери своих жилищ, красные марсиане придумали механизм, позволяющий спать на безопасной высоте. У них также имелись личные средства для спуска и подъема, если им нужно было выйти.

Трое братьев, что нашли меня, занимали три одинаковых дома на этой ферме. Они сами там не работали, будучи правительственными чиновниками-снабженцами. Труд возлагался на преступников, военнопленных, должников и закоренелых холостяков, слишком бедных для того, чтобы заплатить весьма высокий налог на безбрачие, которым облагало их правительство.

Братья приняли меня со всей сердечностью и радушием, и я провел с ними несколько дней, отдыхая и приходя в себя после долгих и тяжких испытаний.

Когда марсиане узнали мою историю – хотя я не стал упоминать о Дее Торис и о старике с атмосферной фабрики, – они посоветовали мне покрасить кожу, чтобы больше походить на них, а потом уже попытаться найти себе занятие в Зоданге, либо в армии, либо во флоте.

– Слишком мало шансов на то, что тебе поверят, пока ты не докажешь свою правоту и не завоюешь друзей среди высшей знати при дворе. А это как раз легче всего сделать посредством военной службы, мы же на Барсуме все вынуждены воевать, – пояснил один из братьев, – и тому, кто хорошо сражается, скорее пойдут навстречу.

Когда я был готов отправиться дальше, братья дали мне маленького домашнего фоата, на каких ездят верхом красные марсиане. Это животное, размером примерно с лошадь, выглядело спокойным, но по масти и облику ничем не отличалось от огромных и злобных диких сородичей.

Братья снабдили меня еще и красноватым маслом, которым я вымазал все тело, а один из них подстриг мои отросшие волосы по современной моде – сзади каре, спереди челка, – так что я теперь где угодно на Барсуме мог сойти за полноправного краснокожего марсианина. Мои металлические украшения также были заменены на новые, в стиле джентльменов Зоданги, и они указывали на родство с домом Птора, к которому принадлежали мои благодетели.

А еще они наполнили маленький мешочек, висевший у меня на боку, деньгами Зоданги. В целом мелкие монеты на Марсе схожи с нашими, разве что у марсиан они овальные. Бумажные купюры выдаются дважды в год, по требованию. Если кто-то тратит больше, чем может себе позволить, правительство возвращает за него долги, а должник отрабатывает за это на фермах или в шахтах, которые принадлежат государству. Это устраивает всех, кроме самих должников, но уж очень нелегко найти добровольных работников для огромных удаленных ферм Марса, которые тянутся узкими полосами от полюса до полюса, через места, населенные дикими зверями и еще более дикими людьми.

Когда я посетовал на то, что мне нечем вознаградить братьев за их доброту, они меня заверили: такой случай непременно представится, если я долго проживу на Барсуме, – а потом, попрощавшись, смотрели мне вслед, пока я не исчез из виду за большой белой заставой.


XXI
Воздушная разведка

По пути к Зоданге мое внимание привлекало множество странных и интересных вещей, а в тех фермерских домах, где мне давали кров, я узнал немало нового и поучительного о жизни Барсума.

Вода, которой снабжались фермы, скапливалась в необъятных подземных резервуарах на полюсах, когда таяли ледяные шапки, а потом перекачивалась по длинным трубопроводам в различные населенные центры. По обе стороны таких акведуков, по всей их длине, и располагались земледельческие районы. Они делились на отрезки примерно одинакового размера, и каждым отрезком управлял один или несколько правительственных чиновников.

Вместо того чтобы поливать всю поверхность полей и таким образом напрасно тратить огромные количества воды, которая тут же начинала испаряться, драгоценную влагу через обширную подземную сеть тонких труб подводили прямо к корням растений. Урожаи на Марсе всегда стабильны, поскольку там нет ни засух, ни дождей, ни сильных ветров, а также насекомых или птиц, которые могли бы повредить всходы.

В этом путешествии я впервые с того момента, как покинул Землю, попробовал большие сочные бифштексы и отбивные, приготовленные из мяса отлично откормленных домашних животных. И еще я наслаждался спелыми фруктами и овощами, причем они совсем не походили на дары земной природы. Каждое растение, цветок или плод, каждое животное были так изменены веками тщательной научной селекции, что в сравнении с ними наши продукты показались бы лишь бледными копиями.

Во время второй остановки я встретился с весьма образованными и знатными людьми, и в разговоре мы упомянули Гелиум. Самый старший из этих господ бывал там с дипломатической миссией несколько лет назад и с большим сожалением говорил о причинах, по которым их страны постоянно воюют друг с другом.

– Гелиум, – сказал он, – по праву гордится самыми прекрасными женщинами на Барсуме, и главное его сокровище – дочь Морса Каяка, Дея Торис, воистину изысканный цветок. Понятно, – продолжил он, – что люди поклоняются земле, по которой она ступает, и с тех пор, как принцесса пропала в неудачной экспедиции, вся страна погрузилась в траур. А высочайший приказ атаковать обессиленную флотилию Гелиума по пути домой был ошибкой, и это, боюсь, заставит жителей Зоданги рано или поздно избрать более мудрого правителя. Даже теперь, когда наша победоносная армия окружает Гелиум, народ Зоданги выражает недовольство: война, не основанная на справедливости или законе, не слишком популярна. Наши силы получили преимущество из-за отсутствия главного вражеского флота, брошенного на поиски принцессы, так что мы могли бы легко привести противника в жалкое состояние. Говорят, Гелиум падет через несколько оборотов ближайшей луны.

– А какова, по-твоему, судьба принцессы Деи Торис? – спросил я самым небрежным тоном.

– Она мертва, – ответил марсианин. – Это известно со слов некоего зеленого воина, недавно пойманного нашими солдатами на юге. Дея Торис сбежала от орды Тарка вместе со странным существом из другого мира, но попала в лапы людей Вархуна. Нашли ее фоатов, которые бродили по дну моря; пятна крови вокруг свидетельствовали о происшедшей там схватке.

Хотя новость никоим образом не обнадеживала, не было и доказательств гибели Деи Торис. Поэтому я решил поскорее добраться до Гелиума и известить Тардоса Морса о приблизительном местонахождении его внучки.

Десять дней спустя после того, как я покинул троих братьев Птор, мы с Вулой достигли Зоданги. С того самого момента, как я начал общаться с краснокожими жителями Марса, мне бросилось в глаза излишнее внимание к моему стражу. Огромный зверь принадлежал к тому виду, который никогда не приручался красными барсумианами. Если бы я прогулялся по Бродвею в сопровождении нумидийского льва, эффект был бы примерно таким же, какой я произвел, появившись в Зоданге вместе с Вулой.

Сама мысль о расставании с верным другом рождала во мне огромное сожаление и искреннее горе, так что я отгонял ее до тех пор, пока мы не подошли к городским воротам, но там все же пришлось распрощаться. Если бы речь шла только о моей безопасности или моем удовольствии, никакие аргументы не заставили бы меня отвернуться от единственного на всем Барсуме существа, преданного мне всецело. Однако я добровольно посвятил свою жизнь той, ради которой готов был столкнуться с неведомыми опасностями в этом чужом таинственном городе, и не мог допустить, чтобы Вуле что-то угрожало. Стоило пожертвовать сиюминутной радостью нашего общения, ибо я не сомневался, что он скоро забудет меня. И потому я нежно попрощался с моим зверем, пообещав ему, что если я выберусь из переделок целым и невредимым, то приложу все усилия, чтобы отыскать его.

Он, казалось, отлично меня понял и, когда я показал ему в сторону Тарка, грустно побрел прочь, а я просто не в силах был смотреть ему вслед… В общем, я решительно повернулся лицом к Зоданге и с болью в сердце подошел к ее хмурым стенам.

Письмо, которое я получил от братьев, позволило мне беспрепятственно войти в огромный, хорошо защищенный город. Стояло раннее утро, и улицы были почти пустыми. Жилые дома, возвышавшиеся над металлическими столбами, напоминали огромные скворечники, а их опоры были похожи на древесные стволы из стали. Магазины, как правило, стояли на земле, и их двери не запирались на замки и задвижки, поскольку воровство практически неведомо на Барсуме. Марсиане вечно страшились одного – убийства, и именно поэтому их дома поднимались высоко над землей по ночам, а также в опасные моменты.

Братья Птор дали мне подробные указания насчет того, где найти ночлег и конторы государственных чиновников, которым и адресовалось письмо. Мой путь шел к центральной площади, имеющейся во всех марсианских городах.

Площадь Зоданги была размером в квадратную милю, ее окружали дворцы джеддака, джедов и прочих представителей правящего класса и знати Зоданги, а также главные общественные здания, закусочные и магазины.

Когда я пересекал это огромное пространство, восхищенно рассматривая архитектуру и великолепные алые растения, покрывавшие широкие газоны, какой-то красный марсианин свернул с улицы на площадь и быстро пошел в мою сторону. Он не обратил на меня ни малейшего внимания, но я его узнал. Как только барсумианин поравнялся со мной, я, повернувшись, положил руку ему на плечо и воскликнул:

– Каор, Кантос Кан!

Он отпрянул со скоростью молнии, и, прежде чем я успел опустить руку, острие длинного меча коснулось моей груди.

– Ты кто такой? – прорычал он, но, когда я отскочил назад футов на пятьдесят, лезвие ткнулось в землю, и марсианин засмеялся. – Лучшего ответа и не нужно, потому что на всем Барсуме не найдется второго человека, способного прыгать, как резиновый мяч. Но ради матери дальней луны, Джон Картер, скажи, как ты здесь очутился и что за чудо изменило цвет твоей кожи?

Я вкратце описал ему свои приключения с того момента, как мы с ним расстались на арене в Вархуне.

– Ты меня напугал, друг мой, – продолжил он. – Если бы мое имя и город, откуда я явился, стали известны жителям Зоданги, я бы очень скоро оказался на берегах затерянного моря Корус вместе с моими почтенными ушедшими предками. Я нахожусь здесь в интересах Тардоса Морса, джеддака Гелиума, и занимаюсь поисками Деи Торис, нашей принцессы. Саб Тан, принц Зоданги, прячет ее в этом городе, потому что безумно в нее влюбился. Его отец, Тан Козис, джеддак Зоданги, хочет принудить ее к браку со своим сыном, а ценой этого союза станет мир между нашими странами. Однако Тардос Морс не принимает его требований и уже послал весть, что он и его народ скорее увидят свою принцессу мертвой, чем выходящей замуж против собственного желания, а сам он предпочтет, чтобы Гелиум сгорел дотла, чем соединит знаки своего дома со знаками Тана Козиса. Ответ джеддаку Зоданги был самым оскорбительным по форме, но народ лишь сильнее полюбил за это Тардоса Морса, и теперь его популярность в Гелиуме выше, чем когда-либо. Я здесь уже три дня, – говорил далее Кантос Кан, – но пока что не нашел, где прячут Дею Торис. Сегодня я собираюсь присоединиться к отряду флота Зоданги. Во время воздушной разведки надеюсь завоевать доверие принца Саба Тана, который командует этим подразделением, и таким образом разузнать о местонахождении Деи Торис. Я рад, что встретил тебя, Джон Картер, – ведь ты так предан моей принцессе, а вдвоем мы сумеем сделать гораздо больше.

Площадь уже начала заполняться народом, люди шли в разные стороны по своим делам. Магазины открылись, в закусочных замелькали утренние посетители. Кантос Кан повел меня в изумительное заведение, где людей обслуживали исключительно механические аппараты. Ни одна рука не касалась продуктов с момента, когда они поступали сюда в сыром виде, и до того, как блюда появлялись на столах, горячие и аппетитные, – в ответ на прикосновение к одной из крошечных кнопок, по выбору заказчиков.

После завтрака Кантос Кан взял меня с собой в штаб воздушной разведки и представил своему начальнику, спросив, нельзя ли внести меня в список его команды. В соответствии с правилами необходим был экзамен, но Кантос Кан сказал мне, что бояться тут нечего, он все устроит. И устроил, сам отдав офицеру приказ о моей экзаменации и назвавшись Джоном Картером.

– Позже эта хитрость раскроется, – весело объяснил он мне, – когда они сверят мои данные – вес, рост и так далее – с твоими, но на это у них уйдут месяцы, а наша миссия должна быть к тому времени закончена.

Следующие несколько дней Кантос Кан учил меня управлять хитроумными летательными аппаратами, а также ремонтировать их. Челнок, рассчитанный на одного человека, имеет примерно шестнадцать футов в длину, два в ширину, толщиной он в три дюйма и заостряется к концам. Водитель сидит на этой плоскости на специальном сиденье, установленном над маленьким бесшумным радиевым мотором, который и движет суденышко. Само средство поддержания челнока в воздухе содержится в тонкой металлической оболочке и состоит из восьмого барсумианского луча, или луча движения, как его можно назвать в соответствии со свойствами.

Этот луч, как и девятый луч, неизвестен на Земле, но марсиане обнаружили, что он присущ любому свету, независимо от его источника. Они узнали, что именно восьмой солнечный луч доставляет свет желтой звезды к разным планетам, а индивидуальный восьмой луч каждой из планет «отражает», то есть уносит свет снова в пространство. Восьмой луч Солнца мог бы поглощаться марсианской поверхностью, но мощный восьмой луч самого Барсума постоянно истекает из планетарного ядра, создавая силу отталкивания, и, если эту силу обуздать, взять в определенные рамки, она способна поднимать гигантский вес над поверхностью планеты.

Именно этот луч и дал марсианам возможность построить великолепный парк авиации: их боевые корабли превосходят все летательные аппараты землян и они легко и грациозно плывут в разреженной атмосфере Барсума, как детский воздушный шарик в плотном воздухе Земли.

В первые годы после этого открытия происходило много странных несчастных случаев, пока наконец марсиане не научились измерять и контролировать чудесную силу света. Например, около девятисот лет назад первый большой военный корабль, оборудованный накопителями восьмого луча, набрал слишком большое его количество и улетел из Гелиума с пятью сотнями офицеров и солдат на борту, чтобы никогда не вернуться.

Сила отталкивания корабля от планеты оказалась настолько велика, что унесла его в пространство, где его видно и по сей день через мощные телескопы, – он кружит в небесах в десяти тысячах миль над Марсом; флагман превратился в крошечный спутник, которому предстоит вращаться там до конца времен.

На четвертый день после моего прихода в Зодангу я совершил свой первый полет и в результате заработал повышение, причем в число наград входило размещение во дворце Тана Козиса.

Поднявшись над городом, я сделал несколько кругов – так обычно начинал полет Кантос Кан, – а потом пустил мотор на полную скорость и понесся на юг над одним из больших водных путей, что подходили к Зоданге с той стороны.

Я пролетел, наверное, около двухсот миль – с момента взлета прошло около часа. И вдруг далеко внизу появились трое зеленых всадников, они бешено неслись к маленькой фигурке пешего, который, похоже, пытался добраться до укрытия на огороженном стенами поле.

Поспешно направив свою машину в ту сторону и сделав круг над воинами, я вскоре понял, что объект их погони – краснокожий марсианин, носивший знаки того разведывательного отряда, к которому был приписан и я сам. Неподалеку лежал крохотный летательный аппарат, а вокруг валялись инструменты, – очевидно, разведчик занимался починкой какой-то неисправности, когда враги застали его врасплох.

Они уже почти настигли его; их стремительные скакуны догоняли маленького по сравнению с ними человека с пугающей быстротой, и воины уже склонялись вправо, нацеливая на него огромные копья с металлическими наконечниками. Должно быть, каждому из них хотелось первым поразить несчастного, и при иных обстоятельствах его судьба была бы печальной, но тут очень вовремя появился я.

Я помчался за зелеными воинами и вскоре нагнал их; мой челнок на полной скорости протаранил носом спину ближайшего всадника. Такого удара хватило бы на то, чтобы пробить несколько дюймов стальной плиты. Обезглавленное тело взлетело в воздух над фоатом и тут же растянулось на мху. Скакуны двух других воинов заскулили от страха и рванулись в противоположном направлении.

Сбросив скорость, я сделал круг и опустился на землю рядом с ошарашенным зоданганцем. Он жарко благодарил меня за своевременную помощь и обещал, что мой поступок будет должным образом вознагражден, – спасенным оказался не кто иной, как двоюродный брат джеддака Зоданги.

Мы не стали тратить время на разговоры, понимая, что зеленые воины наверняка вернутся сразу, как только обуздают фоатов, и поспешили взяться за ремонт машины, прилагая все усилия, чтобы закончить работу побыстрее. Мы уже почти справились с делом, когда увидели двух зеленых монстров, приближавшихся к нам на полном скаку. Но в двухстах ярдах от нас фоаты снова взбунтовались, не желая идти дальше, так как воздушное судно их пугало.

Воины наконец спешились, бросили животных и направились к нам, обнажив длинные мечи.

Я двинулся навстречу тому, кто был крупнее, велев зоданганцу уложить другого. Покончив со своим противником почти без усилий, поскольку теперь уже достаточно напрактиковался, я кинулся на выручку к своему новому знакомому, который попал в отчаянное положение.

Он был ранен и упал на землю, недруг наступил ему на горло своей огромной ногой и поднял длинный меч, чтобы нанести последний удар. Я одним прыжком преодолел пятьдесят футов, разделявших нас, и вонзил клинок в тело зеленого врага. Он выронил оружие и бессильно повалился рядом с зоданганцем.

Быстрый осмотр показал, что смертельных ранений красный марсианин не получил, и после недолгого отдыха мой товарищ почувствовал себя в силах пуститься в обратный путь. Но он должен был лететь на собственном челноке, потому что эти хрупкие конструкции могли поднять лишь одного человека.

Быстро закончив ремонт, мы взмыли в спокойное, безоблачное небо Марса и на большой скорости вернулись в Зодангу без дальнейших происшествий.

Приблизившись к столице, мы увидели огромную толпу горожан и военных на равнине перед городской стеной. Небо почернело от военных судов, частных летательных аппаратов и общественных воздушных лодок – а над ними развевались длинные полосы яркого шелка, знамена и флаги самых необычных расцветок.

Мой спутник подал мне знак спуститься и, когда мы полетели рядом, сказал, что внизу проходит церемония чествования офицеров и рядовых, проявивших храбрость в бою и совершивших иные подвиги. Потом он развернул небольшой флаг, который означал, что у руля член королевской семьи Зоданги. Мы вместе пробились дальше сквозь вереницу низко летевших воздушных судов и наконец зависли прямо над джеддаком и его свитой. Все они ехали верхом на маленьких домашних фоатах. Упряжь и украшения отличались невероятной яркостью и в числе прочего блистали пестрыми перьями, так что я был поражен странным сходством процессии с отрядом краснокожих индейцев на моей родине.

Один из свиты крикнул, привлекая внимание Тана Козиса к появлению моего спутника над их головами, и правитель махнул рукой, предлагая нам приземлиться. Пока войска занимали свои позиции перед джеддаком, мой товарищ о чем-то энергично беседовал с правителем, при этом он и его сопровождающие то и дело поглядывали на меня. Я не слышал их разговора, а они вскоре умолкли и спешились, как только последний отряд замер на месте. Кто-то из свиты шагнул к строю и выкрикнул имя солдата, приказывая ему выйти вперед. Затем офицер нараспев изложил суть совершенного героического поступка, вызвавшего одобрение джеддака, а потом он сам подошел к герою и надел металлический браслет на левую руку счастливчика.

И таким образом были награждены по очереди десять человек, которых вызывал помощник.

– Джон Картер, воздушная разведка!

Никогда в жизни я не был так удивлен, но привычка к воинской дисциплине во мне чрезвычайно сильна, поэтому я легко опустил свою маленькую машину на землю и вышел вперед, как это делали все другие. Когда я встал навытяжку перед офицером, он громко, чтобы слышали все собравшиеся, обратился ко мне:

– Джон Картер! За беспримерную храбрость и доблесть, проявленные при защите кузена джеддака Тана Козиса, а также за то, что ты в одиночку совладал с тремя зелеными воинами, наш правитель с удовольствием дарует тебе знак своего уважения.

Тан Козис подошел ко мне и надел на меня браслет со словами:

– Мой двоюродный брат во всех подробностях описал твой блестящий подвиг, который можно сравнить с настоящим чудом, и если тебе удалось спасти от верной гибели кузена джеддака, то можно представить, как отлично ты будешь защищать своего государя. С этого момента ты назначаешься падваром стражи и будешь находиться в моем дворце.

Я поблагодарил правителя и по его указанию присоединился к свите. После церемонии я на летательной машине отправился на площадку на крыше казармы воздушной разведки и, когда из дворца за мной явился ординарец, доложил своему офицеру, что перехожу на службу в резиденцию джеддака.


XXII
Я нахожу Дею

Сенешалю, который встретил меня по прибытии, были даны указания разместить нового телохранителя рядом с покоями самого джеддака. В военное время тот всегда опасался нападения, поскольку в неспокойные периоды на Марсе считалось, что все средства хороши.

Поэтому распорядитель сразу же проводил меня к Тану Козису. Правитель погрузился в беседу со своим сыном Сабом Таном и несколькими приближенными, так что даже не заметил моего появления. Стены этих апартаментов были сплошь увешаны изумительными гобеленами, скрывавшими все окна и двери. Комнату освещали лучи солнечного света, хитроумно сфокусированные между настоящим потолком и фальшивым, изготовленным из материала вроде матового стекла и подвешенным на несколько дюймов ниже.

Мой провожатый отодвинул один из гобеленов, открыв проход, окружавший всю комнату, – он скрывался между стеной и коврами. Внутри этого прохода, сказал сенешаль, мне и следовало находиться, пока Тан Козис остается в этой комнате. Когда он выйдет, я должен следовать за ним. Моей единственной обязанностью было охранять правителя – по возможности незаметно. Через четыре часа меня сменят. С этим сенешаль меня покинул.

Гобелены были вытканы весьма необычным образом: снаружи они выглядели тяжелыми и плотными, но из моего укрытия я мог видеть сквозь них всю комнату так отчетливо, как будто никакой завесы передо мной и не было.

Едва я успел занять свой пост, как раздвинулись занавеси на противоположном конце комнаты и вошли четыре стражника, которые привели какую-то женщину. Приблизившись к Тану Козису, конвоиры расступились, и перед джеддаком, не более чем в десяти футах от меня, возникло прекрасное лицо Деи Торис, озаренное улыбкой.

Саб Тан, принц Зоданги, бросился к ней навстречу, чтобы приветствовать ее, и они рука об руку подошли к джеддаку. Тан Козис явно удивился и, встав, отсалютовал девушке:

– Какой странной причуде я обязан этим визитом, разве принцесса Гелиума всего два дня назад не заявила, выразив исключительное почтение к моей персоне и нисколько не задев моей гордости, что скорее выберет Тала Хаджуса, зеленого таркианина, чем моего сына?

Дея Торис снова улыбнулась, отчего в уголках ее рта заиграли ямочки, и ответила:

– Испокон веку на Барсуме женщины имели право передумать, если не желали больше скрывать свои сердечные пристрастия. Ты ведь простишь мне это, Тан Козис, как простил твой сын? Два дня назад я не была уверена в его любви, но теперь это не так, и я молю тебя забыть мои поспешные слова и принять заверения принцессы Гелиума в том, что в свое время она станет женой Саба Тана, принца Зоданги.

– Я рад, что ты оказалась столь решительной, – сказал Тан Козис. – У меня нет ни малейшего желания продолжать войну с народом Гелиума, так что твое обещание будет немедленно записано, и мой народ сразу же узнает о нем.

– Было бы лучше, – перебила его Дея Торис, – если бы с таким заявлением подождали до окончания войны. И моему народу, и твоему может показаться весьма странным, что принцесса Гелиума отдает свою руку врагу прямо в разгар противостояния.

– Разве с войной нельзя покончить сразу? – заговорил Саб Тан. – Для этого достаточно указа Тана Козиса о мире. Выскажи свою волю, отец мой, произнеси слово, которое ускорит наступление моего счастья, и пусть завершится эта ненужная народам распря!

– Посмотрим, – возразил Тан Козис, – как Гелиум воспримет это. Но я, по крайней мере, предложу противникам мир.

Дея Торис, бросив пару фраз, повернулась и вышла из комнаты, все так же в сопровождении своих охранников.

А все мои недолгие мечты о счастье рухнули и разбились, ударившись о почву реальности. Женщина, которой я был готов отдать свою жизнь и с чьих губ так недавно слетели слова любви ко мне, совершенно забыла о моем существовании и с улыбкой предложила себя врагу своего народа, самому ненавистному из всех прочих.

Но хотя я слышал все собственными ушами, невозможно было в это поверить. Необходимо разыскать апартаменты принцессы и заставить ее повторить жестокую правду мне в глаза, чтобы окончательно в ней убедиться. Я покинул свой пост и по проходам за гобеленами поспешил к двери, через которую Дея Торис вышла из комнаты. Тихо проскользнув наружу, я увидел перед собой безумную путаницу коридоров, разбегавшихся во всех направлениях.

Помчавшись сначала по одному, потом по другому, я вскоре безнадежно заблудился и, задыхаясь, прислонился к стене… Вдруг неподалеку раздались голоса. Видимо, кто-то шел мимо с той стороны перегородки, и вскоре я различил интонации Деи Торис. Слов разобрать я не мог, но знал, что не ошибся и не спутал ее с кем-то другим.

Сделав несколько шагов, я нашел другой проход, в конце которого была дверь. Дерзко шагнув к ней, я ворвался внутрь – и очутился в маленькой прихожей, где находились четверо стражей, сопровождавших Дею Торис. Один из них тут же вскочил и обратился ко мне, спрашивая о причине моего посещения.

– Я от Тана Козиса, – соврал я, – и желаю поговорить наедине с Деей Торис, принцессой Гелиума.

– А твой пропуск? – спросил парень.

Я понятия не имел, о чем он говорил, но пробормотал, что состою в дворцовой страже, и, не ожидая ответа, быстро пошел к внутренней двери, за которой и слышался голос Деи Торис.

Но просто так войти туда мне не удалось. Страж шагнул мне наперерез со словами:

– Никто не приходит от Тана Козиса без специального пропуска или пароля. Ты должен предоставить то или другое, прежде чем войдешь.

– Единственный пропуск, который мне требуется, чтобы я мог войти куда хочу, приятель, висит у меня на боку, – сказал я, похлопывая по своему длинному мечу. – Ты пропустишь меня с миром или нет?

Вместо ответа он выхватил собственный клинок, призывая на помощь товарищей, и все четверо встали передо мной с обнаженным оружием, плотно загородив мне дорогу.

– Ты здесь не по приказу Тана Козиса! – воскликнул тот, который заговорил со мной первым. – И тебя не только не пустят в покои принцессы Гелиума, но еще и отправят обратно к джеддаку под охраной, там и будешь объяснять свою недозволенную дерзость. Убери свой меч, куда тебе против нас четырех, – добавил он с мрачной улыбкой.

Моим ответом стал стремительный удар, в результате которого противников у меня осталось трое, и могу вас уверить, что они были весьма достойными. Стражники моментально заставили меня отступить к стене и драться за собственную жизнь. Я попятился в угол, где они могли нападать на меня только поодиночке, и таким образом мы сражались более двадцати минут; звон стали о сталь в маленьком помещении был просто оглушительным.

На шум из апартаментов выглянула Дея Торис. Она наблюдала за стычкой, а из-за ее плеча вытягивала шею Сола. Лицо принцессы ничего не выражало, и я понял, что они с Солой просто не узнали меня.

Наконец удачный удар избавил меня от второго стража, и, когда противников осталось всего двое, я изменил тактику и ринулся на них, применяя те приемы, которые уже не раз помогали мне побеждать. Третий воин пал через десять секунд после второго, последний спустя несколько мгновений тоже распростерся на полу в луже крови. Они были храбрыми солдатами и доблестными бойцами, и мне стало горько оттого, что пришлось их убить, но я не остановился бы ни перед чем, лишь бы очутиться рядом с моей Деей Торис.

Вложив в ножны окровавленный меч, я подошел к марсианской принцессе, которая все так же молча смотрела на меня и явно не узнавала.

– Кто ты таков, зоданганец? – шепотом спросила она. – Еще один враг, пришедший потревожить меня в моем несчастье?

– Я твой друг, – ответил я. – И когда-то был весьма близким другом.

– Никто из друзей принцессы Гелиума не носит таких знаков, – возразила она, – но этот голос… Я уже слышала его прежде… но ведь не может быть… нет, он ведь мертв…

– Тем не менее, моя принцесса, перед тобой не кто иной, как Джон Картер, – сказал я. – Разве ты не узнаешь, несмотря на эту краску и чужие знаки, сердце твоего вождя?

Я подошел ближе, и она качнулась в мою сторону, протянув ко мне руки. Но мне не посчастливилось сжать ее в объятиях: принцесса вдруг отпрянула, содрогнувшись и испустив короткий горестный стон.

– Слишком поздно, слишком поздно! – воскликнула она. – О мой вождь, я ведь думала, тебя нет в живых, почему же ты не пришел всего часом раньше… теперь все кончено!

– Что ты имеешь в виду, Дея Торис? – закричал я. – Если бы ты знала, что я жив, то не стала бы давать обещание принцу Зоданги?

– По твоим представлениям, Джон Картер, вчера я отдала свое сердце тебе, а сегодня – другому? Я думала, ты лежишь в яме в Вархуне, и сегодня обещала свое тело врагу, чтобы спасти мой народ от проклятой победоносной армии Зоданги!

– Но я не мертв, принцесса. Я пришел за тобой, и вся Зоданга не может этому помешать!

– Слишком поздно, Джон Картер: я уже дала слово, а на Барсуме это равносильно окончательному решению. Те церемонии, что последуют потом, всего лишь несущественные формальности. Они ничего не прибавят к факту брака, как и похоронный кортеж какого-нибудь джеддака не наложит еще раз печать смерти на его лицо. Я уже все равно что замужем, Джон Картер. И ты не можешь больше называть меня своей принцессой. А я не могу больше звать тебя своим вождем.

– Я плохо знаком с обычаями здесь, на Барсуме, Дея Торис, но знаю, что люблю тебя, и если ты не шутила в тот день, когда на нас ринулись орды Вархуна, если твои слова прозвучали всерьез, то никакой другой мужчина не имеет права назвать тебя своей невестой. Ты говорила тогда правду, моя принцесса, ты была уверена в своих словах! Скажи, что это так.

– Да, я говорила от всего сердца, Джон Картер, – прошептала Дея Торис. – Но не могу теперь повторить этого, потому что уже обещала себя другому. Ах, если бы ты только знал наши правила, друг мой! – продолжила она, будто размышляя вслух. – Стоило дать тебе слово много месяцев назад… и ты мог бы претендовать на мою руку первым. И пускай Гелиум пал бы, я все равно отдала бы империю моему таркианскому вождю! – Помолчав, она продолжила громче: – Помнишь ту ночь, когда я оскорбилась? Ты назвал меня своей принцессой, даже не попросив моей руки, а потом еще хвастал, что сражался за меня. Конечно, ты просто не знал, как у нас принято поступать, а мне не следовало обижаться; теперь я это понимаю. Никто не объяснил тебе – а я тем более не могла, – что в городах красного народа Барсума есть два типа женщин. За одних мужчины сражаются, а потом просят их руки, другие тоже могут стать военным трофеем, однако в жены их не берут. Когда мужчина завоевывает женщину, он может называть ее своей принцессой, что, по сути, говорит об обладании. Ты бился за меня, но не предлагал выйти за тебя замуж, тем не менее сказал «моя принцесса», поэтому… – Она слегка запнулась. – В общем, я была задета, но даже тогда, Джон Картер, не отвергла тебя, как следовало бы, пока ты не сделал вдвойне хуже: в насмешку начал утверждать, будто выиграл меня в битве…

– Мне даже незачем просить у тебя прощения, Дея Торис! – воскликнул я. – Ты ведь должна понимать, что все это было лишь от неведения, от незнания обычаев Барсума. Но чего я не сделал тогда из-за внутреннего убеждения, что мои слова были самонадеянными и нежеланными, я делаю сейчас, Дея Торис: я прошу тебя стать моей женой и клянусь отчаянной виргинской кровью, что течет в моих венах, ты ею будешь.

– Нет, Джон Картер, все это бесполезно, – с отчаянием в голосе ответила она. – Я никогда не смогу стать твоей, пока жив Саб Тан.

– Ты подписала ему смертный приговор, моя принцесса… Саб Тан уже мертв.

– Нет, так не годится, – поспешила объяснить Дея Торис. – Я не могу выйти замуж за мужчину, убившего моего мужа, даже если он просто защищался. Мы живем по обычаям Барсума. Так что, друг мой, разделим печаль на двоих. По крайней мере это будет у нас общим. Это да еще воспоминания о тех кратких днях среди таркиан. А теперь ты должен уйти и больше не искать встреч со мной. Прощай, мой бывший вождь.

Удрученный и подавленный, я покинул ее комнату, но надежда еще теплилась во мне; не верилось, что Дея Торис потеряна для меня окончательно, пока не произошла церемония бракосочетания.

Блуждая по коридорам, я запутался вконец и никак не мог найти того поворота, откуда вышел к апартаментам Деи Торис.

Мне было ясно, что спасти меня может лишь побег из Зоданги, поскольку гибель четырех стражей потребует немедленного расследования. Я же не в силах добраться до назначенного мне поста без чужой помощи и неизбежно навлеку на себя подозрения, если попадусь кому-то на глаза.

Тут я наткнулся на винтовую лестницу, ведущую вниз, и прошел несколько поворотов, пока не уперся в дверь. За нею находилось большое помещение, где мирно беседовали несколько охранников. Стены этой комнаты также были занавешены гобеленами, за которыми я и спрятался, никем не замеченный.

Стражи говорили о разных пустяках, не пробуждая во мне никакого интереса. Вдруг вошел офицер и приказал четверым отправиться на смену тем, кто охранял комнаты принцессы Гелиума. Теперь мне несдобровать, подумалось мне, очень скоро меня начнут искать – и это случилось даже раньше, чем я предполагал. Едва сменный караул вышел за дверь, как в комнату, задыхаясь, ворвался другой страж и закричал, что все четверо их товарищей убиты в прихожей принцессы.

Дворец сразу же наполнился людьми. Стражи, офицеры, придворные, слуги и рабы носились по коридорам и залам, передавая сообщения и приказы и пытаясь обнаружить убийцу.

Это был мой шанс, и, хотя он выглядел ненадежным, я ухватился за него. Мимо моего укрытия то и дело пробегали группы солдат, я присоединился к ним и помчался по коридорам дворца, потом через огромный зал, пока наконец не увидел благословенный дневной свет, проникавший через ряд больших окон.

Тут я оставил своих вожатых и, проскользнув к простенку, стал искать дорогу к спасению. Окна выходили на громадный балкон, который нависал над одной из широких улиц Зоданги. Земля находилась примерно в тридцати футах внизу, и примерно на таком же расстоянии от здания высилась двадцатифутовая стена, построенная из отполированного стекла толщиной в фут или около того. Красному марсианину такой путь показался бы невозможным, но для меня, с моей земной силой и проворством, задача была вполне выполнимой. Я боялся лишь того, что меня обнаружат прежде, чем опустится тьма, – сейчас было слишком светло для того, чтобы прыгнуть, поскольку и во дворе, и на улице толклись зоданганцы.

Поэтому я стал искать, где спрятаться, и наконец нашел такое место, хотя и случайно, – внутри огромного потолочного украшения, висевшего примерно в десяти футах над полом. Это было нечто вроде большой вазы, я без труда запрыгнул в нее – и едва съежился внутри, как в комнату вбежали несколько человек. Группа остановилась прямо под моим убежищем, и я отчетливо слышал каждое произнесенное слово.

– Это точно провернули люди из Гелиума, – сказал кто-то.

– Да, о джеддак, но как они проникли во дворец? Я мог бы еще поверить, что даже при всем усердии твоей охраны один человек мог добраться до внутренних покоев, но как группа из шести или восьми военных сумела пройти незамеченной, остается выше моего понимания. Но мы это скоро выясним, потому что сюда идет главный медиум.

К группе присоединился еще один мужчина и после официальных приветствий правителю доложил:

– О могучий джеддак, я прочел в умах твоих погибших солдат странную историю. Они пали не в сражении со множеством врагов, а в схватке с единственным противником.

Он немного помолчал, давая возможность слушателям полностью осознать его слова, но ему едва ли поверили, о чем свидетельствовало нетерпеливое восклицание Тана Козиса.

– Что за басни ты рассказываешь, Нотан? – резко спросил он.

– Я говорю чистую правду, мой джеддак, – ответил медиум. – На самом деле, это впечатление очень ярко обрисовалось в мозгу каждого из четырех убитых. Их противником был очень высокий мужчина, носивший знаки твоей стражи. Этот воин не знает себе равных в бою – он честно сражался со всеми четырьмя и победил их благодаря исключительной ловкости и нечеловеческой силе и выносливости. Хотя на нем были знаки Зоданги, мой джеддак, такого бойца никогда прежде не видывали ни в этой, ни в какой-либо другой стране Барсума. А вот ум принцессы Гелиума, которую я подробно расспросил, оказался непроницаем для меня, она безупречно владеет собой, и я не смог прочесть ни единой ее мысли. Принцесса сказала, что у нее на глазах прошла лишь часть боя. Когда она выглянула из апартаментов, с телохранителями сражался только один человек, и он никогда прежде ей не встречался.

– А где мой недавний спаситель? – спросил еще кто-то, и я узнал голос кузена Тана Козиса. – Клянусь знаками моего первого предка, – продолжил он, – твое описание идеально подходит к этому человеку, в особенности в части военного мастерства.

– Где он? – воскликнул Тан Козис. – Немедленно привести его ко мне! Что ты о нем знаешь, кузен? Мне теперь кажется странным, что в Зоданге мог быть такой воин, а мы до сегодняшнего дня ничего о нем не слышали. И его имя – Джон Картер – тоже странное… На Барсуме таких имен не бывает!

Вскоре правителю доложили, что меня нигде не нашли, ни во дворце, ни в моем прежнем жилище в солдатских казармах воздушного эскадрона. Кантос Кан, которого отыскали и расспросили, ничего не знал о моем местонахождении, как и о моем прошлом; он объяснил, что совсем недавно со мной познакомился, будучи в плену в Вархуне.

– Присматривайте и за этим тоже, – приказал Тан Козис. – Он тоже чужак, и похоже на то, что оба они свалились к нам из Гелиума, а где второй, мы рано или поздно выясним. Увеличьте в четыре раза численность воздушных патрулей, и пусть каждого, кто покидает город по земле или по воздуху, проверяют самым тщательным образом.

При этих его словах в комнату вошел еще один посыльный с сообщением, что я должен все еще находиться во дворце.

– Личность каждого, кто сегодня переступал порог дворца, очень внимательно проверялась, – завершил свой доклад посыльный, – и никто не был похож на этого нового падвара стражи. Он отметился, когда пришел, и наружу не выходил.

– Значит, мы его скоро отыщем, – довольным тоном произнес Тан Козис, – а пока приведем в порядок покои принцессы Гелиума и расспросим ее еще раз. Она может знать больше, чем соизволила поделиться с тобой, Нотан. Идемте.

Они вышли в коридор. Как только наступила темнота, я легко выбрался из своего тайника и бросился на балкон. Вокруг было почти безлюдно, и, улучив момент, когда рядом и вовсе никого не оказалось, я быстро перепрыгнул на верх стеклянной стены, а с нее – на улицу за территорией дворца.


XXIII
Затерянный в небе

Не прячась, я поспешил в сторону дома, где, без сомнений, сейчас находился Кантос Кан. Приблизившись к цели, я стал более осторожен, вполне правильно рассудив, что это место охраняется. Действительно, несколько человек с гражданскими знаками слонялись перед парадным входом и несколько – перед задним. Для меня единственным способом попасть на верхний этаж, где была наша квартира, оставался проход через соседнее здание, и после довольно долгих маневров я сумел добраться до крыши какого-то магазина, расположенного в стороне.

Прыгая с крыши на крышу, я скоро увидел открытое окно дома, в котором надеялся найти своего приятеля из Гелиума, и еще через секунду оказался в его комнате. Он был один и ничуть не удивился моему появлению, заметив, что, вообще-то, ждал меня долго, поскольку мое дежурство давно уже закончилось.

Я понял, что Кантос Кан ничего не знает о дневных событиях во дворце, а когда я его просветил, он пришел в большое волнение. Новость о том, что Дея Торис пообещала свою руку Сабу Тану, наполнила его тревогой.

– Не может быть! – воскликнул он. – Это невозможно! Да любой в Гелиуме пойдет на смерть, лишь бы нашу любимую принцессу не отдали правящему дому Зоданги! Должно быть, она сошла с ума, раз согласилась на такую чудовищную сделку! Ты ведь не знаешь, как в Гелиуме любят семью джеддака, и тебе трудно представить, какой ужас охватывает меня при мысли о столь порочном союзе! Что же делать, Джон Картер? – спросил он. – Ты человек изобретательный. Неужели не можешь придумать способ спасти Гелиум от бесчестья?

– Если бы я смог очутиться на расстоянии меча от Саба Тана, – ответил я, – то сразу разрешил бы все трудности, Гелиума, но по личным причинам я бы предпочел, чтобы кто-то другой нанес удар, который освободит Дею Торис.

Прежде чем заговорить, Кантос Кан пристально посмотрел на меня.

– Ты ее любишь! – заявил он. – А она это знает?

– Она это знает, Кантос Кан, и отвергает меня лишь потому, что дала слово Сабу Тану.

Этот замечательный парень подскочил ко мне и, схватив меня за плечо, выдернул из ножен клинок со словами:

– А если бы мне предоставили выбор, я бы предпочел сразиться за первую принцессу Барсума. Вот моя рука, Джон Картер, и вот тебе мое слово: Саб Тан ощутит, как его пронзает острие моего меча. Я сделаю это ради моей любви к Гелиуму, Дее Торис и тебе. Этой же ночью я попытаюсь добраться до его покоев во дворце.

– Но как? – спросил я. – Везде множество стражников, да и численность воздушных патрулей увеличилась вчетверо.

Он склонил голову, немного подумал, потом посмотрел на меня с отчаянной уверенностью.

– Мне только и нужно, что проскочить мимо охраны, и я смогу это сделать, – сказал он наконец. – Я знаю тайный вход во дворец через самую высокую из башен. Я однажды случайно его обнаружил, когда пролетал над дворцом во время патрулирования. В задании пилота патрульной службы есть пункт, предписывающий исследовать необычные явления, так вот, в полете я заметил, что кто-то наблюдает за мной из окна на вершине башни, и это показалось мне любопытным. С близкого расстояния я узнал того человека в лицо. Передо мной был Саб Тан. Он слегка смутился оттого, что его увидели, и позднее приказал мне никому об этом не говорить, поскольку ход из башни ведет прямо в его личные покои и известен только ему одному. Если я смогу добраться до крыши казарм и до моей машины, то в покоях Саба Тана буду через пять минут, но как мне удрать из этого здания, так хорошо охраняемого по твоим словам?

– А насколько хорошо охраняется ангар для машин? – спросил я.

– Обычно ночью на крыше не бывает больше одного человека.

– Тогда поднимайся на крышу этого дома, Кантос Кан, и жди меня там.

Не тратя времени на объяснение своих планов, я вернулся на улицу и поспешил к казармам. Я не осмелился войти в здание, битком набитое военными из эскадрона воздушной разведки, которые вместе со всеми жителями Зоданги желали меня отыскать.

Здание это было огромным, оно возносилось на тысячу футов к небесам. Но в Зоданге нашлись бы и более грандиозные постройки. Дома высотой в несколько сотен футов вообще не считались редкостью, доки больших военных кораблей возвышались примерно на пятнадцать сотен футов над землей, причалы пассажирских и торговых судов зачастую достигали той же высотной отметки.

Карабкаться по фасаду такой махины было нелегко, это грозило немалыми опасностями, но другого пути не оставалось, и потому я взялся за столь трудную задачу. Тот факт, что архитектура Барсума весьма затейлива, сделал подъем намного проще, чем я ожидал, поскольку мне постоянно попадались декоративные карнизы и выступы: они превращались в ступени идеальной лестницы на протяжении всего маршрута. А вот у самой крыши я столкнулся с первым реальным препятствием. Верхний карниз выступал почти на двадцать футов от стены, по которой я полз, и мне пришлось двинуться вокруг огромного дома, чтобы поискать место, где можно его миновать.

Верхний этаж был освещен и полон солдат, занятых своими обычными делами; поэтому я не мог выбраться на крышу через комнаты.

У меня оставался единственный слабый шанс, и я решился его использовать – я ведь делал это для Деи Торис, а среди живущих в мире мужчин не нашлось бы того, кто не согласился бы тысячу раз умереть ради такой, как она.

Цепляясь за стену ногами и руками, я высвободил один из длинных кожаных ремней моего снаряжения. На конце ремня крепился большой крюк (с помощью таких крюков повисали на бортах своих судов воздухоплаватели, когда нужно было что-то отремонтировать, а с военных кораблей спускались на землю штурмовые отряды).

Я несколько раз осторожно забрасывал крюк на крышу, пока тот наконец не зацепился за что-то; я мягко натянул ремень, но не знал, выдержит ли он мой вес. Острие могло соскользнуть к самому краю выступа, и, когда тяжелый груз повиснет на конце ремня, крюк вполне может сорваться, и я полечу на тротуар с тысячефутовой высоты.

Какое-то время я колебался и все же выпустил из рук завиток лепнины. Теперь мое тело болталось в воздухе на ремне. Далеко внизу были ярко освещенные улицы, твердые мостовые и… смерть. Наверху, на карнизе, что-то дернулось, послышался отвратительный скрип, заставивший меня похолодеть, но потом крюк застыл на месте, и я был спасен.

Быстро вскарабкавшись наверх, я вцепился в край карниза, подтянулся и вылез на крышу. Поднявшись на ноги, я очутился лицом к лицу с караульным и понял, что смотрю прямо в дуло его револьвера.

– Ты кто такой и зачем сюда забрался? – воскликнул страж.

– Я из воздушной разведки, едва не погиб, чудом не свалился вниз на улицу, – ответил я.

– Но как ты залез на крышу, парень? Никто тут не приземлялся, и никто не взлетал с этого здания за последний час. Быстро объясняй, или я позову остальных!

– Сам посмотри, страж, и увидишь, откуда я взялся и как был близок к тому, чтобы вообще сюда не попасть, – сказал я, поворачиваясь к краю крыши, где в двадцати футах внизу, на конце ремня, покачивалось мое снаряжение.

Караульный, движимый простым любопытством, шагнул ко мне, и это было его ошибкой. Когда он наклонился над карнизом, я схватил его за горло и за руку, державшую револьвер, и швырнул охранника на крышу. Тот выронил оружие, а мои пальцы стиснули его горло, не давая возможности позвать на помощь. Я связал его и заткнул ему рот кляпом, а потом подвесил над пропастью, как сам висел всего несколько мгновений назад. Я знал, что до утра его никто не обнаружит, а мне нужно было как можно больше времени.

Надев на себя снаряжение и оружие, я поспешил к навесам и вскоре нашел и свой летательный аппарат, и машину Кантоса Кана. Привязав его аппарат к своему, я завел мотор и ринулся с края крыши, спустившись гораздо ниже, чем обычно летали воздушные патрули. Меньше чем через минуту мой челнок сел на крышу нашего дома, прямо рядом с ошеломленным Кантосом Каном.

Я не стал тратить время на объяснения и заговорил о наших планах на ближайшее будущее. Было решено, что я отправлюсь в Гелиум, а Кантос Кан попытается пробраться во дворец и расправиться с Сабом Таном. Если это ему удастся, он последует за мной. Кантос Кан установил для меня компас – умнейшее изобретение, которое всегда указывало на обозначенную точку на поверхности Барсума, – и, распрощавшись друг с другом, мы одновременно взмыли в воздух и помчались к дворцу, находящемуся как раз по пути в Гелиум.

Когда мы подлетали к высокой башне, из-за нее появился патруль, направивший яркий луч прожектора на мое судно, и тут же прогремел командный голос, приказавший мне остановиться; за ним последовал выстрел, поскольку я не обратил внимания на приказ. Кантос Кан тут же исчез в темноте, а я поднялся выше и с сумасшедшей скоростью понесся в марсианском небе, преследуемый дюжиной челноков воздушной разведки, что присоединились к погоне, и быстроходным крейсером с сотней солдат и батареей скорострельных орудий на борту. Бросаясь из стороны в сторону, то взлетая повыше, то падая вниз, я бо́льшую часть времени удачно уворачивался от поискового луча, но заодно потерял направление и в итоге решил наплевать на все и держаться прямого курса, положившись на судьбу и скорость своего аппарата.

Кантос Кан показал мне один фокус с приводом механизма, известный лишь военно-воздушным силам Гелиума, – с его помощью можно было лететь намного быстрее, и я не сомневался, что смогу оторваться от преследователей.

Я несся в воздухе, а свист пуль вокруг говорил о том, что спасти меня может только чудо; однако жребий был брошен, и я на полной скорости помчался к Гелиуму. Постепенно погоня отстала, и я уже готов был поздравить себя со счастливым избавлением, как вдруг снаряд с крейсера угодил точно в нос моего воздушного суденышка. От удара аппарат едва не перевернулся и тут же нырнул вниз в ночную тьму.

Долго ли я падал, не знаю, но, должно быть, земля была совсем близко. Во всяком случае в тот момент, когда я справился с управлением и челнок вновь начал подниматься, снизу отчетливо доносились крики животных. Снова взлетев, я огляделся в поисках своих преследователей и наконец заметил огни далеко позади; марсиане приземлялись, явно собираясь искать меня.

Пока свет вражеских фар не исчез вдали, я не решался включить небольшую лампочку над компасом, а потом, к великому своему ужасу, обнаружил, что осколок снаряда полностью уничтожил мой единственный ориентир, а заодно и спидометр. Конечно, можно было определить общее направление по звездам, но, не зная своего местонахождения и скорости аппарата, я вряд ли имел серьезный шанс найти Гелиум.

Город лежал в тысяче миль к юго-западу от Зоданги, и с помощью компаса, если бы ничего не случилось, я мог бы долететь до него за четыре-пять часов. Но так уж вышло, что утро застало меня несущимся над огромным пространством дна мертвого моря, и это после шести часов непрерывного полета на предельной скорости. Вскоре внизу показался большой населенный пункт, но, увы, не тот, что я искал. Гелиум, единственный из всех столичных городов на Барсуме, состоял из двух гигантских полисов, окруженных стенами и расположенных на расстоянии примерно в семьдесят пять миль друг от друга, поэтому его было бы легко узнать с высоты.

Будучи уверен в том, что залетел слишком далеко на север или запад, я повернул назад в юго-восточном направлении и до полудня успел миновать несколько крупных городов, однако ни один из них не походил на Гелиум по описанию, данному Кантосом Каном. В дополнение к двойной структуре, Гелиум имел еще одну архитектурную особенность: центры обоих городов украшали две гигантские башни-сестры в милю высотой, ярко-алая и ярко-желтая.


XXIV
Тарс Таркас находит друга

Около полудня я низко пролетел над огромным древним мертвым городом. Когда он остался позади, я увидел на простирающейся внизу равнине несколько тысяч зеленых воинов, вступивших в яростную битву между собой. Едва я их заметил, как вокруг засвистели пули, и, поскольку многие попали в цель, мое маленькое суденышко мгновенно было разбито и стремительно понеслось к земле.

Я упал почти в центре поля битвы, среди воинов, которые и не заметили моего приближения, поскольку отчаянно сражались за свою жизнь. Мужчины дрались пешими, взмахивая длинными мечами, и при этом время от времени выстрелы снайперов, находившихся поодаль, уносили то одну, то другую жизнь.

Когда моя машина рухнула между бойцами, я понял, что мне предстоит драться или умереть, причем смерть близка, как никогда, поэтому я спрыгнул на землю с длинным мечом в руках, готовый защищаться изо всех сил.

Рядом со мной огромный зеленый воин сражался сразу с троими, и, глянув на его лицо, пылавшее жаром битвы, я узнал Тарса Таркаса из Тарка. Он меня не заметил, потому что я находился позади, а как раз в этот момент трое воинов, судя по всему жителей Вархуна, энергично бросились на него.

Здоровяк быстро расправился с одним из них, но, уходя от удара второго, споткнулся о мертвое тело за своей спиной и упал, тут же очутившись во власти противников.

Они кинулись на него с быстротой молнии, и Тарс Таркас мог бы очень скоро встретиться со своими предками, если бы я не прыгнул вперед, загораживая его, и не начал отбиваться от его врагов. Я уложил одного, а могучий таркианин вскочил на ноги и быстро прикончил другого.

Он бросил на меня короткий взгляд, по его мрачному лицу скользнула едва заметная улыбка, и, коснувшись моего плеча, он сказал:

– Я тебя узнал с трудом, Джон Картер, но никакой другой смертный на Барсуме не смог бы сделать для меня то, что сделал ты. Думаю, я понял, что такая вещь, как дружба, все-таки существует.

Больше он ничего не добавил, да и возможности такой у него не было, потому что воины Вархуна уже приближались к нам. Мы с Тарсом Таркасом бились плечом к плечу весь этот долгий жаркий день, пока пик сражения не миновал и разрозненные отряды злобной орды Вархуна не отступили к своим фоатам и не исчезли в сумерках.

В этой гигантской битве участвовало десять тысяч человек, и теперь три тысячи из них лежали на поле мертвыми. Ни одна из сторон не уступала другой ни на йоту, и никто не пытался брать пленных.

После сражения мы вернулись в город и сразу отправились в жилище Тарса Таркаса, где меня оставили одного. В это время вожди держали совет, что обычно следовало за вооруженными столкновениями.

Пока я сидел, ожидая возвращения зеленого воина, послышался шум в соседнем помещении. Я заглянул туда, и в следующую секунду огромное и ужасное существо сбило меня с ног, повалив на груду шелков и шкур, где я до этого отдыхал. Это был Вула, верный, любящий Вула. Он сумел отыскать дорогу обратно в Тарк и, как позже рассказал мне Тарс Таркас, побежал в мою прежнюю квартиру, где принялся ждать своего хозяина с жалким и безнадежным видом.

– Тал Хаджус знает, что ты здесь, – сказал Тарс Таркас, вернувшись с совещания вождей. – Саркойя видела тебя, когда мы ехали по городу. Джеддак приказал мне привести тебя к нему сегодня вечером. У меня есть десять фоатов, Джон Картер; ты можешь выбрать любого из них, и я тебя провожу до ближайшего водного пути, что ведет в Гелиум. Возможно, Тарс Таркас – жестокий зеленый воин, но он умеет быть и другом. Идем, надо торопиться.

– А что будет, когда ты вернешься, Тарс Таркас? – спросил я.

– Дикие калоты, вероятно, или что-нибудь похуже, – ответил он. – Если только мне не выпадет долгожданный шанс сразиться с Талом Хаджусом.

– Мы останемся, Тарс Таркас, и встретимся с джеддаком. Тебе незачем жертвовать собой, и кто знает, не сбудется ли сегодня вечером то, чего ты так долго ждешь.

Тарс Таркас энергично возражал, говоря, что Тал Хаджус часто впадает в дикую ярость при мысли о том, какой удар я ему нанес, и, если ему удастся добраться до меня, я буду обречен на страшные муки.

За едой я пересказал Тарсу Таркасу историю Солы, которую услышал ночью на морском дне, во время похода в Тарк.

Он не проронил ни слова, но крупные черты его лица исказились от страдания и боли при воспоминании о страшной судьбе той единственной, которую он любил за всю свою жестокую, холодную, ужасную жизнь.

Больше он не спорил, когда я повторил свое предложение вместе отправиться к Талу Хаджусу, и лишь сказал, что сначала ему хотелось бы поговорить с Саркойей. По его просьбе я пошел с ним в ее комнату, бешеная ярость в ее глазах почти возместила мне все те будущие несчастья, которые могло принести это случайное возвращение в Тарк.

– Саркойя, – заговорил Тарс Таркас, – сорок лет назад ты послужила орудием, приведшим к пыткам и смерти женщины по имени Гозава. Я выяснил, что воин, любивший ту женщину, узнал о твоем поступке. Он не может тебя убить, Саркойя, ибо это противоречит нашим обычаям, однако ничто не мешает ему привязать один конец ремня к твоей шее, а другой – к дикому фоату, чтобы проверить твою живучесть и помочь прославить наш народ. Он сделает это завтра, и я подумал, что лучше предупредить тебя, ведь того человека зовут Тарс Таркас. Река Исс совсем недалеко, Саркойя. Идем, Джон Картер.

На следующее утро оказалось, что Саркойя исчезла, и больше ее никто не видел.

А мы в молчании поспешили во дворец джеддака, где нас немедленно провели к нему; вообще-то, он едва мог дождаться того, чтобы увидеть меня, и стоял на своем возвышении, выпрямившись во весь рост и злобно глядя на дверь, когда я входил в зал.

– Привяжите его вон к той колонне! – пронзительно закричал он. – Посмотрим, кто посмел оскорбить могучего Тала Хаджуса. Раскалите железо; я своими собственными руками выжгу его глаза, чтобы он больше не мог пачкать меня своим презренным взглядом!

– Вожди Тарка! – воскликнул я, поворачиваясь к собравшимся и не обращая внимания на Тала Хаджуса. – Я был таким же вождем, как вы, а сегодня я сражался за Тарк плечом к плечу с величайшим воином. Вы передо мной в долгу, так что хотя бы выслушайте меня. Я сегодня завоевал это право. Вы твердите, что вы просто люди…

– Молчать! – проревел Тал Хаджус. – Заткните рот этой твари и свяжите его, как я приказал!

– А как же правосудие, Тал Хаджус?! – воскликнул Лорквас Птомел. – Кто ты такой, чтобы нарушать вековые обычаи Тарка?

– Да, правосудие! – поддержал его с десяток голосов.

И я продолжил, пока Тал Хаджус кипел яростью:

– Вы отважный народ и цените храбрость, но где сегодня был ваш могучий джеддак во время боя? Я не видел его в гуще сражения; его там не было. Он терзает беззащитных женщин и маленьких детей в своем логове, но когда вы в последний раз видали его в поединке с равным противником? И как получилось, что даже я, карлик по сравнению с ним, сумел свалить его одним ударом кулака? Разве таким должен быть джеддак? Вот рядом со мной сейчас стоит великий таркианин, могучий воин и благородный человек. Вожди, разве плохо звучит – Тарс Таркас, джеддак Тарка?

Низкий одобрительный гул стал ответом на мои слова.

– Совету стоит лишь приказать, и Талу Хаджусу придется доказывать свое право на сан великого правителя. Будь он действительно храбрецом, он бы сам вызвал Тарса Таркаса на бой, потому что тот ему не нравится, но Тал Хаджус боится. Ваш джеддак просто трус. Я мог бы убить его голыми руками, и он это знает.

Когда я закончил, наступило напряженное молчание, и все взгляды устремились к Талу Хаджусу. Он ничего не произнес и не шевельнулся, но его зеленая кожа побледнела, покрывшись пятнами, а на губах выступила пена.

– Тал Хаджус, – заговорил Лорквас Птомел решительным холодным голосом, – ни разу за всю мою долгую жизнь я не видел, чтобы джеддака Тарка вот так унизили. На подобное обвинение может быть только один ответ. Мы ждем его.

Но Тал Хаджус словно окаменел.

– Вожди, – продолжил Лорквас Птомел, – должен джеддак Тал Хаджус доказать свое право на верховную власть, выступив против Тарса Таркаса?

Вокруг возвышения стояли двадцать вождей, и в одно мгновение двадцать мечей взлетели в воздух в знак согласия.

Выбора у Тала Хаджуса не оставалось. Решение было окончательным. Джеддак извлек свой длинный меч и двинулся к Тарсу Таркасу.

Схватка завершилась быстро, и, поставив ногу на шею мертвого чудовища, Тарс Таркас стал джеддаком Тарка.

Его первым указом мне было возвращено звание полноправного вождя, которое я завоевал еще в начале своего плена.

Видя, что воины вполне благоприятно настроены по отношению к Тарсу Таркасу, да и ко мне тоже, я воспользовался возможностью и высказал им все свои доводы против Зоданги. Я изложил Тарсу Таркасу историю моих приключений и в нескольких словах объяснил свой замысел.

– Джон Картер внес предложение, – заговорил Тарс Таркас, обращаясь к совету, – и я с ним согласен. Я вам все сообщу вкратце. Дея Торис, принцесса Гелиума, бывшая нашей пленницей, теперь оказалась в руках джеддака Зоданги, за сына которого она должна выйти замуж, чтобы спасти свою страну от разорения зоданганцами. Джон Картер предлагает нам спасти ее и вернуть в Гелиум. В Зоданге мы захватим богатую добычу, а что касается Гелиума, то я часто думал о заключении союза с этой страной. Таким образом, мы обезопасим свои тылы и получим возможность многократно увеличить численность своего рода, поскольку наши инкубаторы будут защищены. Несомненно, после этого таркиане станут самым великим из зеленых народов Барсума. Что скажете?

Вождям посулили, что они навоюются и награбят вдосталь… и они заглотили наживку, как пестрая форель глотает муху.

В общем, воины Тарка пришли в дикий восторг, и через каких-нибудь полчаса двадцать верховых посланцев помчались по дну мертвого моря сзывать орды для похода.

Через три дня к Зоданге двинулось стотысячное войско, потому что Тарс Таркас сманил к себе на службу еще три небольших орды, пообещав им богатую добычу в Зоданге.

Во главе армии рядом с великим таркианином скакал и я, а по пятам за моим фоатом топал мой любимый Вула.

Шли мы только по ночам, рассчитывая маршрут так, чтобы в дневное время разбивать стоянку в одном из заброшенных городов, где можно было укрыться в зданиях вместе с животными. На марше Тарс Таркас, обладавший редким даром государственного деятеля, привлек на свою сторону пятьдесят тысяч воинов из разных племен. Итак, на десятый день после начала похода в лагере насчитывалось уже полтораста тысяч бойцов.

По боевой силе и оперативности орда яростных зеленых монстров в десять раз превосходила такое же количество краснокожих солдат. Никогда в истории Барсума, сказал мне Тарс Таркас, столь огромное число зеленых марсиан не отправлялось на битву сообща. Было чудовищно сложной задачей поддерживать хотя бы относительное согласие между ними, и мне казалось настоящим чудом то, что Тарс Таркас сумел довести их до вражеского города без единой междоусобицы.

Впрочем, когда мы приблизились к Зоданге, все личные ссоры утихли под напором великой ненависти к красным людям, и в особенности к зоданганцам, которые многие годы подряд вели безжалостную кампанию против зеленых барсумиан, бросая немалые силы на уничтожение их инкубаторов.

Мы были уже на подступах к городу. Задачу войти в него Тарс Таркас возложил на меня. Я велел ему разделить войско на две группировки и поставить каждую из них напротив больших ворот на некотором расстоянии от Зоданги. Затем я взял с собой двадцать пеших воинов и подобрался к одним из малых ворот, которых было довольно много. Зоданганцы не ставили там постоянных постов, эти входы время от времени проверяли отряды, курсирующие по кольцевой улице за ограждением, – точно так же, как наша столичная полиция патрулирует свои участки. Стены Зоданги были высотой в семьдесят пять футов и толщиной в пятьдесят.

Их выстроили из гигантских блоков карбида кремния, и моим зеленым спутникам это препятствие казалось непреодолимым. Парни, которых дали мне в сопровождающие, принадлежали к одному из малых племен и потому меня не знали.

Поставив троих из них лицом к стене, я велел им скрестить руки, а двоим другим влезть им на плечи, шестому же пришлось вскарабкаться на плечи двоих верхних. Голова его, таким образом, оказалась на высоте в сорок пять футов над землей.

Потом с помощью других десяти солдат я выстроил три «ступени» – от земли до «макушки» пирамиды. После чего, взяв разбег, я быстро перепрыгнул с одной живой ступени на другую, оттолкнулся от плеч верхнего воина, ухватился за край стены и бесшумно заполз на ее широкое ребро. За мной волочились шесть солдатских кожаных ремней, связанных вместе, и, опустив один конец тому, кто стоял наверху, другой я осторожно перекинул на противоположную сторону стены, на улицу. Вокруг никого не было видно, и я, держась за свой конец ремня, тихо спрыгнул на тротуар, легко преодолев последние тридцать футов.

От Кантоса Кана я узнал, как отпираются эти ворота, и уже через мгновение двадцать здоровенных марсиан стояли рядом со мной на улице обреченной Зоданги.

К собственной радости, я обнаружил, что мы угодили как раз к нижней границе огромной дворцовой территории. Сам дворец виднелся вдали, величественно сияя огнями, и я сразу же решил сам повести отряд на его приступ, пока зеленая орда будет атаковать солдатские казармы.

Отправив гонца к Тарсу Таркасу с сообщением о моих намерениях и просьбой прислать мне пятьдесят воинов, я приказал десятерым захватить и открыть первые из больших ворот, в то время как сам с девятью оставшимися занялся вторыми. Мы действовали тихо, чтобы не прозвучало ни единого выстрела и никто не поднял бы тревоги, пока я не доберусь до дворца с полусотней таркиан. Наш план сработал безупречно. Двое стражей, встретившихся нам, были молниеносно отправлены к их предкам на берега затерянного моря Корус, и охранники ворот тоже бесшумно последовали за ними.


XXV
Разграбление Зоданги

Когда большие городские ворота, возле которых я стоял, распахнулись, мои пятьдесят таркиан, возглавляемые самим Тарсом Таркасом, промчались сквозь них на огромных фоатах. Я повел отряд к дворцовой стене и перескочил ее легко, без посторонней помощи. Пришлось изрядно повозиться с замком, однако в итоге я был вознагражден за терпение, увидев, как створки ворот поворачиваются на гигантских петлях, и вскоре мой яростный отряд уже скакал через сады джеддака Зоданги.

Когда мы приблизились к дворцу, сквозь большие, ярко освещенные окна первого этажа я рассмотрел тронный зал Тана Козиса. В огромном помещении толпились знатные барсумиане и барсумианки, как будто там происходило важное торжество. Вокруг не видно было ни единого стража, и я предположил, что и городские, и дворцовые стены считаются неприступными, а потому спокойно подошел к одному из окон и заглянул внутрь.

В глубине зала, на больших золотых тронах, украшенных бриллиантами, восседали Тан Козис и его супруга, их окружали офицеры и важные сановники. Перед ними протянулся длинный проход, по обе стороны которого выстроились солдаты, и я увидел пышную процессию, приближавшуюся к подножию тронов.

Первыми шли четыре офицера из личной стражи джеддака, они несли гигантский поднос, на котором лежала подушка из алого шелка, а на ней сверкали толстые золотые цепи с ошейниками и с висячими замками на концах. Следом вышагивала другая четверка телохранителей, тоже с подносом, на нем красовались великолепные регалии принца и принцессы правящего дома Зоданги.

У подножия тронов две эти команды разошлись в разные стороны и замерли по обе стороны прохода лицом друг к другу. Потом потянулись вельможи и офицеры, дворцовые и армейские, и наконец мелькнули две фигуры, полностью закутанные в алый шелк, так что невозможно было разобрать, кто это такие. Они остановились перед троном лицом к Тану Козису. Когда все участники процессии заняли свои места в зале, Тан Козис обратился к стоявшей перед ним паре. Я не мог слышать его слов, но вскоре два офицера подошли и сняли шелк с одной из фигур. Увы, Кантосу Кану не удалось выполнить свой замысел: передо мной стоял Саб Тан, принц Зоданги.

Тан Козис взял с подноса набор украшений и надел на шею сына золотой ошейник, защелкнув висячий замок. Сказав Сабу Тану несколько слов, он повернулся к другой фигуре, с которой офицеры тоже сняли шелковый покров, открыв моему взгляду Дею Торис, принцессу Гелиума.

Суть церемонии была предельно ясна: еще немного – и Дея Торис навеки соединится с принцем Зоданги. Должен признать, зрелище было впечатляющим и красивым, но мне оно показалось самым ужасающим из всех, что я видел. И когда на прекрасное тело принцессы надели регалии, а ее золотой ошейник очутился в руках Тана Козиса, я вскинул над головой длинный меч, его тяжелой рукоятью разбил стекло огромного окна и бросился прямо в гущу изумленного собрания. Одним прыжком я очутился на ступенях возвышения рядом с Таном Козисом, и, пока он, застыв от удивления, таращился на меня, я мечом вышиб из его руки золотую цепь, которая должна была связать Дею Торис с другим.

Общая растерянность продлилась недолго, и вот уже тысяча мечей устремилась ко мне со всех сторон, а Саб Тан кинулся на меня с кинжалом, усыпанным драгоценными камнями и входившим в число его свадебных украшений. Я мог бы убить принца легко, как муху, но древний обычай Барсума остановил мою руку, и я, схватив его за запястье в тот момент, когда лезвие почти коснулось моей груди, сдавил кисть Саба Тана, словно тисками, а потом указал своим мечом в конец зала.

– Зоданга пала! – воскликнул я. – Смотрите!

Все взгляды повернулись туда, к широкому входу, через который, подобно бурному потоку, в зал ворвались Тарс Таркас и его пятьдесят воинов на огромных фоатах.

Крики тревоги и изумления раздались вокруг, но в них не слышалось страха, и не прошло и секунды, как солдаты и вельможи Зоданги уже ринулись на приближавшихся к ним таркиан.

Швырнув Саба Тана на возвышение, я прижал к себе Дею Торис. Позади трона имелась узкая дверь, и в ней уже стоял Тан Козис с обнаженным клинком. Через мгновение мы схватились, и я нашел в нем достойного противника.

Пока мы кружили по широкому подиуму, я заметил, как Саб Тан взбежал вверх по ступеням, спеша на помощь своему отцу. Принц замахнулся, готовый нанести удар, но перед ним возникла Дея Торис, и как раз в этот момент мой меч превратил Саба Тана в джеддака Зоданги. Когда его отец рухнул на пол замертво, новый джеддак вырвался из рук Деи Торис, и мы снова очутились лицом друг к другу. К Сабу Тану почти сразу присоединились несколько офицеров, а я, прижавшись спиной к золотому трону, опять сражался за Дею Торис. Мне пришлось нелегко, но я лишь защищался и ни разу не задел Саба Тана, чтобы не убить вместе с ним свой последний шанс завоевать женщину, которую любил. Я обезоружил двоих нападавших и прикончил одного, но на помощь новому правителю поспешили другие, желая отомстить за гибель предыдущего.

И тут я услышал их крики: «Женщина! Женщина! Убейте ее, это все она замыслила! Убейте ее! Убейте ее!»

Крикнув Дее Торис, чтобы она держалась за моей спиной, я начал пробиваться к небольшой двери за троном, но офицеры разгадали мое намерение.

Трое из них загородили мне путь, лишив меня возможности занять позицию, на которой я мог бы защитить Дею Торис от целой армии.

Таркиане сражались в центре зала, и я начал понимать, что лишь нежданное чудо может спасти Дею Торис и меня самого, – и тут увидел, как Тарс Таркас ломится сквозь толпу пигмеев, бушевавших вокруг него. Одним ударом своего могучего длинного меча он уложил сразу дюжину противников, прорубая себе дорогу, и уже через секунду стоял на возвышении рядом со мной, сея вокруг себя смерть и разрушение.

Храбрость зоданганцев вызывала истинное восхищение; ни один из них не попытался сбежать, и если бой в конце концов затих, то лишь потому, что в живых в большом зале остались только таркиане, не считая Деи Торис и меня самого.

Саб Тан лежал рядом со своим отцом, весь цвет зоданганского рыцарства был повержен, их тела сплошь усеяли окровавленный пол.

Моя первая мысль по окончании битвы была о Кантосе Кане, и я, оставив Дею Торис на попечение Тарса Таркаса, взял с собой дюжину воинов и поспешил в подвалы под дворцом. Все тюремщики ушли оттуда, чтобы присоединиться к сражавшимся в тронном зале, так что мы без помех принялись обыскивать лабиринты тюрьмы.

Я громко выкрикивал имя Кантоса Кана в каждом коридоре и отделении и наконец был вознагражден, услышав его тихий голос. Мы пошли на звук и скоро обнаружили моего друга в темной камере, совершенно беспомощного.

Он был бесконечно рад видеть меня и узнать об исходе схватки, слабые отзвуки которой донеслись до его темницы. По словам Кантоса Кана, воздушный патруль поймал его до того, как он добрался до самой высокой башни дворца, так что он не успел найти Саба Тана.

Мы не сумели погнуть решетки и разомкнуть цепи, что держали Кантоса Кана в плену, и потому по его предложению я вернулся в зал – обыскать тела на полу и забрать ключи, чтобы отпереть и клетку, и замки на цепях.

К счастью, я почти сразу наткнулся на труп тюремщика, и вскоре Кантос Кан присоединился к нам в тронном зале.

Шум яростной битвы, смешанный с криками и плачем, донесся до нас с городских улиц, и Тарс Таркас поспешил прочь, чтобы участвовать в бое. Кантос Кан решил пойти с ним, дабы помочь разобраться в путанице городских улиц, а зеленые воины рассыпались по дворцу в поисках других зоданганцев и ради грабежа, так что мы с Деей Торис остались вдвоем.

Она села на один из золотых тронов, а когда я повернулся к ней лицом, приветствовала меня усталой улыбкой.

– Есть ли в мире другой такой человек! – воскликнула она. – Я знаю, что Барсум никогда прежде не видел подобного тебе. Неужели на Земле все мужчины такие, как ты? Одинокий, чужой, преследуемый, гонимый, ты за несколько коротких месяцев добился того, чего никто на Барсуме не смог за все прошедшие века: объединил дикие орды с морского дна и повел их на битву, сделав союзниками краснокожих барсумиан!

– Ответ прост, Дея Торис, – с улыбкой ответил я. – Все это не моих рук дело, это сделала любовь – любовь к тебе, сила, которая может творить самые великие чудеса, какие только можно себе представить.

Чудесный румянец вспыхнул на лице принцессы, и она сказала:

– Теперь ты можешь это говорить, Джон Картер, а я вправе тебя слушать, потому что я свободна.

– А я многое должен сказать, пока не слишком поздно, – промолвил я. – Так вот, в жизни я совершал немало странных поступков, на которые благоразумные люди не отважились бы, но никогда, даже в самых безумных мечтах, я не смог бы вообразить, будто сумею завоевать Дею Торис. Просто мне и в голову не приходило, что во Вселенной найдется женщина, подобная принцессе Гелиума. Твое высокое происхождение ничуть меня не смущает, однако я смотрю на тебя и думаю: не тронулся ли рассудком Джон Картер, коли просит такую принцессу выйти за него.

– Незачем смущаться тому, кто хорошо знает ответ на свою просьбу, прежде чем та была высказана! – воскликнула Дея Торис и положила свои милые ручки мне на плечи, а я заключил ее в объятия и поцеловал.

И вот так, посреди города, охваченного боями, звенящего тревожными криками, в то время, когда смерть и разрушение пожинали свои чудовищные плоды, Дея Торис, принцесса Гелиума, истинная дочь Марса, богиня войны, пообещала выйти замуж за Джона Картера, джентльмена из Виргинии.


XXVI
Сквозь кровавую бойню – к счастью

Немного позже вернулись Тарс Таркас с Кантосом Каном и доложили, что Зоданга взята. Противники были уничтожены или захвачены в плен, и стало некому оказывать нам сопротивление. Несколько военных кораблей зоданганцев ушли от расправы, но под охраной воинов Тарка остались тысячи других военных и торговых судов.

Малые орды уже начали грабить город и затевать между собой распри, так что было решено: прямо сейчас мы соберем как можно больше воинов, укомплектуем экипажами воздушные суда, используя даже зоданганских пленников, и поспешим в Гелиум, не теряя времени.

Пять часов спустя с крыш доков снялся флот из двух с половиной сотен военных кораблей, которые несли на борту почти сто тысяч зеленых воинов, за ним следовал караван грузовых судов с нашими фоатами.

Позади мы оставили разоренный город, где бушевали около сорока тысяч зеленых воинов из мелких орд. Они грабили, убивали и дрались между собой. В Зоданге полыхали сотни пожаров, и столбы густого дыма поднимались над городом, будто желая скрыть от взора небес ужасы, творившиеся внизу.

В середине дня мы увидели алую и желтую башни Гелиума, а еще немного погодя огромный флот зоданганских военных кораблей взмыл со стоянки неподалеку от осажденного города и направился к нам.

Над нашими могучими судами развевались знамена Гелиума, но зоданганцы и без того уже поняли, что мы враги, поскольку зеленые марсианские воины тут же открыли по ним огонь, стоило им подняться над землей. Со сверхъестественной точностью они посылали в сторону приближавшегося недруга залп за залпом.

Двойной город Гелиум признал союзников и выслал нам на помощь сотни кораблей. Началась воздушная битва, которую я впервые увидел своими глазами.

Над столкнувшимися эскадрами Гелиума и Зоданги кружили наши корабли – их артиллерийские батареи были бесполезны в руках таркиан, не имевших своего флота и потому не умевших стрелять из воздушных пушек. Однако ручное огнестрельное оружие зеленых барсумиан было более чем эффективным, что в немалой степени определило, если не предрешило исход боя.

Поначалу противники летали на одной и той же высоте, поливая друг друга огнем. Вскоре в корпусе флагмана из лагеря Зоданги была пробита здоровенная дыра; корабль резко накренился и перевернулся, и маленькие фигурки его команды посыпались на землю, что лежала в тысяче футов внизу; а флагман с чудовищным ускорением рухнул следом, от удара почти полностью погрузившись в мягкую почву морского дна.

Громкие восторженные крики понеслись с кораблей Гелиума, и нападение на флот Зоданги возобновилось с удвоенной яростью. Ловко маневрируя, два фрегата Гелиума сумели занять позицию над своими противниками и тут же осыпали их снарядами из более мощных пушек днища.

Потом и остальные экипажи из Гелиума один за другим поднялись выше зоданганцев. Очень скоро несколько их судов уже беспомощно дрейфовали в сторону высокой алой башни. Кто-то из наших врагов попытался удрать, но дезертиров взяли в кольцо тысячи маленьких челноков, а над каждым зоданганским судном повис могучий корабль Гелиума, готовый спустить на палубу противника абордажную команду.

Прошло чуть больше часа с того момента, как победоносный флот зоданганцев совершил взлет, и вот уже битва закончилась их поражением, а уцелевшие корабли под управлением завоевателей брали курс на Гелиум.

Для команд захваченных судов это было в особенности печально, потому что древний обычай требовал, чтобы командир подал сигнал к сдаче в плен, добровольно спрыгнув с носа корабля. И эти храбрые парни один за другим, держа над собой флаги, падали со страшной высоты на землю.

И только когда командующий флотом совершил смертельный прыжок, что означало полную капитуляцию, утихло сражение и прекратилось бессмысленное самопожертвование.

А мы теперь сигналили о своем приближении флоту Гелиума, и, когда подошли достаточно близко, я закричал, что у нас на борту принцесса Дея Торис и ее следует немедленно доставить в город на флагмане.

Когда смысл моего сообщения дошел до команды, на флагманском корабле раздались громкие восторженные крики, и уже через миг флаги цветов принцессы Гелиума взвились над верхней палубой. Когда на других судах прочитали переданные сигналы, там тоже поднялся отчаянный шум и под сияющим солнцем развернулись флаги цветов Деи Торис.

Флагман опустился и плавно заскользил рядом с нашим судном. Десять военных перескочили на нашу палубу, но, когда их изумленному взору предстали сотни зеленых воинов, успевших покинуть укрытия, они в ужасе замерли. Правда, при виде Кантоса Кана, который спешил к ним, вожди Гелиума успокоились и обступили своего соотечественника.

Мы с Деей Торис вышли навстречу офицерам, а те не сводили с нее благоговейных взглядов. Принцесса ласково приветствовала каждого, называя всех по именам, – это были люди, занимавшие высокое положение и служившие ее деду, и она их хорошо знала.

– Положите руки на плечо Джона Картера, – сказала она им, поворачиваясь ко мне. – Это тот самый человек, благодаря которому Гелиум вернул свою принцессу и завоевал сегодня победу.

Офицеры были весьма любезны со мной и наговорили много приятных вещей, но, похоже, самое большое впечатление на них произвело то, что я привлек на свою сторону бешеных таркиан ради освобождения Деи Торис и помощи Гелиуму.

– Вы должны благодарить другого человека куда больше, чем меня, – отвечал я, – и он здесь. Позвольте вам представить величайшего солдата и государственного деятеля Барсума – Тарса Таркаса, джеддака Тарка.

И они с такой же безупречной вежливостью, с какой обращались ко мне, осыпали приветствиями великого таркианина, а он, к моему огромному удивлению, ничуть не отставал от них в искусстве красноречия. Хотя таркиане не слишком разговорчивый народ, они могут в случае необходимости показать хорошие манеры и держаться с изумительным достоинством, в соответствии с придворным этикетом.

Дея Торис перешла на борт флагманского корабля и была немало огорчена тем, что я не последовал за ней, однако конец войны еще не наступил, и мне пришлось объяснить это принцессе. В Зоданге еще оставались наземные силы, с которыми приходилось считаться, а я не мог бросить Тарса Таркаса, пока все не завершится.

Командующий военно-воздушными силами Гелиума пообещал, что его армия присоединится к нашей наземной атаке, и наши корабли разошлись в разные стороны. Дею Торис торжественно повезли ко двору ее деда, Тардоса Морса, джеддака Гелиума.

Неподалеку находился наш грузовой флот, доставивший фоатов зеленой гвардии; животные томились в трюмах во время битвы. Без разгрузочных причалов нелегко вывести этих гигантов на открытую равнину, но деваться было некуда, так что мы выбрали место примерно в десяти милях от города и принялись за дело.

Нужно было опустить животных на землю на ремнях, и это заняло у нас остаток дня и половину ночи. Дважды на нас нападали отряды кавалерии Зоданги, но мы с минимальными потерями справились с задачей и после наступления тьмы закончили работу.

Как только последний фоат оказался на твердой земле, Тарс Таркас дал приказ двигаться, и мы, разделившись на три отряда, подобрались к лагерю зоданганцев с севера, юга и востока.

Примерно в миле от их главного лагеря мы столкнулись с караульными постами и, как и было договорено, восприняли это как сигнал к нападению. С дикими оглушительными криками, под визг и рев возбужденных фоатов мы ринулись на зоданганцев.

Однако нам вовсе не удалось застать их врасплох и сонными, наоборот, мы наткнулись на отлично укрепленные позиции. Время от времени неприятель отбивал наши атаки, и наконец, ближе к полудню, я уже начал сомневаться в исходе сражения.

Зоданга собрала едва ли не миллион солдат, призвав их со всей планеты, от полюса до полюса, до которых протягивались подобные лентам водные пути, а им противостояло меньше ста тысяч зеленых воинов. Поддержка из Гелиума все еще не прибыла, мы вообще не получили известий от союзников.

В полдень вдоль линии фронта между зоданганцами и городами Гелиума началась активная перестрелка, и тогда стало ясно, что наконец-то идет столь нужное нам подкрепление.

И снова Тарс Таркас отдал приказ о наступлении, а могучие фоаты понесли своих ужасных всадников к укреплениям противника. В этот же момент линию обороны зоданганцев прорвали с тыла солдаты Гелиума, и еще через мгновение наши враги были словно раздавлены между жерновами. Да, они сражались достойно, однако все было тщетно.

Равнина превратилась в настоящую бойню, которая длилась до тех пор, пока не сдался последний зоданганец, но затем резня прекратилась, пленников отправили в Гелиум, а в самые большие городские ворота начала вливаться огромная процессия героев-завоевателей.

Вдоль широких улиц стояли женщины и дети, среди них изредка были видны и мужчины, те, которых служебная необходимость вынудила остаться в городе во время сражения. Нас приветствовали бесконечными аплодисментами и осыпали украшениями из золота, платины, серебра и драгоценных камней. Город словно сошел с ума от радости.

Свирепые таркиане выказывали бешеную радость. Никогда прежде армия зеленых воинов не входила в ворота Гелиума, а теперь их встречали как друзей и союзников, и красные марсиане радовались, завидев их.

Мое скромное служение Дее Торис явно стало известно в Гелиуме: горожане громко выкрикивали мое имя, а по дороге к дворцу меня, а заодно и моего огромного фоата с головы до ног увешали украшениями, и даже пугающий облик Вулы не мешал жителям города подбегать ко мне.

Когда мы приблизились к величественному строению, нас встретила группа офицеров, которые тепло приветствовали нас и пригласили Тарса Таркаса, а также его джедов, джеддаков и вождей союзных племен вместе со мной спешиться и отправиться с ними к Тардосу Морсу, чтобы он выразил нам благодарность за нашу службу.

Наверху гигантской лестницы, что вела к главному входу во дворец, стояли члены королевской семьи, и, когда мы подошли к нижним ступеням, один из них спустился навстречу нам.

Это был безупречный образец мужественности – высокий, прямой как стрела, мускулистый человек с осанкой истинного правителя. Мне не нужно было говорить, что это и есть Тардос Морс, джеддак Гелиума.

Он обратился к Тарсу Таркасу, и его первые слова навеки закрепили дружбу между двумя расами.

– То, что Тардос Морс может приветствовать величайшего из живущих на Барсуме воинов, – заговорил он, – уже само по себе беспримерная честь, но возможность опустить руку на плечо друга и союзника есть куда более высокая награда.

– Джеддак Гелиума, – произнес в ответ Тарс Таркас, – лишь благодаря человеку из другого мира зеленые воины Барсума познали смысл и значение дружбы; это ему мы обязаны тем, что орды Тарка могут тебя понять, а также оценить и одобрить чувства, выраженные столь благосклонно.

Тардос Морс приветствовал каждого из зеленых джеддаков и джедов и каждому сказал несколько приятных слов.

Затем он приблизился ко мне и, положив мне на плечи обе ладони, произнес:

– Добро пожаловать, сын мой. Ты завоевал, без всяких сомнений, самую великую из всех драгоценностей Гелиума – нет, всего Барсума, и я выражаю тебе свое уважение.

Затем нас представили Морсу Каяку, джеду меньшего из городов Гелиума и отцу Деи Торис. Он следовал за Тардосом Морсом и, похоже, еще более радовался знакомству, чем его отец.

Морс Каяк раз десять пытался высказать мне свою благодарность, но его голос прерывался от волнения, и он просто не мог говорить. Между тем, как я узнал позже, у него была репутация отчаянного и бесстрашного воина, редкого даже среди воинственных марсиан.

Он вместе со всем Гелиумом боготворил свою дочь; неудивительно, что при мысли о ее чудесном спасении его обуревали глубокие чувства.


XXVII
От радости к смерти

В течение десяти дней орды Тарка вместе со своими дикими союзниками пировали и веселились, а потом, нагруженные драгоценными подарками и сопровождаемые десятью тысячами воинов Гелиума под командованием Морса Каяка, отправились в обратный путь в свои родные земли. Джед меньшего Гелиума с небольшим отрядом знати провожал их до самого Тарка, чтобы скрепить новые узы дружбы и мира.

Сола также уехала с Тарсом Таркасом, своим отцом, который перед всеми вождями признал ее дочерью.

Три недели спустя Морс Каяк и его отряд вернулись на военном корабле, посланном в Тарк специально за ними, – чтобы поспеть к церемонии, которая должна была соединить в единое целое Дею Торис и Джона Картера.

И девять лет подряд я служил и сражался в армии Гелиума как принц дома Тардоса Морса. Люди, казалось, никогда не устанут выказывать мне уважение, и не было дня, который не приносил бы новых доказательств их любви к моей принцессе, несравненной Дее Торис.

В золотом инкубаторе на крыше нашего дворца лежало снежно-белое яйцо. Почти пять лет рядом с ним несли караул десять солдат из стражи джеддака, и если я был в городе, то мы с Деей Торис каждый день рука об руку приходили к нашему маленькому алтарю, чтобы помечтать о будущем, о том времени, когда скорлупа наконец лопнет.

В моей памяти живо воспоминание о нашем последнем вечере. Мы сидели и негромко говорили о нашей странной истории, о том, как сплелись воедино наши жизни, и о том чуде рождения, которое должно было увеличить наше счастье и исполнить надежды.

Мы видели вдали яркие белые огни приближавшегося воздушного корабля, но не придали этому особого значения, поскольку зрелище было вполне обычным. Однако судно неслось к Гелиуму как молния, и в конце концов стало ясно: что-то произошло.

Корабль, подавая световой сигнал о том, что несет срочное сообщение для джеддака, нетерпеливо кружил в ожидании неспешных патрульных, которые должны были сопроводить его к дворцовому причалу.

Через десять минут после того, как судно совершило посадку, за мной примчался посыльный и позвал в зал совета. Когда я пришел туда, там было уже многолюдно.

На тронном возвышении находился Тардос Морс, он нервно расхаживал взад-вперед с напряженным выражением лица. Когда все заняли свои места, он повернулся к собранию.

– Этим утром, – заговорил он, – пришла весть от нескольких правительств Барсума. Хранитель атмосферной фабрики уже два дня не подавал беспроводного рапорта, и никакие призывы к нему из двух десятков столиц не получили ответа. Посол одной из наций попросил нас срочно заняться этим и спешно отправить на фабрику помощника. Весь день воздушные патрули искали его, пока наконец не нашли его тело в яме за домом; оно было чудовищно изуродовано убийцами. Мне незачем говорить вам, что это значит для Барсума. Чтобы проникнуть за мощные стены фабрики, понадобятся месяцы. Впрочем, за дело уже принялись, и бояться было бы нечего, если бы установки надежно работали, ведь они рассчитаны на сотни лет, но, к несчастью, случилось то, чего мы больше всего опасались. Датчики показывают быстрое падение воздушного давления во всех частях Барсума… Моторы кто-то остановил. Друзья мои, – закончил он, – жить нам осталось не более трех дней.

Несколько минут царило абсолютное молчание, а потом встал молодой вельможа и, выхватив меч и держа его высоко над головой, обратился к Тардосу Морсу:

– Красный народ Гелиума всегда гордился тем, что показывал всему Барсуму, как надо жить, а теперь покажем другим, как нужно умирать. Давайте же примемся за свои дела, будто у нас впереди еще тысяча плодотворных лет.

В зале раздались аплодисменты, и, словно нельзя было придумать ничего лучшего, нежели развеять людскую тревогу собственным примером, мы разошлись с улыбками на лицах и с тоской в сердцах.

Когда я вернулся в свой дворец, выяснилось, что весть уже достигла ушей Деи Торис, и пришлось обо всем ей рассказать.

– Мы были так счастливы, Джон Картер, – сказала она, – и я благодарна судьбе за то, что она позволяет нам умереть вместе.

Следующие два дня не произвели заметных перемен в воздушном снабжении, но утром третьего дня на верхних этажах зданий и на крышах дышать стало трудно. Улицы и площади были переполнены людьми. Все дела прекратились. Большинство марсиан храбро смотрели в лицо неизбежности. Но встречались и те, кто предавался тихому горю.

Ближе к середине дня самые слабые начали сдаваться, через час уже тысячи лежали без сознания, и за этим должна была последовать смерть от асфиксии.

Я и Дея Торис вместе с другими членами королевской семьи собрались во внутреннем садике дворца. Мы разговаривали тихо, но больше молчали, а мрачная тень смерти нависала над нами. Даже Вула будто почувствовал тяжесть грядущей беды, он жался к Дее Торис и ко мне, жалобно поскуливая.

Маленький инкубатор по просьбе принцессы перенесли в сад с крыши дворца, и она тоскливо смотрела на неведомую жизнь крохотного существа, появления которого на свет уже не суждено было увидеть.

Когда дышать стало по-настоящему трудно, Тардос Морс поднялся и заговорил:

– Давайте попрощаемся друг с другом. Дни величия Барсума миновали. Завтра солнце глянет на мертвый мир, который теперь вечно будет вращаться в небесах пустым и лишенным воспоминаний. Это конец.

Он наклонился и поцеловал женщин своей семьи, поочередно положил тяжелую ладонь на плечи мужчин.

Я с грустью отвел от него взгляд и посмотрел на Дею Торис. Ее голова упала на грудь, принцесса казалась безжизненной. Я с криком бросился к ней и подхватил на руки.

Глаза ее открылись, она взглянула на меня.

– Поцелуй меня, Джон Картер, – чуть слышно произнесла она. – Я люблю тебя! Я люблю тебя! Как жестоко, что мы должны расстаться тогда, когда начали жизнь, полную любви и счастья.

Я прижался губами к ее драгоценным губам, и старое чувство с непобедимой силой вспыхнуло во мне. Боевая виргинская кровь вдруг забурлила в моих венах.

– Этого не будет, моя принцесса! – воскликнул я. – Должен, должен быть путь спасения, и Джон Картер, который пробился сквозь чуждый мир ради любви к тебе, найдет его!

При этих словах в моем уме вдруг забрезжили девять давно забытых звуков. Как вспышка молнии в темноте, их смысл и значение проявились передо мной… это был ключ к трем гигантским дверям атмосферной фабрики!

Резко повернувшись к Тардосу Морсу и все так же прижимая к груди свою умирающую любовь, я закричал:

– Мне нужен челнок, джеддак! Скорее! Прикажи своему самому быстрому судну сесть на крышу дворца! Я еще могу спасти Барсум!

Джеддак не стал тратить времени на вопросы, он тут же отправил гонца в доки, и, хотя воздух был уже недостаточно плотным, на крышу сумели посадить быстрейшее одноместное суденышко – разведывательную машину, лучшую из всех, что создавались на Барсуме.

Я раз десять поцеловал Дею Торис и приказал Вуле, который собрался бежать за мной, остаться и охранять ее, а затем запрыгнул с прежней энергией и силой на высокую крышу дворца и скоро уже мчался туда, где могли сбыться надежды всего Барсума.

Мне пришлось лететь довольно низко из-за недостатка воздуха, но я держал прямой курс над ровным дном древнего моря, так что незачем было подниматься высоко.

Я несся с ужасающей скоростью, соревнуясь с самой смертью. Перед моим внутренним взором не исчезал образ Деи Торис. Оглянувшись в последний раз на дворцовый сад, я увидел, как она с трудом подошла к маленькому инкубатору и опустилась на землю рядом с ним. И если поступление воздуха в атмосферу не возобновится, она так и умрет там, это я прекрасно знал и потому, желая увеличить скорость аппарата, сбросил за борт все, кроме компаса, даже свои украшения. Я летел, лежа ничком на палубе, одной рукой держась за рулевое колесо, а другой – за рычаг скорости, и мой челнок разрезал скудный воздух Марса, будто метеор.

За час до наступления темноты передо мной внезапно выросли гигантские стены атмосферной фабрики, и моя машина с сильным ударом приземлилась перед маленькой дверью, за которой теплилась искра надежды – надежды на жизнь для обитателей всей планеты.

У двери группа барсумиан пыталась пробить стену, но они успели лишь едва поцарапать ее поверхность, а теперь большинство из них и вовсе заснули последним сном, от которого уже ничто не могло их пробудить.

Здесь состояние воздуха было даже хуже, чем в Гелиуме, дышалось с трудом. Но некоторые марсиане еще оставались в сознании, и с одним из них я заговорил.

– Если я открою двери, найдется ли тот, кто сумеет запустить моторы? – спросил я.

– Я могу, – ответил тот, – если ты быстро справишься. Я едва ли продержусь долго. И думаю, все бесполезно, оба хранителя мертвы, а кроме них, никто на Барсуме не знает секрета этих ужасных замков. Мы тут три дня бились у входа, и все тщетно, так ничего и не разгадали.

Времени на разговоры не оставалось, я быстро слабел, так что мне нелегко было сконцентрироваться на своих мыслях.

И все же, утомленно опустившись на колени, я сделал последнее усилие и послал девять мысленных волн в грозную цитадель напротив. Марсиане столпились рядом в мертвом молчании и не отрывали взглядов от плоскости двери.

Она медленно сдвинулась. Я попытался встать и войти внутрь, но уже не мог преодолеть слабости.

– Идите вперед, – простонал я, – и, если доберетесь до зала с насосами, включите все сразу. Это единственный шанс для барсумиан встретить живыми завтрашний день.

Не вставая с места, я открыл вторую дверь, потом третью и увидел, как тот, в ком сейчас сосредоточились надежды Барсума, ползет вперед на четвереньках… А потом я потерял сознание.


XXVIII
В аризонской пещере

Было совсем темно, когда я снова открыл глаза. Что-то странное и давящее окутывало меня; оно затрещало и рассыпалось, как только я приподнялся и сел.

На ощупь я убедился, что одет с головы до ног, а ведь когда сознание покинуло меня перед входом на атмосферную фабрику, на мне точно ничего не было.

Впереди через небольшое отверстие с неровными краями виднелся клочок освещенного луной неба.

Когда мои ладони скользнули вниз, обнаружились карманы и в одном из них – маленький коробок со спичками, завернутыми в промасленную бумагу. Одну я зажег и в ее слабом свете увидел нечто похожее на огромную пещеру, в глубине которой маячила странная неподвижная фигура, согнувшаяся на крошечной скамейке. Я подошел поближе. Это была мумия маленькой старухи с длинными черными волосами, склоненной над небольшой угольной жаровней. На ней стоял круглый медный котел, в котором еще сохранилось немного зеленоватого порошка.

Позади мумии на пересохших ремнях из сыромятной кожи висели человеческие скелеты. Другие ремни тянулись от них к мертвой руке маленькой женщины; когда я коснулся одного из ремней, скелеты пришли в движение и зашуршали, как сухие листья.

Это было абсурдное и ужасное зрелище, и я поспешил выбраться из мрачного логова на свежий воздух.

Перед выходом из пещеры тянулся узкий выступ, я шагнул туда, и то, что открылось моему взору, заставило меня оцепенеть.

Я увидел другое небо и другой пейзаж. Серебристые горы высились вдали, неподвижная луна висела в небе, долина внизу, утыканная кактусами, не была марсианской равниной. Я едва верил собственным глазам, но истина сама прорвалась в мой ум: я смотрел на Аризону с того же самого скального карниза, с которого десять лет назад любовался Марсом.

Схватившись за голову, я повернулся, разбитый и охваченный горем, к тропе, что уводила от пещеры.

Надо мной, в сорока восьми миллионах миль отсюда, светился красный глаз Марса, скрывая свои ужасные тайны.

Добрались ли марсиане до зала с насосами? Достиг ли живительный воздух тех, кто нуждался в нем на далекой планете, спаслись ли они? Жива ли моя Дея Торис, или ее прекрасное тело остыло рядом с крошечным золотым инкубатором там, в маленьком внутреннем садике дворца Тардоса Морса, джеддака Гелиума?

Десять лет я ждал и молился о том, чтобы получить ответы на свои вопросы. Десять лет я ждал и молился о том, чтобы снова вернуться в мир моей потерянной любви. Было бы лучше умереть рядом с любимой, чем жить на Земле в миллионах проклятых миль от нее.

Старый рудник, который я нашел нетронутым, сделал меня невероятно богатым, но что мне теперь богатство!

И вот я сижу в своем маленьком кабинете, выходящем окнами на Гудзон, и уже двадцать лет минуло с тех пор, как я очнулся на Марсе.

Я вижу в маленьком окне эту сияющую в небе планету; она будто снова зовет меня, впервые после той долгой горькой ночи, и мне кажется, что сквозь необозримое пространство я различаю прекрасную черноволосую женщину: она стоит в дворцовом саду, а рядом с ней – маленький мальчик, который обнимает ее обеими ручонками. Она показывает ему на плывущую в небесах Землю, а возле ног ее лежит огромное чудовище с золотым сердцем.

Я верю – они ждут меня, и что-то мне подсказывает, что я очень скоро их увижу.


Боги Марса



Предисловие

Прошло двенадцать лет с тех пор, как я спрятал от посторонних взглядов тело моего двоюродного деда, капитана Джона Картера из Виргинии, в странном мавзолее на старом кладбище в Ричмонде.

Я частенько размышлял над дополнительными инструкциями, которые он мне оставил относительно устройства его мощной гробницы, и в особенности над теми пунктами, где говорилось, что тело необходимо поместить в ОТКРЫТЫЙ гроб, а увесистый механизм, контролирующий запоры склепа, должен открываться ТОЛЬКО ИЗНУТРИ.

Двенадцать лет минуло с того дня, как я прочел удивительную рукопись этого выдающегося человека, – он не помнил своего детства, и было невозможно хотя бы приблизительно угадать его возраст; он всегда выглядел молодо, но некогда качал на колене прадеда моего деда; он десять лет провел на Марсе, сражаясь то за зеленый народ Барсума, то против него, то за красных барсумиан, то против них; он завоевал вечно прекрасную Дею Торис, принцессу Гелиума, и женился на ней, а потом почти десять лет был принцем дома Тардоса Морса, джеддака Гелиума.

Двенадцать лет тому назад тело моего двоюродного деда нашли над отвесным береговым обрывом перед его коттеджем, смотревшим окнами на Гудзон, и за эти долгие годы я не раз гадал, действительно ли умер Джон Картер, или он снова блуждает по дну высохших морей умирающей планеты; не вернулся ли он на Барсум, чтобы узнать, вовремя ли открылись ворота гигантской атмосферной фабрики, успел ли он спасти миллионы марсиан, уже умиравших от удушья в тот давно минувший день, когда его вновь безжалостно швырнуло через сорок восемь миллионов миль пустого пространства на Землю. Встретил ли наконец Джон Картер черноволосую принцессу и своего сына, о которых думал постоянно, представляя, как они ждут его возвращения в королевских садах Тардоса Морса?

Или же он обнаружил, что опоздал, и очутился в мертвом мире? А если Картер действительно умер и не вернется уже ни на родную Землю, ни на любимый Марс?

Вот таким бесполезным гаданиям я предавался и в тот душный августовский вечер, когда старый Бен, мой слуга, принес мне телеграмму. Открыв конверт, я прочитал:

Встретимся завтра утром в отеле «Роли Ричмонд».

Джон Картер

На следующий день ранним утром я сел на первый поезд до Ричмонда, и через два часа меня уже проводили в номер, который занимал Джон Картер.

Когда я вошел, он встал мне навстречу, и прежняя сердечная улыбка осветила его красивое лицо. Он не постарел ни на йоту и выглядел все таким же стройным, подтянутым военным лет тридцати. Внимательные серые глаза смотрели так же остро, и если на его лице и были морщинки, то они свидетельствовали о железном характере и решимости, и я помнил их с тех пор, как помнил самого Джона Картера, то есть уже почти тридцать пять лет.

– Ну, племянник, – заговорил он, – у тебя нет ощущения, что перед тобой призрак или ты перепил виски «Анкл Бен»?

– Я бы скорее подумал о виски, – ответил я, – потому что отлично себя чувствую, но, может быть, на меня просто подействовал твой вид. Ты что, возвращался на Марс? Расскажи! Как там Дея Торис? Ты ее нашел в добром здравии, она ждала тебя?

– Да, я снова был на Барсуме и… но это длинная история, слишком длинная, чтобы ее рассказать за то время, что осталось у меня до возвращения. Я узнал некую тайну, племянник, и теперь могу пересекать бесконечное пространство по собственному желанию, путешествуя между бесчисленными планетами, но мое сердце навсегда принадлежит Барсуму, и, пока там находится моя марсианская принцесса, сомневаюсь, что еще раз покину тот умирающий мир, ведь в нем вся моя жизнь. Сюда же я явился, чтобы напоследок повидаться с любимым племянником. Наступит срок, когда ты перейдешь в другую жизнь, тайну которой мне не суждено постичь, и хотя я умирал трижды и снова умру сегодня вечером – то есть со мной произойдет то, что называется смертью, – мне столь же недоступно понимание этого, как и тебе. Даже мудрые и загадочные ферны Барсума, хранители древнего культа, которые многие века таят секреты жизни и смерти, скрываясь в недоступных убежищах на самых высоких склонах гор Оц, точно так же в неведении относительно сего таинства. Я же испытал это на собственном опыте, рискуя жизнью. Впрочем, ты все прочтешь в заметках, сделанных мной за последние три месяца, что я провел на Земле.

Он похлопал по объемистому портфелю, лежавшему на столе у его локтя:

– Знаю, тебе это интересно, ты веришь мне, да и весь мир проявит любопытство к моим записям, хотя в их правдивости будут сомневаться еще долго, многие годы и века, поскольку люди не смогут многого понять. Земляне еще не продвинулись настолько, чтобы постичь вещи, которые я описал. Можешь издать из моих заметок то, что пожелаешь, если, по твоему мнению, это никому не причинит вреда, но не огорчайся, если над тобой посмеются.

В ту ночь я отправился вместе с Джоном Картером на кладбище. У двери своего склепа он обернулся и пожал мне руку.

– Прощай, племянник, – сказал он. – Может быть, я больше тебя не увижу, потому что вряд ли смогу оставить жену и сына, пока они живы, а протяженность жизни на Барсуме частенько превышает тысячу лет.

Он вошел в склеп. Огромная дверь медленно закрылась. Могучие засовы встали на свои места. Щелкнул замок. И с тех пор я больше никогда не видел капитана Джона Картера из Виргинии.

Но вот история его возвращения на Марс, которую я выбрал для публикации из множества записей, оставленных для меня на столе в номере отеля в Ричмонде.

Очень многое здесь опущено; далеко не все я осмелился напечатать. В этой книге вы прочтете историю очередных поисков Деи Торис, принцессы Гелиума, еще более увлекательную, чем первая рукопись Джона Картера, которую я недавно представил недоверчивому миру. Итак, вперед – за виргинским воином по дну мертвых морей, озаренному марсианскими лунами.

Эдгар Райс Берроуз




I
Травяные люди

Ясной холодной ночью в начале марта 1886 года, когда я стоял на утесе перед моим коттеджем и благородный Гудзон плыл передо мной, словно серый и молчаливый призрак мертвой реки, меня снова охватило странное ощущение. Я почувствовал притяжение любимой планеты, могучего бога войны Марса, которого десять долгих одиноких лет молил вернуть мне потерянную любовь.

Этот неодолимый зов настиг меня впервые с тех пор, как другой мартовской ночью, в 1866 году, я услышал его у входа в аризонскую пещеру, где лежало мое неподвижное, безжизненное тело, погруженное в состояние, близкое к земной смерти.

Протянув руки к красному глазу огромной звезды, я молился о возвращении мне той неведомой силы, что уже дважды переносила меня через необъятное пространство, молился так же, как тысячи ночей до этого – целых десять лет, проведенных в ожидании и надежде.

Внезапно на меня накатила сильная дурнота, и я, потеряв сознание, упал ничком на землю, на самый край головокружительного обрыва.

В то же мгновение мои мысли прояснились, в памяти ярко вспыхнул ужас, испытанный мной в населенной призраками пещере Аризоны. Как и в ту давно минувшую ночь, мышцы отказывались мне подчиняться, и я снова, несмотря на то что находился на берегу мирного Гудзона, слышал пугающие стоны и шорох неведомого существа, которое подкрадывалось ко мне из темной глуби пещеры.

Я опять совершил сверхчеловеческое усилие, чтобы сбросить цепи странного онемения, охватившего меня, и вот послышался резкий щелчок, как будто лопнула туго натянутая проволока… В следующий миг я стоял, обнаженный и свободный, рядом с бездыханным телом того, кто звался Джоном Картером и в ком еще недавно пульсировала горячая кровь.

Едва удостоив его взглядом, я снова обратил свой взор к Марсу, в ожидании протянув руки к его бледным лучам.

Ждать пришлось недолго – едва я успел вскинуть вверх руки, как со скоростью мысли ринулся в ужасающую пустоту, что раскинулась передо мной. Меня, как и двадцать лет назад, мгновенно окутали немыслимый холод и беспредельная тьма, а потом я открыл глаза в другом мире, лежа под обжигающими лучами солнца, которые пробивались сквозь прорехи в куполе могучего леса.

Картина, представшая мне, была настолько не марсианской, что сердце подпрыгнуло у меня в груди и меня охватил безумный страх. Неужели безжалостная судьба забросила меня на совершенно незнакомую планету?

А почему бы и нет? Разве у меня были какие-то ориентиры при полете сквозь межпланетное пространство? Разве я мог быть уверенным в том, что меня не занесет на другую планету, в чужую галактику?

Я лежал на красной траве, короткой, словно ее подстригали, как газон, а надо мной раскинулись ветви незнакомых и прекрасных деревьев, покрытые огромными удивительными цветами, среди которых порхали яркие молчаливые птицы. Я называю эти существа птицами, потому что у них имелись крылья, но взгляд смертного никогда не останавливался на столь странных, неземных очертаниях.

Похожая трава росла на лугах на больших водных путях в стране красных марсиан, но таких деревьев и птиц на Марсе я не видел. А за лесом открывался вид, немыслимый для планеты Барсум, – там было открытое море, чьи голубые воды поблескивали под бронзовым солнцем.

Поднявшись с целью получше оглядеться вокруг, я испытал ту же самую нелепую трудность, что и при первых моих шагах по поверхности Марса. Слабое притяжение этой относительно небольшой планеты и разреженный воздух привели к тому, что сила моих мышц при попытке встать на ноги подбросила меня на несколько футов, а потом я рухнул лицом на мягкую блестящую траву неведомого мира.

Сей неудачный опыт давал слабую надежду на то, что я в конце концов очутился на Марсе, просто в каком-то дальнем его уголке. Такое было вполне возможно, ведь за десять лет моего пребывания на этой планете я исследовал сравнительно крошечную ее часть.

Я снова встал, смеясь над собственной забывчивостью, и вскоре опять освоил искусство приспособления моих земных мышц к изменившимся условиям.

Медленно спускаясь к морю по пологому склону, я поневоле отметил, что лужайки и деревья выглядят как в ухоженном парке. Трава была аккуратно подстрижена и похожа на ковер, как на некоторых старых английских газонах, а ветки деревьев явно тщательно обрезали снизу на одной высоте, примерно в пятнадцати футах над почвой, так что, куда ни посмотри, они были одинаковыми и образовывали ровную крышу над головой.

Все эти свидетельства заботы и систематического ухода убедили меня в том, что, вторично прибыв на Марс, я угодил на территории цивилизованных людей и при встрече они отнесутся ко мне с должным уважением, учитывая дарованный мне титул принца дома Тардоса Морса.

По дороге к морю я не уставал восхищаться деревьями, что росли в этом лесу. Их огромные стволы достигали иной раз сотни футов в диаметре, что, безусловно, говорило об их невероятной высоте, о которой я мог лишь гадать, поскольку не видел макушек.

Удавалось разглядеть только нижние ветви, гладкие, как новенькое полированное пианино, изготовленное в Америке. Кора некоторых деревьев была черной, будто эбонит, а по соседству сияли в полумраке леса стволы белые, точно наилучший китайский фарфор, лазурные, алые, желтые, темно-пурпурные…

И точно так же листва этих деревьев сверкала разными красками, а цветы, что густо покрывали ветви, вообще невозможно описать на земном языке, для этого воистину потребовалась бы речь богов.

Когда я дошел до опушки, впереди между лесом и морским берегом открылся широкий луг, и я уже готов был выйти из тени деревьев, но мой взгляд застыл на общей картине, романтической и поэтичной…

Слева от меня море уходило вдаль, на сколько хватало глаз, прямо передо мной смутно виднелась темная линия, обозначавшая дальний берег, а справа несла свои воды река, широкая, безмятежная и величественная, спокойно стремившаяся между алыми берегами к тихому заливу.

Выше по течению реки поднимались огромные отвесные горы, – похоже, там она и брала свое начало.

Но вовсе не это волнующее и грандиозное свидетельство мощи природы отвлекло мое внимание от красоты леса. Нет, это были два десятка фигур, медленно двигавшихся по лугу неподалеку от могучей реки.

Они имели странные, гротескные очертания, не похожие ни на что, виденное мною на Марсе, и все же издали весьма напоминали людей. Самый крупный представитель, когда выпрямлялся, достигал в росте, наверное, десяти или двенадцати футов, и все пропорции его торса и нижних конечностей были точно такими же, как у землян.

Но руки у существ оказались очень короткими и с того места, где я стоял, напоминали слоновьи хоботы, потому что двигались волнообразно, по-змеиному, словно в них вовсе не имелось костей или же эти кости состояли из одних позвонков.

Пока я наблюдал за группой из-за ствола огромного дерева, одно из существ медленно двинулось в мою сторону, сосредоточившись на важном деле, которым все они были заняты и которое заключалось в том, чтобы проводить странными руками над поверхностью травы, но для чего – я понять не мог.

Когда инопланетянин подошел довольно близко, мне удалось рассмотреть его как следует. И хотя позднее я лучше познакомился с представителями данного вида, могу сказать, что беглого взгляда на это ужасающее творение природы было достаточно для того, чтобы у меня возникло желание очутиться как можно дальше отсюда. Впрочем, даже самое быстрое судно военного флота Гелиума не смогло бы унести меня достаточно далеко от этого отвратительного существа.

Его голое тело было странного, противного синего цвета, кроме широкой белой полосы, окружавшей единственный выпученный глаз, – он целиком был мертвенно-белым, включая зрачок, радужку, белок…

Нос существа представлял собой неровную круглую воспаленную дыру в центре пустого лица – дыру, которую мне не с чем сравнить, кроме свежей огнестрельной раны, которая еще не начала кровоточить.

Под этим омерзительным отверстием кожа была гладкой до самого подбородка; никакого рта я у этого существа не увидел.

Всю голову монстра, за исключением лица, покрывала спутанная масса угольно-черных волос длиной примерно в восемь-десять дюймов. Каждый волос был толщиной с крупного дождевого червя, и, когда существо двигало мышцами черепа, его чудовищный волосяной покров как будто вертелся и извивался над пугающим подобием лица, словно каждый из волосков жил своей собственной жизнью.

Да, тело и ноги создания настолько походили на человеческие, насколько это было в силах природы, – например, ступни отличались разве что чудовищным размером. Они достигали трех футов в длину, от пятки до пальцев, будучи очень плоскими и широкими.

Когда существо подошло еще ближе, я обнаружил, что движения его странных конечностей над травой имели особый смысл: таким образом оно кормилось, срезая нежные растения похожими на бритвы ногтями, всасывая их двумя ртами, расположенными на ладонях, и глотая похожими на руки горлами.

В дополнение к тому, что я уже успел рассмотреть, существо было снабжено еще и массивным хвостом, около шести футов в длину. Круглый в области копчика, к концу он постепенно становился плоским и тонким, как лезвие; плоскость хвоста располагалась перпендикулярно земле.

Но более всего в этом необыкновенном организме удивляли две его крошечные копии, примерно шестидюймового роста; они выглядывали из-под мышек. К телу взрослой особи они присоединялись тонкими стеблями, которые росли точно из макушек их голов.

Но были ли они отпрысками существа или же составляли с ним единое целое, будучи его частями, я не знал.

Пока я рассматривал это невероятное создание, стадо приблизилось, и стало очевидно, что мелкие копии торчали из-под мышек у многих особей, но не у всех. Потом я заметил, что малыши различались по размерам: одни были едва ли в дюйм, другие – побольше, до десяти-двенадцати дюймов ростом.

Вместе со взрослыми паслось немало мелких травоядных, не намного крупнее тех, что оставались еще привязанными к своим родителям, и их размеры также сильно разнились.

Хотя существа выглядели пугающе, я не знал, нужно ли их опасаться, ведь они были безоружны. Я уже собирался выйти из укрытия и показаться им, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на них вид человека, как вдруг мое решение, к счастью, изменил странный визгливый вой, раздавшийся откуда-то справа, со стороны скал.

Если бы я успел осуществить свое намерение, эти жестокие чудовища быстро прикончили бы нагого и беззащитного чужака. Но в тот момент, когда прозвучал крик, они разом повернулись в ту сторону, и каждый змееподобный волосок на их головах вытянулся вверх, как будто прислушиваясь к источнику звука. И это действительно было так, о чем я узнал позже; тысячи странных выростов на черепах представляли собой уши растительных людей Барсума. Их малочисленное племя принадлежало к древней расе, некогда порожденной первоначальным Древом жизни.

В следующее мгновение все взгляды устремились к одному члену стада, огромному типу, явно вожаку. Изо рта на его ладони послышалось какое-то мурлыканье, и он тут же устремился к скалам, а за ним потянулись остальные.

Скорость и способ их движения также были весьма примечательными: они, подобно кенгуру, перемещались прыжками, покрывающими расстояние футов в двадцать-тридцать.

Травоядные быстро исчезли из виду, и только тогда мне пришло в голову последовать за ними, так что я, наплевав на осторожность, перескочил через луг еще более впечатляющими прыжками: мускулы тренированного землянина дают такую возможность при слабых гравитации и атмосферном давлении.

Путь странных существ лежал к истоку реки у основания гор. Добравшись туда, я увидел, что луг здесь засыпан огромными камнями, которые время от времени падали с высоких скал.

Я постарался подкрасться как можно ближе к причине переполоха, поднялся на огромный валун… и тут моему взгляду предстала ужасающая картина. Стадо травяных людей окружило небольшую группу в шесть человек – зеленых мужчин и женщин Барсума.

У меня не осталось сомнений в том, что я находился на Марсе, поскольку передо мной были представители диких орд, обитавших на дне мертвых морей и в пустынных городах умирающей планеты.

Да, я увидел высоченных барсумиан, стоявших во весь их величественный рост; их сверкающие белые клыки, торчавшие из нижних челюстей и достигавшие концами середины лбов; расположенные по бокам головы выпученные глаза, которые могли смотреть и вперед, и назад, и в обе стороны, и при этом марсианам не нужно было поворачивать голову… Я видел странные, похожие на антенны уши, поднимавшиеся надо лбами, а также вторую пару рук, что росли между плечами и бедрами.

И даже без блестящей зеленой кожи и металлических украшений, означавших принадлежность к определенному племени, я бы сразу же узнал их и понял бы, что это за планета, – разве еще где-нибудь во всей Вселенной могла возникнуть их копия?

В группе было двое мужчин и четыре женщины, их знаки говорили о том, что они из разных родов, и это слегка меня озадачило. Дело в том, что орды зеленых людей Барсума вечно пребывали в состоянии смертельной вражды. Я никогда не видел, чтобы недруги собрались вместе, – кроме единственного исторического случая, когда великий Тарс Таркас из Тарка призвал сто пятьдесят тысяч зеленых воинов из нескольких орд и повел их на обреченный город Зоданга ради спасения Деи Торис, принцессы Гелиума, из лап Тана Козиса.

Но сейчас они стояли спиной к спине, глядя на общего врага.

И мужчины и женщины сжимали длинные мечи и кинжалы, но у них явно не было огнестрельного оружия, иначе отвратительные травяные люди Барсума не успели бы даже исповедаться.

И тут я увидел, как вожак стада бросился на маленький отряд, и его способ нападения был столь же примечательным, сколь и эффективным, и при всей его странности весьма мощным. Зеленые воины, безусловно, не умели защищаться от подобных атак – и мне стало ясно, что они первый раз сталкиваются с такими чудовищами.

Травяной человек, очутившись примерно в десяти футах от зеленых людей, прыгнул через их головы. Его огромный хвост поднялся вверх и в сторону и в момент прыжка страшным ударом разбил голову зеленого воина, словно яичную скорлупу.

Жуткое стадо тем временем с невероятной скоростью кружило возле маленькой группы жертв. Их удивительные прыжки и пронзительные, оглушительные крики были рассчитаны на то, чтобы сбить с толку и напугать пленников, и, когда еще двое чудищ одновременно прыгнули на отряд с двух сторон, могучие взмахи их хвостов не встретили сопротивления, и еще двое зеленых марсиан пали бесчестной смертью.

В живых оставались только один мужчина и две женщины, и казалось, что еще секунда-другая – и они тоже упадут бездыханными на алую лужайку.

Но когда еще двое травяных людей собрались атаковать, зеленый воин, уже опомнившийся после первых страшных минут, взмахнул над головой длинным мечом и рассек несшееся над ним тело от подбородка до паха.

Однако второй монстр все же нанес единственный удар жутким хвостом и уложил замертво сразу двух женщин.

Когда зеленый воин увидел, что последние из его товарищей повержены и стадо всей массой несется на него, он дерзко бросился навстречу, вращая длинный меч, чему я не раз был свидетелем во время яростных битв.

Рубя направо и налево, он проложил себе дорогу сквозь толпу врагов, а потом со всех ног помчался к лесу, где явно надеялся найти укрытие.

Он повернул к скалам, и погнавшееся за ним стадо уходило все дальше и дальше от валуна, за которым я прятался.

Когда я наблюдал, с какой отвагой зеленый воин сражался с огромным количеством недругов, мое сердце наполнилось восхищением, и, действуя скорее под влиянием импульса, чем по зрелом размышлении, я выскочил из-за спасительного камня и кинулся к телам убитых зеленых марсиан, потому что в моей голове созрел некий план.

Сделав несколько прыжков, я оказался на месте неравной схватки, а в следующее мгновение уже летел вслед за чудовищами, которые догоняли воина. Но теперь в моей руке был длинный меч, а в моем сердце кипела старая жажда крови и битвы, в глазах плыл красный туман, и я чувствовал, как мои губы отзываются на зов сердца улыбкой, которая всегда играла на них в пылу сражений.

Я мчался изо всех сил, но все же недостаточно быстро. Зеленый воин едва успел одолеть половину расстояния до леса, а его уже нагнали, тогда он встал спиной к огромному камню, а стадо, растерявшись ненадолго, шипело и визжало вокруг него.

Поскольку у травяных людей был всего один глаз в середине лба и все их взгляды устремились к жертве, они просто не заметили моего бесшумного приближения, так что я налетел на них с длинным мечом – и четверо были мертвы еще до того, как осознали мое присутствие.

Перед моей бешеной атакой травоядные попятились; зеленый воин воспользовался их заминкой и, подскочив ко мне, принялся укладывать чудищ направо и налево так, как я никогда не видывал: его меч летал широкими кругами, словно рисуя восьмерку, и не останавливался до тех пор, пока не положил всех врагов замертво; острейшее лезвие рассекало плоть и металл, будто воздух.

Пока мы дрались, где-то высоко над нами снова раздался пронзительный зловещий вопль, который я уже слышал недавно, – он призывал стадо атаковать своих жертв. Крик звучал снова и снова, но мы были слишком заняты схваткой, чтобы хоть беглым взглядом поискать того, кто подавал чудовищный сигнал.

И тут огромные хвосты снова взвились над нами, острые когти стали рвать наши тела. Зеленая липкая жидкость, похожая на тину, потекла из поверженных врагов, покрывая нас с головы до ног, поскольку с каждым ударом меча целые фонтаны этой дряни извергались из разрубленных артерий травяных людей, – очевидно, то была их кровь.

В какой-то момент я ощутил гигантский вес чудища на своей спине, кинжальные когти впились в мою плоть, я почувствовал пугающее прикосновение мокрых губ, пытавшихся высосать мою жизненную силу…

Я был полностью поглощен борьбой с яростным уродом, который пытался спереди добраться до моего горла, когда еще двое напали на меня сразу с двух сторон, стараясь рубануть по мне своими хвостами.

Зеленого воина тоже одолевали противники, и мне подумалось, что неравная схватка продлится едва ли пару секунд, но тут здоровенный парень заметил мое бедственное положение и, вырвавшись из окружения, одним ударом меча смахнул сразу двоих тварей возле меня, так что я без особого труда справился с остальными.

Мы снова стояли рядом, почти прижавшись спинами к огромному камню, поэтому на нас уже не могли напасть сзади и сверху. Когда мы раскидывали оставшихся врагов, мое внимание опять привлек пронзительный призывный вой, донесшийся с высоты.

На этот раз я посмотрел наверх и высоко над нами увидел маленький естественный выступ на плоскости утеса: там маячила странная фигура, снова и снова издававшая визгливый сигнал, при этом она махала одной рукой в сторону истока реки, словно призывая кого-то оттуда, а другой указывала на нас.

Взгляд, брошенный в том направлении, куда поворачивался стоявший на скальном выступе, сразу дал мне понять, в чем смысл его визга. Меня охватил ужас, потому что от речного истока, по лугу, из леса, с далекой равнины, видневшейся за рекой, сюда бешено неслось не менее сотни тварей. Одни были такими же травоядными, с которыми мы сейчас сражались, другие бежали то на двух ногах, то на четырех.

– Это будет почетная смерть, – сказал я своему товарищу. – Посмотри туда!

Когда он бросил в указанную сторону короткий взгляд, на его лице мелькнула улыбка.

– Мы, по крайней мере, можем умереть так, как и следует великим воинам, Джон Картер, – ответил он.

В эту минуту мы добивали последнего врага, и я в удивлении обернулся, услыхав собственное имя.

И тут мой изумленный взор остановился на величайшем из зеленых воинов Барсума – это был умнейший, могущественнейший генерал, мой добрый друг Тарс Таркас, джеддак Тарка.


II
Лесная битва

У нас с Тарсом Таркасом не было времени на разговоры в тот момент – мы стояли возле гигантского обломка скалы, вокруг валялись трупы наших гротескных врагов, а со всех сторон по широкой долине к нам потоками неслись страшные существа, откликнувшиеся на зов странной фигуры, что маячила высоко над нами.

– Пошли! – воскликнул Тарс Таркас. – Мы должны забраться на скалы. Это наша единственная надежда на спасение, главное – выиграть время, а там отыщется пещера или узкий проход, где даже двое смогут отбиться от этого пестрого безоружного стада.

Мы вместе побежали по алой траве, и я старался не обгонять своего более медлительного товарища. Нам нужно было преодолеть около трехсот ярдов, отделявших наш камень от сплошных скал, а потом найти подходящее укрытие, где мы могли бы выстоять против жутких тварей, преследовавших нас.

Они быстро сокращали дистанцию между нами, и тут Тарс Таркас крикнул, чтобы я поспешил вперед и постарался отыскать убежище. Предложение выглядело разумным, так можно было выиграть много драгоценных минут, которые могли спасти нас, и потому я напряг свои мускулы и одним прыжком покрыл расстояние до каменных стен, приземлившись у их подножия.

Эти громады отвесно поднимались над равниной, почти идеально плоской. Рядом со многими утесами и скалами обычно громоздятся обломки породы, по которым можно взобраться наверх, но здесь их не наблюдалось. Лишь крупные глыбы, упавшие сверху и лежавшие на траве либо наполовину зарывшиеся в нее, были знаком частичного разрушения гигантских скальных образований.

Беглый осмотр стены наполнил мое сердце дурными предчувствиями, потому что я не нашел никаких щелей или выступов в этих скалах, кроме того единственного, на котором стоял зловещий герольд, продолжавший пронзительно призывать яростное стадо.

Справа от меня скальные основания утопали в густых зарослях леса, но вплотную к стене деревья не росли, они отступали от нее на добрую сотню футов.

Слева скалы, все такие же цельные и неприступные, уходили в широкую долину и терялись вдали, сливаясь с силуэтами окружающих горных хребтов.

Примерно в тысяче футов от меня река как будто выскакивала прямо из-под скалы, и в том направлении пути к спасению явно не было, так что я снова повернулся к лесу.

Скалы возвышались надо мной не меньше чем на пять тысяч футов. Солнечные лучи еще не освещали их, и они выглядели тускло-желтыми. Тут и там монотонную плоскость перебивали пятна и полосы темно-красного, зеленого камня, и кое-где виднелись области белого кварца.

Картина в целом была прекрасной, но, боюсь, я при первом осмотре не обратил на это особого внимания.

Мне хотелось найти лишь средство спасения, и, когда мой взгляд снова и снова скользил по огромной плоскости, ища какую-нибудь трещину или выступ, я чувствовал себя как пленник, изучающий стены своей тюрьмы.

Тарс Таркас быстро догнал меня, а следом за ним мчалось бешеное стадо.

Похоже, кроме леса, бежать нам было некуда. Я уже собирался махнуть рукой, показывая Тарсу Таркасу в ту сторону, но тут солнце, поднявшись выше, бросило свои лучи прямо на скальную стену, и, когда они коснулись камней, тусклая поверхность взорвалась миллионами сверкающих огней – золотых, красных, зеленых, белых… и более величественного и удивительного зрелища никогда не видел глаз человека.

Вся каменная стена, как это и подтвердили позднейшие исследования, была пронизана жилами чистого золота, до такой степени, что выглядела полностью золотой, кроме тех мест, где в нее врезались выходы драгоценных камней – рубинов, изумрудов и алмазов, – некие заманчивые намеки на то, какие огромные, невообразимые богатства таились глубоко под этим великолепием.

Но что куда сильнее заинтересовало меня в тот момент, когда солнечные лучи упали на плоскость скалы, так это несколько черных точек, которые теперь стали отчетливо видны над вершинами деревьев.

Я почти сразу понял, что это такое: темные отверстия пещер, уходящих в могучую стену, – словом, возможный путь к спасению или, по крайней мере, временное убежище. Оставалось только добраться до них.

У нас не было другого способа подняться, кроме как по огромным высоким стволам, что росли справа. Я отлично знал, что способен вскарабкаться наверх, но вот Тарсу Таркасу, с его огромным телом и весом, пришлось бы нелегко, ибо марсиане искусны во многом, но не в альпинизме. На этой древней планете я ни разу не видел холма или горы, превосходившей высотой четыре тысячи футов, а поскольку все склоны были пологими, жители Барсума лишались возможности попрактиковаться в восхождении по вертикали. Да они и не стали бы рисковать, наткнувшись на крутую гору, и предпочли бы обойти ее стороной, пусть даже немного удлинив себе дорогу.

Однако сейчас выбирать не приходилось, мы должны были забраться на деревья, стоявшие возле утеса, чтобы залезть в одну из пещер наверху.

Таркианин сразу оценил и все выгоды, и все трудности такого плана, но ничего другого нам не оставалось, и потому мы прибавили скорости, устремляясь к ближайшим к утесу деревьям.

Наши неутомимые преследователи были уже близко, так близко, что казалось невозможным, чтобы джеддак Тарка добрался до леса раньше их. И я даже испугался на миг, что он и стараться не станет, поскольку зеленые воины Барсума терпеть не могли отступать, и я ни разу не видел, чтобы они пытались избежать гибели, какова бы она ни была. Однако Тарс Таркас продолжал бежать, хотя считался храбрейшим из храбрых и доказывал это тысячи раз; да, он тысячи раз вступал в смертельную битву с людьми и разными тварями. И я понял, что вовсе не страх подталкивает его вперед, тому есть веская причина, и зеленого воина гонит к спасению сила более могучая, чем гордость или честь. Для меня такой силой была любовь – любовь к божественной Дее Торис, а отчего столь внезапно неодолимая жажда жизни проснулась в таркианине, я даже вообразить не мог, поскольку зеленые воины чаще искали смерти, чем избавления от нее… Да, вот такой это странный, жестокий, бесчувственный и несчастный народ.

Но наконец мы очутились в тени деревьев, а следом за нами – самый быстрый из наших врагов, огромный травяной человек. Он несся, вытянув вперед руки с когтями и разинутыми ртами на ладонях.

Должен заметить, что он обогнал своих соплеменников на добрую сотню ярдов. Поэтому я велел Тарсу Таркасу скорее лезть на огромное дерево, ветви которого упирались в стену утеса. А я тем временем собирался снести башку уроду, чтобы не слишком проворный таркианин успел достичь цели раньше, чем все стадо прискачет сюда и отнимет у нас всякую надежду на спасение.

Но я, безусловно, то ли плохо рассчитал расстояние между нами и врагом, то ли не учел скорость, с которой мчался травоядный.

Когда я взмахнул длинным мечом, чтобы нанести смертельный удар, существо резко остановилось, и мой клинок рубанул по воздуху, а огромный хвост пронесся над травой и сбил меня с ног. В одно мгновение злобная тварь навалилась на меня, но, прежде чем она вонзила зубы своих чудовищных ртов мне в грудь и горло, я вцепился изо всех сил в ее чувствительные ладони, из которых выступали мягкие щупальца.

Мускулистый, увесистый травяной человек дрался не на шутку, но мои земные мышцы были несравнимо сильнее, и я, безусловно, одержал бы победу, будь у меня время, но мне помешали. Пока мы барахтались под деревом, на которое с огромным трудом карабкался Тарс Таркас, я вдруг через плечо своего противника увидел огромную волну преследователей – они были почти рядом.

И только теперь я наконец понял, что представляют собой чудища, явившиеся на помощь травяным людям в ответ на зловещий призыв герольда на скале. Это были самые страшные из всех марсианских тварей – огромные белые обезьяны Барсума.

Мой прежний опыт жизни на Марсе уже дал мне возможность близко познакомиться с этими монстрами, и я знал, на что они способны. Могу сказать, что из всех пугающих и ужасных, отвратительных и гротескных обитателей странной планеты белые обезьяны вызывали во мне самый сильный, самый глубокий ужас.

Думаю, причина такого неприятия кроется в их большом сходстве с землянами, что при гигантском росте человекообразных производит зловещее впечатление.

Они достигали в высоту пятнадцати футов и ходили прямо, на задних лапах. Как и зеленые марсиане, они имели дополнительную пару рук, расположенных между верхними и нижними конечностями; уши сидели высоко, но ближе к вискам, чем у зеленых людей, а морды и зубы были почти такими же, как у африканских горилл. На головах у белых обезьян торчали огромные пучки жесткой шерсти.

Именно их я увидел, бросив взгляд через плечо моего врага, их и ужасных травяных людей, а потом на меня обрушилась чудовищная волна рычащей, визжащей, кусающейся ярости… и среди всех звуков, что резали мне слух, самым чудовищным было мурлыканье травяных людей.

В один миг с десяток острых клыков и когтей вонзились в мою плоть; холодные липкие губы искали мои артерии. Я пытался освободиться и даже под тяжестью всех этих бесчисленных тел сумел встать на ноги. Крепко сжав длинный меч и действуя им как кинжалом, я прорвался сквозь этот хаос.

Чтобы описать схватку, понадобились минуты, но на деле все произошло за несколько кратких секунд. Пока это продолжалось, Тарс Таркас, видя мое тяжкое положение, спрыгнул с нижних ветвей дерева, до которых добрался с бесконечным трудом, и, когда я отшвыривал от себя последнего из ближайших противников, великий таркианин уже стоял рядом со мной, и мы снова сражались спиной к спине, как это бывало сотни раз.

Снова и снова свирепые обезьяны нападали на нас, а мы отгоняли их мечами. Огромные хвосты травяных людей проносились над нами с чудовищной силой, твари бросались на нас со всех сторон или подпрыгивали с энергией ирландских волкодавов – но каждую атаку встречали сверкающие лезвия боевых мечей, их держали руки настоящих воинов, ведь Тарс Таркас и Джон Картер не зря славились своим боевым искусством.

Но даже два меча лучших в мире бойцов не могли вечно сопротивляться гигантскому числу яростных и диких тварей, которые просто не знали, что значит слово «поражение», и напирали до тех пор, пока холодная сталь не заставляла их сердца остановиться; и в итоге мы были вынуждены отступать шаг за шагом. Так мы очутились у того огромного дерева, которое выбрали для подъема на скалу, и нам пришлось понемногу двигаться назад вокруг его необъятного ствола, отбиваясь от очередных атак.

Внезапно я услышал негромкий взволнованный вскрик Тарса Таркаса.

– Наконец-то нам есть где укрыться, Джон Картер! – сказал он, и я, оглянувшись, увидел дупло у основания дерева, около трех футов в диаметре.

– Залезай туда, Тарс Таркас! – крикнул я, но он отмахнулся, заявив, что его тело слишком велико, чтобы протиснуться сквозь такую дыру, зато я могу проскользнуть внутрь без труда.

– Мы оба погибнем, Джон Картер, если ты этого не сделаешь, а так есть шанс хотя бы для одного из нас. Забирайся туда, и ты сможешь отомстить за меня, а мне и пытаться нечего пролезть в тесную щель, когда целая орда демонов наседает со всех сторон.

– Значит, мы умрем вместе, Тарс Таркас, – ответил я, – первым я туда не полезу. Позволь мне оборонять дупло, пока ты в него не заберешься, а потом я легко проскользну следом за тобой, и они мне не помешают.

Мы говорили отрывисто, продолжая отбиваться, нанося короткие удары по врагам.

Наконец Тарс Таркас уступил, потому что иначе ни одному из нас было бы не спастись от убийц, все прибывавших и прибывавших со всех концов широкой долины.

– Вечно ты так, Джон Картер, о собственной жизни думаешь в последнюю очередь, – сказал Тарс Таркас, – и все так же командуешь всеми, даже величайшими джеддаками, что правят Барсумом.

По его грубому лицу скользнула мрачная улыбка, и он, величайший из джеддаков, повернулся, чтобы повиноваться приказу инопланетянина – человека, чей рост не достигал и половины его собственного.

– Если ты потерпишь неудачу, Джон Картер, – пробурчал он, – знай, что жестокий и бессердечный таркианин, которому ты объяснил значение дружбы, встанет рядом с тобой, чтобы умереть.

– Как пожелаешь, друг мой, – ответил я. – Но ты уж поспеши, давай лезь головой вперед, а я прикрою твой зад.

Джеддак немного замялся, услыхав это слово, потому что за всю свою жизнь, проведенную в бесконечных войнах, он не поворачивался спиной к врагу и не отступал перед ним.

– Вперед, Тарс Таркас, – крикнул я, – или мы оба проиграем без всякого смысла; я же не могу вечно удерживать этих тварей в одиночку.

Когда он опустился на землю, чтобы залезть под дерево, вся воющая орда чудовищных дьяволов с удвоенной энергией ринулась на меня. Мой клинок летал вправо и влево, он был то зеленым от липкого сока травяных людей, то красным от алой крови огромных белых обезьян, но каждый раз, перескакивая от одного противника к другому, он долю секунды колебался, прежде чем погрузиться в жизненный центр очередного дикого существа.

Я сражался, как никогда не сражался прежде, против жутких монстров, каких и вообразить было трудно, и наконец даже мощные человеческие мышцы начали уставать от этой бесконечной резни, от напиравших на меня тонн яростной злобной плоти.

Твари, испугавшись, что мы можем сбежать от них, удвоили свои усилия, стараясь опрокинуть меня, сбить с ног, и, хотя земля передо мной была сплошь покрыта мертвыми и умирающими, враги сумели навалиться на меня. Я во второй раз за тот день очутился под грудой их тел и снова ощутил, как мерзкие губы впиваются в мою кожу.

Но едва я упал, как сильные руки сжали мои лодыжки, а в следующую секунду меня уже втащили в дупло под деревом. Тут в меня вцепился еще и огромный травоядный, пытаясь удержать, но я направил на него длинный меч и одним ударом лишил его жизни.

Израненный и истекающий кровью от многочисленных жестоких ран, я, тяжело дыша, лежал на земле под древесными корнями, а Тарс Таркас защищал вход от разъяренной толпы, оставшейся снаружи.

Они еще с час бродили вокруг, но после нескольких попыток добраться до нас ограничились пугающим воем и визгом. Мерзкий рык огромных белых обезьян сливался с неописуемо отвратительным мурлыканьем травяных людей.

В конце концов у дерева остались десятка два сторожей, которые должны были пресечь наши попытки к бегству, а орда отправилась восвояси. Наше приключение, похоже, закончилось чем-то вроде осады, а возможным ее итогом будет смерть от голода. Ведь если удастся ускользнуть под покровом ночи, куда идти в незнакомой и враждебной долине? Как выбрать верное направление, если мы хотим спастись?

Когда атаки врагов прекратились, а наши глаза привыкли к полутьме нашего странного укрытия, я наконец осмотрелся вокруг.

Пустое пространство внутри дерева было около пятнадцати футов в диаметре, и, судя по гладкому твердому полу, оно раньше, до нашего появления, использовалось как жилище. Когда же я посмотрел вверх, чтобы оценить высоту дупла, то заметил вдали слабый свет.

Там, высоко над нами, маячило какое-то отверстие. Если бы мы смогли до него добраться, у нас появилась бы надежда спрятаться в пещерах в стене утеса. Мои глаза уже привыкли к слабому освещению, и при внимательном осмотре я увидел примитивную лестницу в дальнем конце дупла.

Моментально вскарабкавшись по ней, я обнаружил, что наверху она соединяется с длинным рядом деревянных перекладин. Они вели вверх по узкому, как колодец, желобу в стволе. Перекладины располагались одна над другой примерно через каждые три фута и, на мой взгляд, образовывали просто идеальную лестницу.

Снова спрыгнув на пол, я сообщил о своем открытии Тарсу Таркасу, и тот предложил мне для дальнейшего исследования подняться как можно выше, а он будет охранять вход от возможных атак.

Я опять быстро забрался по ступеням, чтобы изучить странную шахту. Оказалось, что горизонтальные перекладины тянутся на сколько хватало глаз и по мере подъема свет наверху становится все ярче и ярче.

На высоте не менее пятисот футов от земли я наконец выглянул в отверстие в стволе. Оно было примерно такого же диаметра, как и вход в дупло под корнями, и выходило прямиком на огромную плоскую ветку, основательно потертую. Это свидетельствовало о том, что некие существа долгое время забирались по ней внутрь дерева и вылезали наружу.

Я не решился ступить на сук из страха, что меня могут заметить и тогда нашему плану придет конец; вместо того я быстро спустился обратно, к Тарсу Таркасу.

И вскоре мы вместе начали подниматься по длинной лестнице к выходу.

Тарс Таркас шел впереди, а я, как только добрался до первой из горизонтальных перекладин, втащил за собой лестницу и передал таркианину, тот пронес ее с сотню футов, а потом аккуратно воткнул между одной из планок и стенкой шахты. Затем я снял еще несколько нижних ступенек и отдал ему, и вскоре шансы наших преследователей подняться на сто футов от земляного пола были сведены к нулю. Таким образом, мы избежали нападения с тыла.

Как мы узнали много позже, эта предосторожность избавила нас от страшной судьбы и воистину стала для нас средством спасения.

Когда мы достигли отверстия наверху, Тарс Таркас отклонился в сторону, чтобы я мог протиснуться мимо него и испытать ветку на прочность. Благодаря меньшему весу и большей ловкости я был лучше приспособлен для подобных аттракционов.

Ветка под небольшим углом тянулась к утесу, я пошел по ней и обнаружил, что обрывается она в нескольких футах над узким скальным выступом у входа в узкую пещеру.

Когда я подбирался к концу ветки, ее тонкая часть согнулась под моим весом. Я стал осторожно раскачиваться, и она мягко склонилась к выступу, повиснув в паре футов от него.

В пяти сотнях футов подо мной раскинулся яркий алый ковер долины; почти на пять тысяч футов над моей головой поднимались могучие сверкающие скалы.

Пещеру, напротив которой я балансировал, я не видел с земли, те темные отверстия, что я заметил, находились, наверное, на тысячу футов выше. Но по-моему, она точно так же годилась для наших целей, как и любая другая, и потому я отправился за Тарсом Таркасом.

Мы вместе поползли по зыбкой дорожке, но, когда добрались до ее конца, ветка сильно согнулась, и вход в пещеру оказался слишком высоко над нами.

Наконец мы решили, что Тарсу Таркасу следует вернуться к стволу, оставив мне свой длинный и крепкий кожаный ремень. Я попробую спрыгнуть на скальный карниз и брошу таркианину конец ремня, чтобы подтянуть Тарса Таркаса к себе, если сук прогнется под его тяжестью.

Так мы и поступили и вскоре уже сидели рядом на краю крохотного выступа, на головокружительной высоте, а перед нами раскинулся потрясающий вид на долину.

На сколько мог видеть глаз, на побережье тихого моря рос великолепный лес, который перемежался алыми полянами, а над ними нависали чудовищные стражи – сверкающие скалы. Нам показалось, что вдали, среди колышущихся вершин деревьев, сияет на солнце золотой минарет, но мы тут же решили, что видим мираж, – вероятно, нам очень хотелось обнаружить признаки цивилизации в этом прекрасном, но неприступном месте.

Под нами на берегу реки большие белые обезьяны пожирали останки недавних спутников Тарса Таркаса, а огромные стада травяных людей паслись, описывая по лужайкам расширяющиеся круги и срезая траву ровно, как газонокосилки.

Зная, что нападение с дерева теперь невозможно, мы решили исследовать пещеру – у нас имелись все причины полагать, что она является продолжением пути, который мы уже прошли. Бог знает куда она ведет, но уж точно прочь от долины, где царит страшное зверство.

Когда мы заглянули внутрь, оказалось, что в утесе проложен аккуратный тоннель высотой приблизительно в двадцать футов и шириной около пяти. Его потолок был сводчатым. Источником света мы не располагали и потому ощупью медленно двинулись в сгущавшуюся тьму. Тарс Таркас касался пальцами одной стены, я – другой, а для того, чтобы не свернуть случайно в какой-нибудь боковой проход, мы держались за руки.

Как далеко мы прошагали, я не знаю, но довольно скоро некое препятствие вынудило нас остановиться. Это напоминало скорее перегородку, нежели тупик, потому что стенка на ощупь была явно не из камня, а из чего-то похожего на твердое дерево.

Я молча провел по поверхности ладонями и вскоре был вознагражден, наткнувшись на некую кнопку, которая на Марсе точно так же означала дверь, как на Земле – дверная ручка.

Мягко нажав на нее, я с радостью почувствовал, как дверь медленно поддается, – и через миг мы увидели слабо освещенное помещение, пустое, насколько можно было разглядеть.

Без излишней суеты я распахнул дверь во всю ширь и шагнул в зал, огромный таркианин вошел туда следом за мной. Мы некоторое время стояли молча, оглядываясь по сторонам, и тут позади раздался легкий шум, заставивший меня стремительно обернуться; к моему изумлению, дверь захлопнулась, как будто ее закрыла невидимая рука.

Я тут же метнулся назад и попытался снова ее открыть. Было что-то мрачное в том, что за нами закрылась дверь; напряжение и почти осязаемая тишина в этом каменном мешке будто предвещали появление неведомого зла, затаившегося в чреве Золотых скал.

Но мои пальцы впустую шарили по твердой поверхности, а глаза тщетно искали копию той кнопки, что позволила нам проникнуть сюда.

А потом прозвучал грубый и издевательский смех, разнесшийся по пустому залу.


III
Зал тайны

Несколько мгновений после того, как ужасный смех затих, эхом прокатившись под каменными сводами, мы с Тарсом Таркасом стояли в напряженном выжидающем молчании. Но тишину больше ничто не нарушало, и мы не замечали вокруг никакого движения.

Наконец Тарс Таркас тихо усмехнулся, как это делали все зеленые люди, когда сталкивались с чем-то ужасным или опасным. Это был не истерический смех, а скорее искреннее выражение удовольствия, которое марсиане получали от вещей, способных вызывать у земного человека отвращение или слезы.

Я не раз видел, как они катаются по земле в безудержном веселье, когда видят смертельную агонию женщин и маленьких детей, подвергающихся пыткам во время дьявольского праздника зеленых марсиан – Больших игр.

Я посмотрел на таркианина и тоже слегка улыбнулся, потому что, по правде говоря, уж лучше было усмехаться в такой момент, чем дрожать от страха.

– И что ты на это скажешь? – спросил я. – В какую чертовщину мы угодили? Где мы?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Где мы? – повторил он. – Ты говоришь мне, Джон Картер, что не знаешь, где находишься?

– Я могу лишь предположить, что мы на Барсуме, не более того, но, если бы не встреча с тобой и с большими белыми обезьянами, я бы об этом не догадался. Знаешь, местные пейзажи ничуть не похожи на природу моего любимого Барсума, который я знал долгие десять лет; ничего подобного нет и в том мире, где я родился. Нет, Тарс Таркас, я не знаю, где мы находимся.

– А где ты был с тех пор, как открыл много лет назад мощные двери атмосферной фабрики, когда ее хранитель погиб и моторы заглохли, а весь Барсум умирал, если уже не умер, от недостатка воздуха? Твое тело так и не нашли, хотя во всем мире люди искали тебя все эти годы, ведь джеддак Гелиума и его внучка, твоя принцесса, предложили столь огромное вознаграждение, что даже принцы королевской крови присоединились к поискам! Но когда все старания оказались тщетными, оставалось сделать единственно возможный вывод: что ты отправился в долгое последнее паломничество вниз по таинственной реке Исс, чтобы ждать прекрасную Дею Торис, свою принцессу, в долине Дор, на берегах затерянного моря Корус. Почему ты ушел, никто не мог понять, ведь твоя принцесса по-прежнему жива…

– Слава богу! – перебил я его. – Я не решался тебя спросить, боялся: вдруг я опоздал и уже не мог ее спасти… Она была очень слаба, когда я оставил ее в королевских садах Тардоса Морса в ту давно минувшую ночь; настолько слаба, что я почти не надеялся добраться до атмосферной фабрики вовремя, прежде чем ее дорогой дух навеки отлетит прочь. Она и правда жива?

– Жива, Джон Картер.

– Но ты мне не сказал, где мы находимся, – напомнил я ему.

– Мы там, где я и ожидал тебя найти, Джон Картер… тебя и кое-кого еще. Много лет назад ты слышал историю женщины, которая объяснила мне, что зеленых марсиан воспитывают в ненависти, – я говорю о той, что научила меня любить. Ты знаешь, какие жестокие муки и ужасную смерть принесла ей ее любовь, она погибла от рук чудовищного Тала Хаджуса. Я думал, что любимая ждет меня у затерянного моря Корус, да и ты, Джон Картер, беспечно бродишь на свободе в долине Дор – ты, человек из другого мира, подаривший свою дружбу жестокому таркианину. Именно по вас двоим я тосковал сильнее всего и в конце концов решился на долгое паломничество, к тому же Дея Торис начинала терять надежду на встречу с тобой, она была убеждена, что тебе пришлось временно вернуться на родную планету. Итак, я поддался своему желанию видеть вас и месяц назад отправился в путешествие… Чем оно закончилось, ты сегодня видел. Теперь ты понимаешь, где находишься, Джон Картер?

– Так это и есть река Исс, что впадает в затерянное море Корус в долине Дор? – спросил я.

– Перед тобой долина любви, мира и отдыха, куда каждый житель Барсума стремится с незапамятных времен, когда подходит конец его жизни, полной ненависти, войн и кровопролития, – ответил Тарс Таркас. – Это, Джон Картер, и есть рай.

Его голос прозвучал холодно и иронично, в нем слышалась горечь беспредельного разочарования, которое испытал великий зеленый воин. Для него это было крушение иллюзий. Разбились в прах надежды и чаяния всей жизни, с корнем оказались выдраны вековые традиции, все то, на чем держалась вера.

Я положил руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, – произнес я, поскольку больше мне нечего было сказать.

– Ты только подумай, Джон Картер, о бесчисленных миллионах барсумиан, которые испокон веков добровольно отправлялись вниз по этой реке – и лишь для того, чтобы попасть в когти злобных ужасных существ, какие сегодня напали на нас. Существует древняя легенда о том, что однажды некий человек из красного народа Барсума вернулся с берегов затерянного моря Корус, из долины Дор, поднявшись вверх по течению таинственной реки Исс, и предание гласит, что он рассказывал жуткие кощунственные истории о мерзких тварях, населяющих ту долину невиданной красоты, чудищах, которые нападают на каждого барсумианина, когда тот завершает свое паломничество, и пожирают его на берегу затерянного моря, где он надеялся обрести любовь, и покой, и счастье. Но древние казнили богохульника, поскольку традиция предписывает убивать каждого, кто возвращается с таинственной реки. Однако теперь-то мы знаем, что это было не кощунство, легенда правдива и тот человек свидетельствовал о реальных событиях, но какая нам в том польза, Джон Картер, ведь, даже если нам удастся бежать отсюда, на нас тоже будут смотреть как на богохульников. Мы очутились между диким фоатом уверенности и бешеным зитидаром факта… и нам не спрятаться ни от того, ни от другого.

– На Земле сказали бы, что мы оказались между молотом и наковальней, Тарс Таркас. Или между Сциллой и Харибдой, – невольно улыбнулся я.

– Как бы то ни было, мы можем лишь смириться с судьбой. По крайней мере, утешает то, что за наши жизни враги расплатятся бесчисленными жертвами. Будь то белые обезьяны или травяные люди, зеленые барсумиане или красные, кто бы ни вздумал нанести нам последний удар, ему не так-то просто будет справиться с Джоном Картером, принцем дома Тардоса Морса, и Тарсом Таркасом, джеддаком Тарка.

Я не удержался и засмеялся над его мрачным юмором, и он присоединился ко мне, смеясь с тем истинным удовольствием, которое и отличало этого свирепого таркианского вождя от других зеленых марсиан.

– Но как насчет тебя, Джон Картер? – воскликнул он наконец. – Если ты все эти годы провел не здесь, то где же тогда и почему я сегодня нашел тебя именно тут?

– Я был на Земле, – пояснил я. – Десять долгих земных лет я молился и надеялся, что однажды снова окажусь на этой мрачной старой планете, к которой, несмотря на ее грубые и ужасные обычаи, чувствую огромную привязанность и любовь, даже более сильные, чем к миру, где я родился. Десять лет я был живым мертвецом, мучась неизвестностью, не зная, жива ли Дея Торис, и вот теперь, впервые за все эти годы, получил ответ на свои мольбы, и мои сомнения рассеялись. Я вернулся на Барсум, однако по жестокой прихоти судьбы меня забросило в такое место, откуда, похоже, нет выхода. А если и есть, то какова же цена свободы? Но я все равно цепляюсь за малейший шанс встретить свою принцессу, покуда жив… Впрочем, ты видел сегодня, какое жалкое будущее ждет того, кто стремится к лучшему. Всего за каких-то полчаса до того, как ты вступил в схватку с травяными людьми, я стоял в лунном свете на берегу широкой реки, что течет на востоке прекраснейшего края на Земле. Я ответил тебе, друг мой? Ты мне веришь?

– Верю, – сказал Тарс Таркас, – хотя и не понимаю.

Пока мы разговаривали, я изучал взглядом зал. Длина его составляла около двухсот футов, ширина – примерно сотню, а прямо напротив того места, где мы стояли, в центре дальней стены, находилось нечто похожее на дверь.

Помещение было высечено в скале, в середине потолка тускло светилась единственная радиевая лампа, врезанная в толщу камня. Тут и там на стенах и потолке виднелись отполированные вкрапления рубинов, изумрудов и алмазов. А вот пол был из другого материала, очень твердого и гладкого, точно стекло, от долгого использования. Кроме двух дверей, других признаков входа-выхода не обнаружилось, а поскольку первая дверь закрылась, я пошел ко второй.

Когда я протянул руку, чтобы поискать кнопку, снова раздался грубый и издевательский смех, и на этот раз так близко от меня, что я невольно отшатнулся, молниеносно сжав рукоятку своего меча.

А потом голос загудел из дальнего угла огромного зала:

– Надежды нет, надежды нет; мертвые не возвращаются, мертвые не возвращаются; никто не воскресает. Надежды нет, потому что нет надежды.

Хотя наши взгляды тут же обратились к тому месту, откуда исходил голос, мы никого не заметили, и должен признать, что по моей спине пробежал леденящий холод, а волосы на затылке встали дыбом, как шерсть на загривке борзой, когда ночью ее глаза видят нечто зловещее, скрытое от человеческих взоров.

Я быстро пошел на звук, но загробный прорицатель затих прежде, чем мне удалось приблизиться к дальней стене, и тут же с другого конца зала донесся другой голос, пронзительный и визгливый.

– Глупцы! Глупцы! – верещал он. – Думаете, вам под силу победить вечные законы жизни и смерти? Или вы сможете уговорить таинственную Иссу, богиню Смерти, отказаться от своего долга? Разве не принесла вас сюда ее могучая посланница, древняя река Исс, разве не сами вы отправились в долину Дор? Неужто вы считаете, глупцы, что Иссу не выполнит свой долг? Надеетесь сбежать из этого места, откуда за бесчисленные века не ускользнула ни единая душа? Вернитесь туда, откуда пришли, идите в милосердное чрево детей Древа жизни или к сияющим клыкам великих белых обезьян, потому что именно так вы скорее избавитесь от страданий. Но если вы будете упорствовать и попытаетесь углубиться в лабиринты Золотых утесов гор Оц, преодолеть бастионы неприступных крепостей священных фернов, то на этом пути смерть в самом ужасном ее облике настигнет вас, смерть столь чудовищная, что даже священные ферны, которые постигли суть бытия и небытия, отведут взгляды от ее дьявольского лика и закроют уши, чтобы не слышать страшных криков ее жертв. Вернитесь обратно, глупцы, той же дорогой, что пришли сюда.

А потом в другом конце зала опять раздался пугающий хохот.

– Весьма зловеще, – заметил я, поворачиваясь к Тарсу Таркасу.

– И что мы будем делать? – спросил он. – Мы ведь не можем драться с пустым воздухом; я бы предпочел вернуться и сразиться с теми, чью плоть ощущает мой меч, и я знал бы, что дорого продам свою шкуру, прежде чем усну вечным сном.

– Если ты, по твоим словам, не можешь драться с воздухом, Тарс Таркас, – сказал я, – так ведь и воздух нам не противник. И меня, победившего в свое время тысячи крепких воинов, не заставит повернуть назад простой ветер; да и тебя он не напугает, Тарс Таркас.

– Но таинственные голоса могут исходить от невидимых и невиданных существ, у которых имеются вполне осязаемые мечи, – возразил мой товарищ.

– Ерунда, Тарс Таркас! – воскликнул я. – Эти звуки издают такие же реальные существа, как ты и я. В их венах течет кровь, которую можно выпустить так же легко, как нашу; и они явно не слишком храбры. Подумай, Тарс Таркас, разве Джон Картер бросился бы наутек, услышав визг труса, что не осмеливается выйти и открыто обнажить меч?

Я говорил громко, чтобы те, кто желал нас напугать, наверняка меня поняли, поскольку это воздействие на нервы изрядно надоело. К тому же мне пришло в голову, что весь спектакль только для того и был затеян, чтобы заставить нас вернуться в долину смерти, ведь там нас быстро нашли бы дикие злобные существа.

Довольно долго царило молчание, а потом вдруг за моей спиной послышался тихий осторожный звук, заставивший меня обернуться; ко мне со зловещим шорохом полз огромный многоногий банх.

Банхи – это свирепые хищники, которые блуждают среди низких холмов, окружающих мертвые моря древнего Марса. Как почти все марсианские животные, они бесшерстные, и лишь на загривках у них топорщатся жесткие гривы.

Длинное гибкое тело банха передвигается на десяти мощных лапах, его огромные челюсти, как у марсианских гончих калотов, снабжены несколькими рядами длинных, похожих на иглы клыков; пасти у них огромные, они открываются до крошечных ушей, а огромные выпученные зеленые глаза добавляют последний штрих к жуткому облику.

Подползая ко мне, банх хлестал по полу мощным хвостом, желтым по бокам, а когда он понял, что его заметили, издал оглушительный рев, способный на время парализовать жертву. Это давало хищнику возможность напасть на нее.

Взревев, банх ринулся на меня всем своим огромным телом, но его могучий голос на меня не подействовал, и его широко разинутая пасть вместо нежной плоти наткнулась на холодную сталь.

Через секунду я выдернул лезвие меча из остановившегося сердца этого огромного барсумианского льва и, повернувшись к Тарсу Таркасу, с удивлением увидел, что и он стоит лицом к лицу с таким же чудищем.

Как только он свалил своего зверя, я, повинуясь приказу настороженного подсознания, развернулся – и обнаружил еще одного злобного обитателя марсианских пустошей, что подбирался ко мне через каменный зал.

Так, в течение почти целого часа на нас пытались напасть все новые и новые чудища, они словно возникали из воздуха.

Тарс Таркас был вполне доволен; он видел перед собой врагов во плоти, которых мог проткнуть и рассечь своим огромным мечом, и я со своей стороны мог добавить, что такое нападение было куда веселее, чем зловещие предсказания, срывавшиеся с невидимых губ.

В наших противниках не было ничего сверхъестественного, судя по тому, как они выли, ощутив острую сталь в своих внутренностях; из их рассеченных вен текла обычная кровь, и они умирали вполне реальной смертью.

Во время схватки я заметил, что твари появлялись лишь у нас за спиной. Мы ни разу не видели, чтобы зверь возник прямо из воздуха, так что я, ни на йоту не потеряв способности рассуждать логично, пришел к выводу: хищники попадают в каменный зал через какую-то хорошо скрытую дверь.

Среди множества украшений Тарса Таркаса, висевших на кожаных перевязях и обычно составлявших единственную одежду марсиан (помимо шелковых плащей и балахонов, которые они надевают для защиты от холода после наступления темноты), имелось небольшое зеркало размером примерно с ручное дамское. Оно располагалось между плечами и талией на его широкой спине.

Когда Тарс Таркас стоял, глядя на только что поверженного зверя, мой взгляд случайно упал на это зеркало, и его блестящая поверхность отразила некую картину, заставившую меня прошептать:

– Не шевелись, Тарс Таркас! Ни единого движения!

Зеленый воин не спросил, зачем это нужно, а просто застыл, как надгробный памятник, пока я наблюдал за странным явлением, имевшим для нас огромное значение.

А видел я вот что. Фрагмент стены повернулся, будто на стержне, и одновременно с ним плавным круговым движением переместилась часть пола.

Подвижные плоскости были так идеально подогнаны друг к другу, что в тусклом освещении зала невозможно было заметить даже тонкую трещинку.

Когда поворот был наполовину завершен, появилась огромная тварь, сидевшая на задних лапах на той половине круга, что скрывалась за вращающейся дверью; когда движение прекратилось, зверь ринулся ко мне, а вертикальная часть хитроумного входа встала на место. Стена снова выглядела цельной. Все оказалось очень просто.

Но что меня заинтересовало сильнее всего, так это сцена, которую я увидел за вращающейся дверью. В ярко освещенном огромном помещении находились несколько мужчин и женщин, прикованных к стене, а перед ними стоял верзила со злобным лицом, явно управлявший механизмом. Он не был ни краснокожим, ни зеленым, как представители Барсума, нет – я смотрел на такого же белого человека, как я сам, с густой гривой светлых волос.

Пленниками оказались красные марсиане. Рядом с ними к стене были прикованы такие же хищники, каких натравливали на нас, и прочие монстры, не менее злобные.

Когда я повернулся навстречу новому врагу, на сердце у меня было совсем легко.

– Наблюдай за стеной в своем конце зала, Тарс Таркас, – предупредил я зеленого воина. – Этих тварей выпускают через потайную дверь.

Я стоял очень близко к Тарсу Таркасу и говорил тихим шепотом, чтобы о моем открытии не стало известно нашим мучителям.

И пока мы не сводили бдительных взоров с подозрительных углов помещения, никто больше на нас не нападал, так что мне стало совершенно очевидно: за нашими действиями каким-то образом следили снаружи.

Наконец в моем уме созрел некий план, и я, прижавшись спиной к Тарсу Таркасу, шепотом изложил ему схему действий, не отрывая глаз от своего конца зала.

Когда я умолк, огромный таркианин ворчаньем выразил свое согласие с моим предложением, и в соответствии с этим планом мы начали двигаться к «моей» стене, причем Тарсу Таркасу, естественно, пришлось пятиться.

Как только мы оказались примерно в десяти футах от потайной двери, я остановил своего товарища и предупредил, чтобы он стоял абсолютно неподвижно, пока я не подам сигнала, а сам быстро повернулся спиной к двери, сквозь которую почти ощутимо наблюдал за нами некто.

Мой взгляд мгновенно уперся в зеркало на спине Тарса Таркаса, и я стал внимательно следить за той частью стены, из-за которой на нас выскакивали дикие ужасные твари.

Мне не пришлось ждать долго – очень скоро золотая поверхность сдвинулась с места. Едва она частично повернулась, как я подал сигнал Тарсу Таркасу, одновременно прыгая к открывшейся в нашу сторону части вращающейся двери. Таркианин не замедлил последовать за мной.

Один-единственный прыжок перенес меня в соседнее помещение, и я очутился лицом к лицу с жестоким человеком, которого уже видел в зеркале. Он был примерно одного со мной роста, отлично сложен и выглядел как настоящий землянин.

На его поясе висели длинный и короткий мечи, кинжал и мощный радиевый пистолет, какие в ходу на всем Марсе.

По законам и правилам сражений, принятым на Барсуме, противник мог использовать против меня или такое же, или более слабое оружие. Однако тот факт, что я был вооружен лишь длинным мечом, судя по всему, совершенно не интересовал моего нового врага, потому что он схватился за пистолет еще до того, как мои ноги коснулись пола, – но мой удар снизу заставил его согнуться, и он не успел выстрелить.

Верзила тут же выхватил длинный меч, и мы на равных вступили в одну из самых жарких схваток, в каких только мне приходилось участвовать.

Этот парень мастерски владел клинком и явно не страдал от недостатка практики, а я не брался за рукоять меча долгие десять лет.

Но мне не понадобилось много времени, чтобы войти в ритм боя, и через несколько минут этот человек начал понимать, что встретил достойного противника.

Его лицо покраснело от злобы, когда он обнаружил, что ему не пробить мою защиту, а кровь уже сочилась из десятка мелких ран на его лице и теле.

– Да кто ты такой, белый человек? – прошипел он. – То, что ты не барсумианин из внешнего мира, ясно по цвету твоей кожи. И ты не один из нас.

Последние его слова прозвучали почти как вопрос.

– А что, если я из храма Иссу? – рискнул я высказать безумное предположение.

– Хранитель судеб! – воскликнул мужчина, и его лицо залила смертельная бледность.

Я понятия не имел, как использовать свой выигрыш, но рассудительно отложил это на будущее, на тот случай, когда возникнут подходящие обстоятельства. Судя по реакции, белый человек ЗНАЛ: в храме Иссу были люди, подобные мне, и я действительно мог быть из их числа. Он либо боялся обитателей того храма, либо относился к их власти с почтением и дрожал при одной только мысли о том, что может им повредить или оказать неуважение.

Правда, в данный момент мне нужно было решить задачу совсем иного рода, не требующую абстрактных размышлений; я не знал, следует ли вонзить меч в его ребра, но в следующие несколько секунд разобрался с этим, решив не особо медлить.

Скованные пленники наблюдали за схваткой в напряженном молчании; ни звука не раздавалось в помещении, кроме звона наших сталкивающихся мечей, шороха босых ног по полу да пары слов, которые мы процедили сквозь стиснутые зубы, продолжая смертельную дуэль.

Но как только тело моего противника рухнуло недвижной массой на пол, одна из пленниц предостерегающе закричала:

– Сзади! Сзади! Обернись!

Я развернулся на пятках при первом звуке ее пронзительного голоса и тут же очутился лицом к лицу с мужчиной, принадлежавшим к той же расе, что и поверженный враг.

Этот тип тихонько выскользнул из темного коридора и уже замахивался мечом, когда я его увидел. Тарс Таркас куда-то исчез, а потайная стенная панель, сквозь которую я вошел, была закрыта.

Как мне хотелось, чтобы зеленый воин сейчас очутился рядом! Я почти непрерывно сражался уже много часов; мне пришлось пройти через такие испытания и преграды, которые могли полностью истощить человека, и при всем этом я не ел и не спал почти сутки.

Я был изнурен и впервые за многие годы усомнился в своей способности справиться с противником, но мне ничего не оставалось, кроме как схватиться с ним и действовать с равной яростью и энергией, потому что выход у меня был один: свалить врага с ног стремительной атакой… Выиграть продолжительную изматывающую битву я бы не смог.

Но у этого парня явно было другое на уме, потому что он отступал и отступал, парируя мои удары, пока я уже почти не падал от усталости, пытаясь с ним разделаться.

Он был еще более искусным бойцом (если такое возможно), чем мой предыдущий противник, и я должен признать, что он изрядно меня загонял… а под конец едва не прикончил.

Я ощущал все нараставшую слабость, пошатываясь и едва не засыпая на ходу, все плыло у меня перед глазами, а мой соперник тем временем предпринял весьма удачный ход, едва не лишив меня жизни.

Он занял позицию, при которой я стоял спиной к трупу его товарища, а потом стремительно бросился на меня. Я был вынужден попятиться – и, споткнувшись об убитого, грохнулся назад.

Моя голова ударилась об пол с громким стуком, и только благодаря этому я остался в живых, потому что от удара прояснились мои мозги и ожил боевой дух: в тот момент я готов был разорвать своего врага голыми руками и, уверен, попытался бы это сделать, если бы моя правая ладонь не наткнулась на холодный металл.

Любой человек, хоть простой гражданин, хоть воин, мгновенно узнает орудие своего труда, коснувшись его, так что мне не нужно было смотреть туда или раздумывать, я и так знал: под рукой у меня пистолет убитого, лежащий там, где он упал после моего удара; и это оружие оказалось теперь в моем распоряжении.

Парень, чья хитрая уловка сбила меня с ног, уже наклонялся надо мной, и его сверкающий меч стремился к моей груди, а с его губ срывался тот самый жестокий издевательский смех, который я слышал в зале Тайны.

Так он и умер, искривив рот в гримасе злого смеха, когда пуля из пистолета его товарища вонзилась ему в сердце.

Его тело, повинуясь импульсу движения, рухнуло на меня. Рукоять его меча, должно быть, стукнула меня по голове, потому что я в ту же секунду потерял сознание.


IV
Тувия

Шум борьбы вернул меня к реальности. Первое мгновение я не мог сообразить, где нахожусь и что за звуки слышу. Но потом за глухой стеной, у которой я лежал, мой слух различил топот ног, рычание зверей, звяканье металла и чье-то тяжелое дыхание.

Поднявшись кое-как на ноги, я быстро оглядел помещение, в котором недавно встретил весьма «теплый» прием. Пленники и дикие звери оставались в цепях у противоположной стены и смотрели на меня с любопытством, злобой, удивлением и надеждой.

Последнее чувство было откровенно написано на красивом и умном лице краснокожей марсианки, чей предостерегающий крик спас мне жизнь.

Она принадлежала к типичным представителям великолепной расы, имеющим большое сходство с теми из землян, которых можно назвать божественно прекрасными, – конечно, если не считать медно-красного оттенка кожи у марсиан. На девушке не было украшений, так что я не мог определить ее прежнее общественное положение, впрочем сейчас она, очевидно, была либо пленницей, либо рабыней.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем звуки, доносившиеся из-за стены, окончательно пробудили мое сознание, и вдруг я понял, что там отчаянно сражается со зверями или с людьми Тарс Таркас.

Издав ободряющий крик, я всем весом навалился на потайную дверь, но она не поддалась. Тогда я принялся лихорадочно искать скрытую панель или замок, однако поиски были тщетными, и я уже хотел врубиться длинным мечом в золотую стену, но тут меня окликнула молодая пленница:

– Побереги меч, о могучий воин, он тебе понадобится для других целей… незачем разбивать его о бесчувственный металл, ведь тому, кто знает секрет, достаточно легкого касания пальца.

– И тебе этот секрет известен? – спросил я.

– Да. Освободи меня, и я открою тебе вход в палату ужаса, если желаешь. Ключи от моих оков – на первом убитом тобой враге. Но зачем тебе снова сталкиваться с дикими банхами или другими хищниками в той ужасной ловушке?

– Затем, что мой друг сражается там с ними в одиночку, – ответил я и стал спешно обшаривать труп обитателя этого мрачного зала.

Ключей на большом кольце оказалось много, но марсианская дева быстро вытащила тот, который отпер большой замок на ее поясе, и, освободившись, побежала к потайной панели.

Там она снова выбрала один ключ из связки. На этот раз он был длинным и тонким, похожим на иглу, и она вставила его в почти невидимое отверстие в стене. Дверь тут же повернулась вокруг оси, а соединенная с ней секция пола, на которой я стоял, вынесла меня в зал, где сражался Тарс Таркас.

Огромный таркианин забился в угол, а его окружили с полдюжины огромных монстров, припавших на задние лапы и ждущих возможности прыгнуть. Покрытые кровью головы и плечи объясняли их осторожность – перед ними летал меч зеленого воина, яростно отбивавший все попытки атак. Острые когти и крепкие клыки уже изодрали в клочья руки, ноги и грудь Тарса Таркаса. Мой друг сильно ослабел от потери крови, и я усомнился в том, что он вообще удержался бы на ногах, если бы не стена за его спиной. Но с прежним упорством и стойкостью он противостоял своим лютым и неутомимым врагам, являя собой воплощение древней поговорки его народа: «Оставь таркианину голову и одну руку, и он все равно сможет победить».

Когда он заметил меня, по его губам скользнула мрачная улыбка, но означала ли она облегчение или просто веселье при виде моего собственного окровавленного тела, не знаю.

Я уже готов был вмешаться в схватку с острым длинным мечом в руке и вдруг почувствовал мягкое прикосновение к своему плечу. Обернувшись, я с удивлением обнаружил, что молодая женщина вышла следом за мной в зал.

– Погоди, – шепнула она, – предоставь их мне.

И, отодвинув меня в сторону, она приблизилась, безоружная и беззащитная, к рычащим банхам.

Подойдя к ним совсем близко, она произнесла какое-то слово – негромко, но властно. Огромные твари сразу же развернулись к ней, и я уже ожидал, что они разорвут ее в клочья прежде, чем к ней подоспеет помощь, – но они вместо того легли к ее ногам, как щенки, ждущие заслуженной порки. Девушка снова заговорила с ними, но так тихо, что я не мог разобрать ни слова, а потом направилась к противоположному концу зала, и шесть могучих чудовищ потащились следом за ней. Она пропустила их одного за другим через потайную дверь в соседний зал, и, когда последний банх исчез с глаз, а мы изумленно таращились на нашу спасительницу, она повернулась и улыбнулась нам, а потом и сама вышла следом за зверями, оставив нас одних.

Какое-то время мы оба молчали. Потом Тарс Таркас сказал:

– Я слышал шум схватки за стеной, но не боялся за тебя, Джон Картер, пока не услышал выстрел. Знаю, нет на всем Барсуме человека, который дрался бы с тобой на клинках и остался жив, но выстрел лишил меня надежды, потому что я знал: у тебя огнестрельного оружия нет. Расскажи, что случилось.

Я выполнил его просьбу, а потом мы вместе стали изучать потайной ход, что помог мне сюда войти, – он был напротив двери, за которой исчезла девушка со своими яростными компаньонами.

К нашему разочарованию, подвижная панель не откликнулась на наши усилия. И снова мы ощутили, как тает надежда найти выход во внешний мир.

И все же тот факт, что пленников надежно приковали к стене, говорил о возможности бегства от тех жутких тварей, которые населяли это неописуемое место.

Мы снова и снова пытались открыть то одну, то другую дверь в разных концах зала, однако ничего у нас не получалось.

Когда надежда почти угасла, одна из вращающихся плоскостей бесшумно повернулась, и та молодая женщина, что увела банхов, снова предстала перед нами.

– Кто вы такие? – спросила она. – Зачем вы здесь и почему так безрассудно пытаетесь бежать из долины Дор, от смерти, которую сами выбрали?

– Я не выбирал смерть, милая девушка, – ответил я. – Я вообще не с Барсума и вовсе не собирался добровольно отправляться по реке Исс. А мой друг – джеддак Тарка, и, хотя он еще не высказал желания вернуться в мир живых, я забираю его обратно, потому что сюда его завела обычная ложь. Я из другого мира. Я Джон Картер, принц дома Тардоса Морса, джеддака Гелиума. Возможно, в эту дьявольскую обитель случайно доходили слухи обо мне.

Женщина улыбнулась.

– Да, – кивнула она, – здесь известно все, что происходит в мире. Я слыхала о тебе много лет назад. Ферны давно гадали, куда ты мог подеваться, – в паломничество ты не отправлялся, а на Барсуме тебя искали, но не нашли.

– Расскажи мне, – попросил я, – кто ты такая и почему в плену, хотя повелеваешь свирепыми тварями и обладаешь особыми знаниями. Разве подобное могущество может быть у пленницы или рабыни?

– Тем не менее это так, – ответила она. – Пятнадцать лет я провела в рабстве в этом ужасном месте, а теперь надоела своим хозяевам, и они стали бояться меня, поскольку мне ведомы их тайны. Поэтому недавно меня приговорили к ужасной смерти.

Она содрогнулась всем телом.

– К какой смерти? – спросил я.

– Священные ферны питаются человеческой плотью, – пояснила женщина. – Но они едят лишь те тела, что высосаны травяными людьми… плоть, избавленную от грязной живой крови. Вот к такому жестокому концу меня и приговорили. И я должна была умереть через несколько часов, если бы ваше вторжение не нарушило их планы.

– Значит, вот эти двое, что пали от тяжелой руки Джона Картера, и есть священные ферны? – спросил я.

– О нет. Те, кого ты уложил, всего лишь младшие ферны, но они принадлежат к тому же омерзительному жестокому племени. А священные ферны пребывают на склонах этих мрачных гор, они взирают на широкий мир, где выбирают себе жертв и заложников. Сложнейшие лабиринты соединяют эти пещеры с роскошными дворцами священных фернов, по ним проходят младшие ферны, у которых много обязанностей, а также толпы рабов, и пленники, и дикие звери – в общем, все обитатели этого мира, лишенного солнца. И в этих обширных запутанных переходах и бесчисленных подземельях живут мужчины, женщины и животные – они родились в этом отвратительном царстве тьмы, их глаза никогда не видели дневного света… и никогда не увидят. Пленников держат здесь, чтобы они выполняли приказания расы фернов и обеспечивали им развлечения и пропитание. Время от времени какой-нибудь несчастный паломник, добравшийся по реке Исс до тихого моря, умудряется сбежать от травяных людей и больших белых обезьян, что охраняют храм Иссу, – и попадает прямиком в безжалостные когти фернов или, как в моем злосчастном случае, на него падает взгляд священного ферна, который ненароком вышел на балкон над рекой, там, где она исторгается из чрева гор и сквозь Золотые утесы направляется в затерянное море Корус. Все, кто приходит в долину Дор, становятся законной добычей травяных людей и обезьян, а их оружие и украшения отдают фернам, но если кто-то сбегает от жутких обитателей долины хотя бы на несколько часов – ферны могут заявить на него свои права. Бывает и так, что священный ферн увидит жертву, которой ему захочется обладать, и тогда ему плевать на притязания неразумных тварей, он забирает свое любыми средствами, если не может получить это честно. Говорят, что порой среди барсумиан, павших жертвой предрассудков, находился тот, кто сбегал от многочисленных врагов; они караулят путников у выхода реки Исс из подземного тоннеля протяженностью тысячу миль и гонятся за ними. Кому-то удавалось добраться до храма Иссу, но какая судьба ожидала его там, не знает никто, даже священные ферны, поскольку входящие под золотые своды храма пропадали бесследно. Тайна этих стен никому не известна испокон веков. Для фернов храм Иссу означает то же самое, что для людей из внешнего мира – долина Дор. Ферны считают его местом вечного покоя, тишины и счастья, куда они попадут после кончины, – там они веки вечные будут наслаждаться плотскими утехами, к которым сильно привязана эта раса титанов ума и пигмеев морали.

– В общем, как я понял, храм Иссу – это рай внутри рая, – сказал я. – Что ж, будем надеяться, что там с фернами обойдутся так же, как они здесь обходятся с другими.

– Кто знает? – чуть слышно произнесла девушка.

– Значит, по твоим словам, ферны смертны, как и мы; однако я нередко слышал, как люди Барсума говорят о них с крайним почтением и благоговением, точно о самих богах.

– Ферны смертны, – ответила девушка. – Они умирают по тем же причинам, по каким можем умереть ты и я; а те, кто прожил отведенную ему тысячу лет, по обычаю отправляются дорогой счастья, через длинный тоннель к храму Иссу. Те же, кого постигла преждевременная кончина, предположительно проводят оставшиеся им годы в облике травяного человека, именно поэтому ферны считают травоедов священными, они твердо верят, что каждый из этих чудовищных уродов прежде был их соплеменником.

– А если травяной человек умрет? – спросил я.

– Если он погибнет раньше, чем доживет до тысячелетнего срока, что отмерен бессмертному разуму переселившегося в травоеда ферна, то душа переходит в большую белую обезьяну, но если и обезьяну в одночасье настигнет злой рок, то душа навеки потеряется в телах мерзких скользких силианов. Тысячи этих существ кишат в молчаливом море и выползают на берег под блуждающими лунами, заполняя долину Дор после заката.

– Ну, значит, мы сегодня отправили нескольких фернов к силианам, – со смехом произнес Тарс Таркас.

– И потому вы умрете ужасной смертью, когда придет час, – сказала девушка. – А он придет… ускользнуть вам не удастся.

– Но кое-кто ведь сбежал несколько веков назад, – напомнил ей я. – А то, что случилось однажды, вполне может повториться.

– Нет смысла даже и пытаться, – безнадежным тоном бросила она.

– Но мы все-таки попробуем, – воскликнул я, – и ты пойдешь с нами, если пожелаешь.

– Чтобы меня потом казнил собственный народ, а память обо мне запятнала бы бесчестьем моих родных и все племя? Принцу дома Тардоса Морса следовало бы подумать, прежде чем предлагать такое.

Тарс Таркас слушал нас молча, но я почувствовал на себе его взгляд и понял, что он ждет моего ответа, как подсудимый – решения присяжных.

Совет, который я дал девушке, мог изменить и нашу собственную судьбу, если бы мы приняли его как руководство к действию. Был и другой вариант: покориться древним суевериям, которые повелевали нам остаться здесь и принять неизбежную гибель в самом ужасном, жестоком и чудовищном виде.

– Мы вправе сбежать, если у нас это получится, – сказал я. – Наше нравственное чувство не будет оскорблено в случае успеха, потому что мы знаем теперь: сказочная жизнь в мире и любви в благословенной долине Дор – всего лишь грязный обман. Мы поняли, что ничего святого здесь нет, а священные ферны вовсе не священны – это раса бессердечных мучителей, которые понятия не имеют о реальной жизни. И мы не только вправе предпринять все усилия для побега… Наш истинный долг – рассказать правду, иначе народы Барсума будут обречены на пытки и муки. Надо вернуться и избавить людей от страданий. Вероятно, сначала нам не поверят, но я вам обещаю: в будущем, как бы ни были барсумиане привязаны к своему глупому суеверию, они поймут, где истина, а где ложь. Более того, если мы упустим этот шанс, нас когда-нибудь назовут последними трусами. К тому же свидетельства нескольких человек должны вызвать доверие у наших соплеменников; по крайней мере, в качестве компромисса они могут снарядить экспедицию для исследования этой мерзкой насмешки над самим понятием рая.

Марсианка и зеленый воин несколько мгновений стояли молча. Наконец девушка нарушила паузу.

– Подобные рассуждения никогда не приходили мне в голову, – сказала она. – Действительно, я рада тысячу раз отдать жизнь, чтобы спасти хоть одну живую душу от страшной судьбы в этом безжалостном мире. Да, ты прав, и я пойду с тобой, куда бы ни завела нас дорога. Правда, сомневаюсь, что мы вырвемся на свободу.

Я повернулся и вопросительно посмотрел на таркианина.

– К воротам храма Иссу или на дно Коруса, – заговорил зеленый воин, – к снегам севера или снегам юга, Тарс Таркас последует туда, куда поведет Джон Картер. Я все сказал.

– Тогда пошли! – воскликнул я. – Мы должны поспешить, нельзя более оставаться взаперти в сердце этой горы, в четырех стенах зала смерти.

– Идем, – откликнулась девушка, – но не обманывайся, во владениях фернов найдутся места и похуже.

С этими словами она повернула потайную панель, отделявшую нас от соседнего помещения, где находились другие пленники.

Там томились в оковах десять красных марсиан, мужчин и женщин, и, когда мы вкратце объяснили им наш план, они решили присоединиться к нам. Было очевидно, что узников терзают дурные предчувствия, – по их мнению, они испытывали судьбу, нарушая древние устои. Удивительно, ведь каждый из них прошел через жестокие испытания и убедился в лживости своей веры.

Тувия, та девушка, которую я освободил первой, вскоре сняла цепи с остальных. Мы с Тарсом Таркасом забрали оружие убитых фернов – мечи, кинжалы и два пистолета того удивительного смертоносного образца, что производили краснокожие марсиане.

Мы распределили оружие между нашими новыми спутниками, отдав огнестрельное двум женщинам; одной из них была Тувия.

Именно Тувия стала нашей проводницей, и мы быстро, но осторожно зашагали по лабиринту, пересекали большие залы, высеченные в сплошной породе, поднимались по пологим ходам, время от времени прятались в темных боковых коридорах, заслышав приближающиеся шаги.

Нашей целью, как пояснила Тувия, являлось дальнее хранилище, где можно было заполучить много оружия и снаряжения. Оттуда она собиралась повести нас к вершине горы, где нам понадобятся и сноровка, и боевое искусство, чтобы пробить себе дорогу из крепости священных фернов во внешний мир.

– И даже тогда, о принц, – воскликнула она, – длинная рука священных фернов сможет дотянуться до нас. Возмездие настигает все народы Барсума. Тайные храмы фернов спрятаны в сердце каждой общины. Весть о нашем побеге полетит впереди нас, и прежде, чем мы загрязним воздух какой-либо местности своим нечестивым дыханием, смерть усмехнется нам в лицо.

Примерно с час наш отряд шел без помех, и Тувия как раз шепнула мне, что мы приближаемся к первому пункту нашего маршрута, когда в одном из огромных подземных залов мы наткнулись на какого-то человека, явно ферна.

На нем, кроме обычных кожаных перевязей и драгоценных украшений, был головной убор в виде широкого золотого обруча, и в самом его центре, на лбу, красовался огромный камень, точная копия того, какой я видел на груди маленького старика на атмосферной фабрике двадцать лет назад.

Это была одна из главных реликвий Барсума. Насколько известно, на планете существовало всего два таких камня, их носили, в знак своего ранга и положения, два старика – они следили за работой огромных моторов, накачивавших искусственную атмосферу во все части Марса из специальных резервуаров. Я узнал тайну мощных дверей атмосферной фабрики благодаря своей способности читать чужие мысли, и именно это спасло от немедленной гибели целый мир.

Камень на обруче ферна, стоявшего перед нами, был примерно такого же размера, как тот, что я видел прежде; пожалуй, в диаметре он достигал дюйма. Камень испускал девять отчетливых лучей разного цвета; семь принадлежали к солнечному спектру, а два были неведомы на Земле, но их невиданная красота поражала.

Когда ферн увидел нас, его глаза превратились в две злобные щелки.

– Стоп! – воскликнул он. – Что все это значит, Тувия?

Вместо ответа девушка вскинула пистолет и выстрелила в него в упор. Ферн без звука свалился замертво.

– Тварь! – прошипела Тувия. – Наконец-то я отомщена, после всех этих лет!

Потом марсианка повернулась ко мне, явно собираясь что-то объяснить, но вдруг ее глаза расширились и она с негромким вскриком шагнула ко мне.

– О принц! – заговорила она. – Судьба явно благоволит нам! Нас, конечно, ждут трудности, но благодаря поверженному злодею мы сможем пробиться во внешний мир. Ты разве не заметил своего сходства с этим священным ферном?

Тот человек чертами лица и глазами вправду сильно походил на меня, но его волосы были пышными и светлыми, как и у фернов, которых я убил, а мои – черными и коротко подстриженными.

– И что с того? – спросил я Тувию. – Или ты хочешь, чтобы я, брюнет, изображал этого желтоволосого жреца адского культа?

Тувия улыбнулась и вместо ответа подошла к телу убитого человека; опустившись рядом с ним на колени, она отложила в сторону золотой обруч, а потом, к моему крайнему изумлению, одним движением сняла с трупа скальп.

Поднявшись на ноги, она вернулась ко мне и надела на мою голову это светло-желтое подобие парика, а потом увенчала меня золотым обручем с великолепным камнем.

– А теперь надень его ремни, принц, – сказала она, – и ты сможешь где угодно в царстве фернов сойти за Сатора Трога, священного ферна Десятого цикла, самого могущественного из всех.

Наклонившись к убитому, чтобы снять с него кожаные перевязи, я увидел, что на его голове нет ни волоска и его череп гол, как яйцо.

– Они все такие, с самого рождения, – пояснила Тувия, заметив мое удивление. – Та раса, от которой они происходят, обладала роскошными золотыми волосами, но уже многие века их потомки совершенно лысые. Однако они обязательно носят парики, и он стал такой неотъемлемой частью их облика, что появиться на публике без него для ферна означает ужасное бесчестье.

Еще через миг я уже был увешан украшениями священного ферна.

По просьбе Тувии двое освобожденных нами пленников подняли тело мертвого ферна и, положив его себе на плечи, понесли дальше. Мы продолжили путь к хранилищу и добрались туда без происшествий.

Тувия захватила с собой ключи, взятые у мертвого надзирателя в тюремном подвале, и потому мы сразу очутились на оружейном складе и снарядились как следует.

К тому времени я уже настолько устал, что просто не мог идти дальше, поэтому лег на пол, предложив Тарсу Таркасу сделать то же самое и приказав двум бывшим пленникам стоять на страже.

Тут же я провалился в сон.


V
Путь риска

Как долго я спал на полу оружейного склада, не знаю, – должно быть, много часов.

Меня разбудили тревожные крики, и я, с трудом открыв глаза и приладив парик на голове, едва успел толком осознать, где нахожусь, как раздались выстрелы, прогремевшие в подземных коридорах и породившие оглушительное эхо.

Я вскочил на ноги. С десяток младших фернов появились в больших дверях напротив входа, через который мы вошли на склад. Передо мной лежали тела моих спутников, кроме Тувии и Тарса Таркаса. Они, как и я, спали на полу и потому избежали первого залпа.

Как только я поднялся, ферны опустили свои страшные винтовки, и на их лицах я увидел смешанные чувства досады, ужаса и тревоги.

Я тут же воспользовался случаем.

– Что все это значит? – закричал я гневным голосом. – Неужели Сатора Трога собираются убить его собственные вассалы?

– Сжалься, о мастер Десятого цикла! – воскликнул один из пришедших, в то время как остальные попятились к двери, словно пытаясь исподтишка исчезнуть с глаз могущественного.

– Спроси, зачем они сюда пришли, – шепнула стоявшая рядом со мной Тувия.

– Что вы тут делаете? – воскликнул я.

– Как минимум двое из внешнего мира проникли в наши владения. Мы их искали по приказу Отца фернов. Один белокожий, с черными волосами, а второй – огромный зеленый воин…

Тут говоривший с подозрением посмотрел на Тарса Таркаса.

– Вот один из них, – промолвила Тувия, показывая на таркианина. – И если вы посмотрите на того, что лежит на полу, вы узнаете второго. Сатору Трогу и его жалким рабам пришлось сделать то, чего не сумели младшие ферны стражи, – мы покончили с одним и взяли в плен другого; за это Сатор Трог даровал нам свободу. А вы по своей глупости явились сюда и застрелили всех, кроме меня, и, похоже, собирались убить самого великого мастера!

Пришедшие выглядели чрезвычайно напуганными.

– Может, им лучше отнести тела к травяным людям, а потом вернуться в свои жилища, о Великий? – спросила меня Тувия.

– Да. Делайте так, как она предлагает, – сказал я.

Когда ферны поднимали тела, я заметил, что тот, который наклонился над настоящим Сатором Трогом, внимательно всмотрелся в его лицо, а потом осторожно, тайком покосился на меня.

Я мог бы поклясться, что он заподозрил правду, но, поскольку это была лишь догадка, он не осмелился ее высказать, о чем свидетельствовало его молчание.

А потом, когда тело выносили из комнаты, ферн снова быстро, но внимательно оглянулся, и тут же его взгляд уперся в лысую блестящую голову мертвеца. Я еще раз мельком увидел его профиль… на губах жреца играла зловещая победоносная улыбка.

В комнате остались лишь я, Тарс Таркас и Тувия. Яростное нападение фернов лишило нас товарищей, а тех – даже того слабого шанса на свободу, который у них был.

Как только последний член мрачной процессии удалился, девушка поторопила нас, требуя двигаться дальше.

Она тоже заметила сомнения ферна, что уносил прочь Сатора Трога.

– Его поведение ничего хорошего не сулит, о принц! – сказала она. – Даже если тот человек не осмелился обвинить тебя, он может потребовать более тщательного осмотра тела, а это, принц, окажется для нас воистину фатальным.

Я лишь пожал плечами. Похоже, в нашем положении любое событие могло завершиться смертью. Я отдохнул, но все еще испытывал слабость от потери крови. Мои раны болели. Однако медицинской помощи ожидать явно не приходилось. Как я жаждал тех почти волшебных средств, тех мазей и примочек, что имелись у зеленых марсианок! Они за час привели бы меня в полный порядок.

Я был весьма озадачен. Мне никогда не доводилось испытывать такой безнадежности перед лицом опасности. Но меня отвлекли от мрачных мыслей длинные светлые локоны парика, упавшие мне на глаза под дуновением сквозняка.

Может, путь к свободе все еще открыт? Вдруг мы успеем сбежать, пока не поднимется всеобщая тревога? По крайней мере, стоило поторопиться.

– Что будет делать тот парень, Тувия? – спросил я. – Сколько времени пройдет, прежде чем они погонятся за нами?

– Он отправится прямиком к Отцу фернов, старому Матаи Шангу. Может, ему придется ждать аудиенции, но поскольку он занимает высокое положение среди младших фернов – должность ториана, то ожидание не затянется. Отец фернов выслушает его историю, и если поверит ей, то еще через час ты увидишь, как все галереи, коридоры, залы и сады заполонят поисковые группы.

– Тогда у нас всего час. Каков самый короткий путь из этой преисподней?

– Сначала на вершину горы, принц, – ответила Тувия, – а потом через сады к внутренним дворам. Оттуда дорога пойдет через храмы фернов во внешние дворы. Потом крепостной вал… О принц, наш план безнадежен! Десять тысяч воинов не смогли бы вырваться на свободу из этого ужасного места. С глубокой древности ферны понемногу, камень за камнем, усиливали свою оборону. Множество неодолимых крепостных валов проходит по склонам гор Оц. А в храмах, что лежат внутри укреплений, всегда наготове миллион воинов. Дворы и сады полны рабов, женщин и детей. Никто и камешек не может бросить незаметно.

– Но если другого пути нет, Тувия, то какой смысл раздумывать сейчас о трудностях? Мы должны противостоять им.

– Ночью шансов было бы немножко больше, но даже тогда крепостные валы хорошо охраняются, пожалуй, даже лучше, чем днем. Правда, за пределами жилищ, в садах и дворах, кажется, сторожат не так строго…

– А который час? – спросил я.

– Была полночь, когда ты освободил меня от цепей, – сказала Тувия. – Через два часа мы добрались до оружейного склада. Потом ты проспал четырнадцать часов. Сейчас солнце должно садиться. Идем, отыщем какое-нибудь окно в стене и проверим.

С этими словами она снова повела нас извилистыми коридорами, и за крутым поворотом мы увидели широкое отверстие в стене, выходившее на долину Дор.

Справа огромный красный шар солнца опускался к западному хребту гор. Немного ниже нас стоял на страже на своем балконе священный ферн. Он плотно завернулся в алый чиновничий плащ в ожидании холода, который после заката наступает мгновенно. Атмосфера Марса так разрежена, что вбирает в себя очень мало солнечного тепла. В течение дня здесь всегда чрезвычайно жарко, а ночами слишком холодно. Все не так, как на Земле. На Марсе совсем нет сумерек. Когда огромное дневное светило скрывается за горизонтом, эффект такой же, как если бы вдруг выключили лампу. Только что сиял свет, и внезапно вы погружаетесь в непроглядную тьму. А потом выходят луны, таинственные, волшебные луны Марса, проносящиеся над поверхностью планеты, как стремительные чудовищные метеоры.

Заходившее солнце ярко освещало восточный берег Коруса, алую траву, гигантский лес. Под деревьями мы видели пасшиеся стада травяных людей. Взрослые стояли на задних лапах, опираясь на мощные хвосты, и их клыки остригали все листья и ветки, до каких только они могли дотянуться. Только теперь я понял, почему деревья выглядели аккуратно подстриженными, – ведь именно это привело меня к первоначальной ошибке, когда я во второй раз открыл глаза на Марсе и решил, что нахожусь в цивилизованном месте.

Осматривая окрестности, мы не забывали и о реке Исс, которая внизу вырывалась из-под скал. Вскоре оттуда показалось каноэ, где сидели потерянные души из внешнего мира – должно быть, с дюжину. И все они были цивилизованными и культурными представителями расы краснокожих людей, доминирующей на Марсе.

Взгляд герольда, стоявшего на балконе, тоже упал на них. Он вскинул голову и, наклонившись над низкими перилами, издал пронзительный вопль, зловещий вой, призывавший демонов этого дьявольского уголка атаковать.

На секунду свирепые твари насторожили уши, а потом огромными неровными прыжками ринулись из-под деревьев к реке.

Люди уже вышли на берег и стояли на красной траве, когда перед ними возникло чудовищное стадо. Сопротивление было недолгим. А затем наступило молчание. Огромные омерзительные твари навалились на тела своих жертв и впились жадными ртами в живую плоть, высасывая кровь.

Я отвернулся в отвращении.

– Они свое дело закончат быстро, – сказала Тувия. – Как только травяные люди осушат артерии, тела сожрут белые обезьяны. Вон, смотрите, они уже идут.

Я посмотрел в ту сторону, куда показывала девушка, и увидел с десяток громадных белых монстров, мчавшихся через долину к речному берегу. Солнце село, и темнота, почти ощутимая, окутала нас.

Тувия не стала терять времени и повела нас по коридору, который поворачивал так и эдак, но шел сквозь гору к ее склону. Выход был примерно в тысяче футов над тем местом, где мы только что стояли.

Дважды нам преграждали путь огромные банхи, свободно бродившие по коридорам, но каждый раз Тувия негромко произносила команду, и звери, скалясь, уходили.

– Если ты избавишь нас от других препятствий так же легко, как справляешься с этими бешеными тварями, что нам может помешать? – с улыбкой сказал я девушке. – Как ты это делаешь?

Она засмеялась, потом передернула плечами.

– Я толком и не знаю, – ответила она. – Когда я впервые очутилась здесь, я разозлила Сатора Трога, поскольку отвергла его. Он приказал бросить меня в яму во внутренних садах. Там сидело множество банхов. В своей стране я привыкла отдавать приказы. И что-то в моем голосе заставило зверей отступить, когда они пытались напасть на меня. И вместо того чтобы разорвать меня в клочья, как решил мастер Десятого цикла, они легли у моих ног. Сатор Трог и его дружки так развеселились при виде этого зрелища, что оставили меня в живых, чтобы я дрессировала тварей и управлялась с ними.

Я всех банхов знаю теперь по кличкам. Их много здесь, на нижних уровнях. Они падальщики. Пленники часто умирают в цепях, и банхи решают проблему очистки, по крайней мере в этом отношении. В садах и храмах наверху чудовищ содержат в ямах. Ферны боятся их. Именно из-за банхов они редко решаются спускаться вниз, разве что по обязанности.

При ее словах мне в голову пришла идея:

– А почему бы нам не взять с собой несколько банхов, чтобы они свободно вышли наверх?

Тувия засмеялась.

– Да, уверена, они бы отвлекли общее внимание от нас, – сказала она.

Девушка тут же издала низкий призывный звук, похожий на мурлыканье. И продолжала мурлыкать, пока мы петляли по лабиринтам подземных переходов и залов.

Вскоре за нашими спинами послышался негромкий топот мягких лап, и когда я обернулся, то увидел пару огромных зеленых глаз, светившихся в темноте. Из бокового тоннеля к нам крадучись приближалось большое животное.

Низкий рык и сердитое ворчанье доносились со всех сторон, и мы прибавляли шагу по мере того, как свирепые твари одна за другой откликались на призыв своей хозяйки.

Когда банхи подходили, Тувия каждому говорила какое-то слово. И они, как хорошо обученные терьеры, топали по коридорам следом за нами, но я невольно замечал и выступавшую на их губах пену, и голодное выражение глаз, следивших за мной и Тарсом Таркасом.

Вскоре вокруг нас собралась примерно полусотня зверей. Двое шли рядом с Тувией по сторонам, как могли бы идти стражи. Скользкие бока других банхов то и дело касались моих обнаженных ног. Это было странное ощущение и странное переживание: бесшумные шаги босых ступней и мягких лап, золотые стены, испещренные драгоценными камнями, тусклый свет крохотных радиевых ламп, подвешенных под потолком на значительном расстоянии друг от друга… Могучий зеленый воин, возвышавшийся над нами, я сам, увенчанный бесценной диадемой священного ферна… а во главе процессии – прекрасная девушка Тувия.

Не скоро я забуду такое.

Наконец мы подошли к огромному залу, освещенному ярче, чем коридоры. Тувия остановила нас. Она тихонько подкралась к входу и заглянула внутрь. Потом махнула нам рукой, предлагая следовать за ней.

Здесь было полно странных обитателей подземного мира; мы увидели коллекцию метисов всех видов и мастей, отпрысков пленников из внешнего мира, красных и зеленых марсиан и белой расы фернов.

Постоянное пребывание под землей сделало их уродами. Эти несчастные скорее походили на мертвых, нежели на живых существ. Многие были деформированы, искалечены, а большинство, как пояснила Тувия, – слепы.

Они лежали на полу, сбившись в кучи, иногда облизывая друг друга, и мне это сразу напомнило гротескные иллюстрации к «Аду» Данте… Можно ли найти лучшее сравнение? Разве это не был настоящий ад, населенный потерянными душами, навеки проклятыми и лишенными надежды?

Мы осторожно пробирались между ними, и огромные банхи с голодным видом принюхивались к жертвам, столь соблазнительным в своей беспомощности.

Потом мы еще несколько раз прошли мимо таких же залов, битком набитых разными существами, и дважды нам пришлось пересекать подобные узилища. Везде мы видели закованных в цепи пленников и несчастных животных.

– Почему нам не встретилось по пути ни одного ферна? – спросил я Тувию.

– Они редко выходят в подземный мир ночами, потому что в темных коридорах бродят банхи в поисках добычи. Ферны боятся этих свирепых обитателей жестокого и беспросветного мира, которых сами же вырастили и позволили жить у себя под ногами. Да и пленники иногда бросаются на них и убивают. Ферн никогда не может предвидеть, откуда убийца прыгнет ему на спину. Но днем все иначе. Коридоры и залы патрулируются стражами, туда-сюда снуют храмовые рабы, их посылают в нижние зернохранилища и на склады. Все оживает. Ты этого не видел, потому что я вас вела не по людным местам, а окружной дорогой, по коридорам, которыми редко пользуются. Но все равно мы можем где-нибудь встретить ферна. Они иногда по какой-то необходимости забредают сюда после захода солнца. Так что приходится проявлять осторожность.

Но мы добрались до верхних галерей незамеченными, и вскоре Тувия остановила нас у начала короткого крутого подъема.

– Над нами, – сказала она, – находится дверь, которая открывается во внутренние сады. Что ж, сюда я вас привела. Но дальше на протяжении четырех миль до внешнего вала нас поджидают бесчисленные опасности. Патрульные отряды осматривают храмы, сады… Каждый дюйм крепостного вала также охраняется.

Я совершенно не понимал, зачем нужно огромное количество вооруженных воинов в месте, окруженном такими тайнами и суевериями, что ни единая душа на всем Барсуме просто не осмелилась бы к нему приблизиться, даже если бы и знала его точное местоположение. Я спросил об этом Тувию, интересуясь, каких врагов могут бояться ферны в своей неприступной крепости.

Мы уже подошли к двери, и Тувия протянула к ней руку.

– Они боятся черных пиратов Барсума, о принц, – ответила мне девушка, – да хранят нас от них наши предки.

Дверь распахнулась – запах зелени хлынул мне в нос, прохладный ночной воздух коснулся моего лица. Огромные банхи, почуяв незнакомые запахи, вдруг ринулись мимо нас вперед с низким гортанным рыком и разбежались по саду под зловещим светом ближней луны.

Внезапно на крыше храма раздался громкий крик; это был сигнал тревоги, который передавался от поста к посту с востока на запад; он звенел над храмами, садами и укреплениями, пока не затих вдали.

Длинный меч огромного таркианина в секунду был извлечен из ножен. Тувия, дрожа, прижалась ко мне.


VI
Черные пираты Барсума

– Что случилось? – спросил я девушку.

Вместо ответа она показала на небо.

Я поднял голову и высоко над нами увидел темные пятна, скользившие высоко над храмом, двором и садом. Почти в то же мгновение на этих странных объектах вспыхнул свет. Потом раздался грохот ружейных выстрелов, и ответные вспышки засверкали на крышах и стенах.

– Принц, это черные пираты Барсума! – воскликнула Тувия.

Воздушные суда мародеров описывали большие круги, спускаясь все ниже и ниже над оборонявшейся крепостью фернов.

Храмовая стража давала залп за залпом; снаряды прорезали воздух, устремляясь к темным челнокам.

Когда пираты опустились ниже, солдаты-ферны выскочили из храмов в сады и дворы. При виде их два десятка пиратских кораблей ринулись в нашу сторону.

Ферны стреляли в них сквозь щиты, прикрепленные к винтовкам, но черные воздушные суда приближались. В большинстве своем они были маленькими, рассчитанными на двух-трех человек. А более крупные корабли держались высоко и бросали на храмы бомбы.

Наконец пираты, находившиеся ближе к нам, разом атаковали врагов, явно следуя общей команде.

Не дожидаясь, пока челноки коснутся земли, управлявшие ими существа прыгнули на фернов с яростью настоящих демонов. Вот это была схватка! Я никогда ничего подобного не видел. Я-то думал, что зеленые марсиане – самые бешеные воины во всей Вселенной, но та жуткая энергия, с которой черные пираты кидались на своих противников, превосходила любую фантазию.

Под сияющими лучами двух прекрасных марсианских лун вся картина представала с полной отчетливостью.

Светловолосые и белокожие ферны с отчаянной храбростью сражались с чернокожими врагами… Прямо на яркой цветочной клумбе топталась кучка бойцов. Изогнутая сабля черного человека вонзилась в сердце ферна, и поверженный противник упал у постамента изумительной статуи, вырезанной из цельного рубина. Десяток фернов насел на одинокого пирата, прижав его спиной к изумрудной скамье, чья блистающая поверхность странного, но прекрасного барсумианского дизайна была инкрустирована бриллиантами.

В стороне от сражения укрылись я, Тувия и таркианин. Волны битвы не докатывались до нас, но время от времени бойцы оказывались довольно близко, и я мог как следует их рассмотреть.

В особенности меня интересовали черные пираты. Во время моей прошлой жизни на Марсе до меня доходили смутные слухи о них, скорее даже легенды, но я никогда не видел пиратов и не разговаривал с теми, кто встречал их на своем пути.

Если верить мифам, обитали они на меньшей из лун, откуда спускались изредка на Барсум и творили чудовищные злодеяния. А потом уходили, увозя с собой оружие, снаряжение и юных дев. И этих пленниц, по слухам, пираты приносили в жертву некоему страшному богу во время оргий, а затем поедали их.

Теперь мне представилась прекрасная возможность рассмотреть незнакомых воинов, когда в пылу борьбы они приближались ко мне. Это были крупные люди, пожалуй, шести и более футов ростом. Их отличали правильные и очень красивые черты; большие, слегка раскосые глаза с очень черными зрачками и чрезвычайно белыми и чистыми белками придавали лицам несколько хитрое выражение. Телосложение было таким же, как у фернов, краснокожих марсиан и у меня самого. Разве что кожа выглядела как полированный эбонит, и пусть это странно звучит в устах южанина, но черный цвет кожи лишь усиливал редкостную красоту пришельцев.

Но если они и обладали божественными телами, сердца у них явно были противоположной природы. Я никогда не видывал такой кровожадности, как у этих свалившихся с неба демонов, что вели безумную битву с фернами.

По всему саду валялись зловещие флаеры, которые ферны, по непонятным причинам, не пытались уничтожить. Время от времени какой-нибудь черный воин выбегал из храма с молодой женщиной на руках. И тут же прыгал в свое воздушное судно, а товарищи прикрывали его отлет.

Ферны же, со своей стороны, пытались спасти девушку, и тут начиналась свистопляска и мясорубка под оглушительные вопли, как будто бились исчадия ада во плоти.

Но черные пираты Барсума, похоже, каждый раз одерживали победу, и девушка, каким-то чудом не пострадавшая, уносилась во тьму на палубе стремительного воздушного суденышка.

Шум битвы, подобной той, которую наблюдали мы, доносился со всех сторон, и Тувия объяснила мне, что нападения черных пиратов обычно происходят одновременно во всех владениях фернов, широкой лентой опоясывающих долину Дор по склонам гор Оц.

Когда бои рядом с нами поутихли, Тувия повернулась ко мне и сказала:

– Теперь ты понимаешь, о принц, зачем тысячи воинов охраняют священных фернов днем и ночью? Эта бойня всего лишь повторение того, что я наблюдала уже пару десятков раз за пятнадцать лет плена. С незапамятных времен черные пираты Барсума охотятся на священных фернов. И хотя они никогда не доводят дело до конца, как можно было бы предположить, видя, что это в их силах, расе фернов все же грозит истребление. Хотя похоже на то, что черные пираты на Барсуме просто забавляются: они утоляют свою жажду битвы и заодно собирают для себя игрушки – оружие, снаряжение и пленников.

– Но почему ферны не громят пиратские флаеры? – спросил я. – Они могли бы очень быстро прекратить подобные нападения или, по крайней мере, напугать чернокожих, поубавить у них дерзости. Смотри, ведь их челноки лежат безо всякой охраны, как будто дома в ангаре.

– Ферны не осмеливаются на такое. Много веков назад они пытались сделать это, но на следующую ночь прилетела тысяча пиратских военных кораблей и целую луну кружила над горами Оц, обрушивая на храмы, сады и дворы тонны снарядов. Оставшиеся в живых попрятались в подземных галереях. Ферны знают, что они живут лишь с молчаливого согласия черных людей. В тот раз их почти полностью перебили, и никто уже не рискует трогать челноки.

Как только Тувия умолкла, в конфликт вмешались новые участники. Они появились неожиданно и для фернов, и для пиратов.

Огромные банхи, которых выпустили в сад, поначалу явно испугались шума битвы: криков, выстрелов и взрывов бомб. Но теперь хищники, похоже, очень разозлились из-за непрекращающегося грохота и возбудились от запаха свежей крови. Внезапно один из них выскочил из-за невысоких кустов прямо в гущу сражения. Воздух вспорол жуткий вой разгневанного банха, почувствовавшего теплую плоть под своими мощными когтями.

И этот вой будто послужил сигналом для остальных монстров, потому что вся огромная стая ринулась на сражавшихся. Ферны и черные люди одновременно повернулись к новому врагу, потому что банхи явно их не различали.

Ужасающие твари раздавили с сотню людей весом своих гигантских тел, когда очутились в гуще боя. Прыгая в разные стороны и колотя лапами, они сбивали воинов одного за другим и лишь временами оборачивались, чтобы рвануть жертву клыками.

Картина захватывала своей чудовищной жестокостью, но мне вдруг пришло в голову, что мы напрасно теряем время, наблюдая за происходящим, хотя на самом деле нам предоставляется отличный шанс для побега.

Ферны были настолько заняты, что именно теперь мы могли сбежать без труда. Я повернулся, чтобы поискать проход между группами бойцов. Если пробраться к внешнему крепостному валу, то можно наверняка найти место, где пираты не оставили стражей, и вырваться отсюда.

Пока я изучал сад, вид сотен воздушных судов, лежавших на земле без охраны, подсказал мне самый простой путь к свободе. И почему мне раньше не пришло такого на ум! Я ведь был прекрасно знаком с механизмами всех известных флаеров Барсума. Девять лет я летал и сражался в составе военно-воздушного флота Гелиума. Я носился в пространстве на своем крошечном одноместном судне-разведчике, командовал огромнейшим из военных кораблей, который когда-либо поднимался в разреженный воздух умирающего Марса.

По мне, думать – значит действовать. Схватив Тувию за руку, я шепнул Тарсу Таркасу, чтобы тот бежал за мной. Мы быстро скользнули к небольшому челноку, что находился подальше от гущи схватки. Еще усилие – и мы очутились на его маленькой палубе. Моя рука легла на стартовый рычаг. Я нажал большим пальцем на кнопку, что запускала луч отталкивания. Это великолепное изобретение марсиан позволяло им плавать в разреженной атмосфере их планеты на огромных кораблях, рядом с которыми наши земные дредноуты выглядели бы просто жалкими.

Суденышко слегка покачнулось, но не сдвинулось с места. Вдруг до наших ушей донесся новый крик предостережения. Обернувшись, я увидел, что с десяток черных пиратов рванулись в нашу сторону. Нас заметили. С яростными воплями демоны неслись к нам. А я с бешеной настойчивостью продолжал нажимать на маленькую кнопку, которая должна была унести нас в пространство, но челнок отказывался подчиняться. И тут я понял, почему он не мог взлететь.

Мы запрыгнули на двухместное судно. Его луч был рассчитан на подъем двоих обычных человек. А огромный вес таркианина прижал нас к земле.

Черные воины были уже близко. Времени на колебания или сомнения не оставалось.

Я вжал кнопку до упора и заблокировал ее. А потом передвинул рычаг скорости на максимум и, когда черные пираты с визгом подбежали к нам, спрыгнул с палубы и с длинным мечом в руках встретил их атаку.

В то же самое мгновение пронзительный крик девушки раздался за моей спиной, а еще через долю секунды, когда черный воин уже обрушился на меня, я услышал над головой: «Мой принц, о мой принц, лучше бы я осталась и умерла вместе…»

Но остальное заглушили вопли моих противников.

По крайней мере, я знал, что моя уловка сработала. Хотя бы на время Тувия и Тарс Таркас оказались в безопасности, и у них было средство спасения.

Поначалу казалось: мне не совладать с массой врагов, навалившихся на меня, но вскоре, как и при многих других страшных столкновениях с превосходящим числом воинов или хищников на этой планете, стало ясно, что я гораздо сильнее противников и справиться с ними будет не так уж трудно.

Мой сверкающий меч сеял вокруг смерть. Сначала черные пираты напирали на меня с короткими мечами в руках, но вскоре отступили, и уважение, которое вызвало у них мое искусство владения клинком, было написано на каждом лице.

Впрочем, я понимал, что это лишь отсрочка на несколько минут, скоро пиратов будет больше, и они либо повергнут меня, либо захватят в плен. Я должен был неминуемо погибнуть. При этой мысли я содрогнулся, ведь если меня ждет гибель в таком ужасном месте, весть о моем конце никогда не достигнет ушей Деи Торис. Умереть от рук безымянных черных людей в саду жестоких фернов?..

И тут воспрянул мой старый воинственный дух. Боевая кровь виргинских предков вскипела в моих венах. Улыбка, которая пугала тысячи бойцов, появилась на моих губах. Я выбросил из головы мысль о смерти и налетел на противников с такой яростью, что те, кому удалось от меня уйти, будут помнить об этом до дня своей смерти.

Я знал, что на подмогу этим воинам скоро подоспеют другие, и потому во время сражения искал путь к бегству.

Он нашелся совершенно неожиданно, возникнув из черноты ночи за моей спиной. Я только что обезоружил верзилу, который сопротивлялся отчаянно, и на короткое время чернокожие чуть отступили, чтобы перевести дух.

Они смотрели на меня со злобной яростью, но вместе с тем в их глазах светилось некоторое уважение.

– Ферн, – гаркнул один, – ты дерешься, как какой-нибудь датор! Но твои светлые волосы и твоя белая кожа будут поднесены перворожденным Барсума!

– Я не ферн, – крикнул я в ответ и уже хотел объяснить, что пришел из другого мира.

Возможно, заключив перемирие с этими ребятами и сражаясь вместе с ними против фернов, я мог бы завоевать свободу.

Но именно в этот миг что-то тяжелое толкнуло меня в спину между лопатками, свалив на землю.

Когда я обернулся, чтобы взглянуть на нового врага, предмет пронесся надо мной и ударил одного из моих противников прямо в лицо, также сбив его с ног. Это был якорь довольно крупного воздушного судна – пожалуй, человек на десять.

Корабль медленно плыл над нами, не более чем в пятидесяти футах над головой. И тут я увидел, что судьба предлагает мне шанс на спасение. Судно плавно поднималось, и якорь повис над чернокожими, глядевшими на меня.

Одним прыжком я перескочил через них, что заставило чернокожих разинуть рот от изумления. Второго прыжка было достаточно, чтобы ухватиться за быстро поднимавшийся якорь.

Я сумел это сделать и теперь висел на одной руке, меня волокло сквозь ветви высоких деревьев сада, а мои противники визжали и завывали внизу.

Корабль вскоре повернул на запад, а потом плавно сменил курс и полетел на юг. Еще через мгновение меня вынесло за вершины Золотых утесов, потом я увидел долину Дор, где в шести тысячах футов подо мной блестело в лунном свете затерянное море Корус.

Я осторожно сел на лапы якоря. И подумал, не пуст ли, случаем, этот корабль. Я надеялся на это. Или, может быть, он принадлежал дружественному народу и случайно завернул туда, где сражались пираты и ферны. Тот факт, что судно ушло от места сражения, говорил в пользу такой догадки.

Но я решил выяснить все наверняка и потому с большой осторожностью начал медленно подниматься по якорной цепи к палубе.

Моя рука потянулась к поручням, и вдруг я увидел перед собой злобное черное лицо и глаза, сверлившие меня с победоносной ненавистью.


VII
Прекрасная богиня

На долю секунды черный пират и я замерли, глядя друг другу в глаза. Потом его красивые губы искривила мрачная ухмылка, эбонитовая рука медленно появилась над краем палубы, и холодное пустое дуло револьвера уставилось мне прямо в лоб.

Одновременно моя свободная рука метнулась к вражескому горлу, которое было уже достаточно близко, и сжала его. Черный палец застыл на спусковом крючке. Пират прошипел:

– Умри, проклятый ферн!

Но его голос был чуть слышен, поскольку мои пальцы стиснули его шею. Курок щелкнул, но выстрела не последовало.

Прежде чем он смог нажать на спусковой крючок снова, я вытащил противника за край палубы, и он был вынужден бросить оружие и обеими руками вцепиться в поручни.

Он не мог закричать, и потому мы боролись в мрачной тишине; он вырывался из моего захвата, а я старался выдавить из него жизнь.

Его лицо изменилось в цвете, глаза выпучились. Было ясно, что он вот-вот задохнется, если не освободится от стального зажима. Огромным усилием он попятился назад, одновременно отпустив перила, и обеими руками стал отдирать от своего горла мои пальцы.

Это был тот самый момент, которого я ждал. Одним мощным рывком я сбросил его с палубы. Его падающее тело едва не сшибло меня с моего ненадежного насеста, но я успел схватиться свободной рукой за якорную цепь, чтобы не нырнуть вместе с черным воином в морские глубины.

При этом я не ослабил давления на его горло, потому что знал: один-единственный возглас, сорвавшийся с губ чернокожего, вызовет на помощь его товарищей, находившихся на корабле.

Нет, я упорно душил его, но он отчаянно боролся и подтаскивал меня все ближе к концу якорной цепи.

Но все же его сопротивление постепенно прекратилось. Лишь тогда я разжал пальцы, и через мгновение моего врага поглотили мрачные тени далеко внизу.

А я снова полез вверх, к поручням корабля. На этот раз я сумел благополучно осмотреть палубу и оценить обстановку.

Ближняя луна ушла за горизонт, но ясный свет ее дальней подруги заливал палубу крейсера, отчетливо обрисовывая тела шести или восьми черных воинов, спавших на палубе.

А возле скорострельной пушки я увидел крепко связанную молодую белокожую девушку. Ее глаза расширились и уставились на меня, едва я появился над бортом.

Когда же она заметила мистический камень, сверкнувший на краденом обруче на моей голове, в ее глазах мелькнуло облегчение. Она не издала ни звука. Просто взглядом предостерегла меня насчет фигур спящих воинов, окружавших ее.

Я бесшумно поднялся на палубу. Девушка кивнула, подзывая меня. Когда я наклонился к ней, она шепотом велела освободить ее.

– Я тебе помогу, – сказала она, – тебе понадобится помощь, когда они проснутся.

– Некоторые из них проснутся в Корусе, – с улыбкой произнес я.

Она сразу поняла, о чем я говорю, и жестокость ее ответной улыбки меня ужаснула. Никто бы не удивился, увидев изуверское выражение на отвратительной физиономии, но, когда оно появляется на лице богини, которая должна воплощать собой любовь и нежность, контраст просто пугает.

Я быстро освободил ее.

– Дай мне револьвер, – шепнула она. – Я им воспользуюсь, если твой меч вовремя их не утихомирит.

Выполнив ее просьбу, я повернулся, чтобы заняться неприятным делом. Однако у меня не было времени ни на угрызения совести, ни на благородные поступки; мерзкие демоны не способны их оценить, тем более не приходилось ждать от них взаимных реверансов.

Я подкрался к ближайшему из спящих пиратов. Проснулся он уже на полпути ко дну Коруса. Его пронзительный вопль долетел до нас снизу из черной бездны.

Второй открыл глаза сразу, как только я коснулся его, и, хотя мне удалось сбросить парня с палубы, его крик поднял на ноги остальных пиратов. Их осталось пятеро.

Когда они вскочили, револьвер в руках девушки издал короткое стаккато, и один черный пират упал на палубу, чтобы больше не подняться.

Остальные яростно бросились на меня с обнаженными мечами. Девушка явно боялась снова выстрелить из опасения ранить меня, но я видел, как она стала сбоку по-кошачьи подкрадываться к атакующим.

Несколько минут мне пришлось сражаться так энергично, как никогда прежде. Пространство было слишком ограниченным. Поначалу я получал куда больше ударов, чем наносил, но вскоре застал одного пирата врасплох и с удовлетворением увидел, как он падает на палубу.

Остальные удвоили усилия. Удары мечей, по-моему, издавали звон, который можно было в тишине ночи услышать за многие мили. Сталь сшибалась со сталью, летели искры, и время от времени раздавался тошнотворный звук рассекаемой плоти, попавшей под мой марсианский меч.

Теперь мне противостояли трое, а девушка старалась занять такую позицию, которая позволила бы ей сократить число врагов хотя бы на одного. Все происходило с изумительной быстротой, даже теперь я с трудом могу это осознать.

Трое теснили меня с явной целью перебросить через поручни в черную пустоту. Наконец девушка выстрелила, а мой меч сделал два быстрых взмаха. Один воин упал с пулей в голове; меч со звоном чиркнул по палубе и свалился вниз, когда я обезоружил второго, а в грудь третьего мой клинок погрузился по самую рукоять, выскочив на три фута из спины пирата; падая, тот вырвал оружие из моей руки.

Оказавшись безоружным, я очутился лицом к лицу с последним воином, чей меч лежал где-то в тысячах футов под нами, в затерянном море.

Новая расстановка сил, похоже, развеселила моего противника, потому что он оскалил зубы в улыбке удовлетворения, бросаясь на меня с голыми руками. Огромные мускулы перекатывались под его блестящей черной кожей, он явно был уверен, что перед ним легкая добыча, и поэтому решил обойтись без кинжала.

Я позволил ему приблизиться. А потом нырнул под его протянутые ко мне руки, одновременно уходя вправо. Развернувшись на месте, я нанес ему мощный удар справа в челюсть, и он рухнул как подкошенный.

Низкий мелодичный смех раздался за моей спиной.

– Ты не ферн, – произнес нежный голос моей спутницы, – невзирая на золотые волосы и перевязь Сатора Трога. На всем Барсуме не найдется ферна, который умел бы так драться. Кто ты?

– Я Джон Картер, принц дома Тардоса Морса, джеддака Гелиума, – ответил я. – А кто оказал мне честь своей помощью?

Она немного поколебалась, прежде чем заговорить. Потом опять спросила:

– Ты не ферн. Ты наш враг?

– Я был на земле фернов всего полтора дня. И все это время моя жизнь подвергалась постоянной опасности. Меня преследовали и старались убить. Вооруженные люди и свирепые звери восстали против меня. Я никогда прежде не ссорился с фернами, но ты можешь догадаться, что теперь я не испытываю к ним большой любви. Это все.

Она довольно долго пристально смотрела на меня. Как будто пыталась прочитать мои мысли, заглянуть в душу, оценить мой характер и манеру поведения.

Похоже, результаты исследования ее удовлетворили.

– Я Файдор, дочь Матаи Шанга, святого геккадора священных фернов, Отца фернов, властелина жизни и смерти на всем Барсуме, брата Иссу, принца Вечной жизни.

В этот момент я заметил, что чернокожий, которого я сбил ударом кулака, подает признаки жизни. Я прыгнул к нему. Сняв с него ремни перевязи, я старательно скрутил ему руки за спиной, а потом точно так же спутал ему ноги и привязал к тяжелой раме пушки.

– Почему не поступить проще? – спросила Файдор.

– Не понял. Что значит «проще»? – откликнулся я.

Слегка пожав милыми плечиками, девушка сделала рукой короткий жест, как бы выбрасывая что-то за борт судна.

– Я не убийца, – сказал я. – Я убиваю, только защищаясь.

Файдор прищурилась, глядя на меня. Потом сдвинула изумительные брови и покачала головой. Ей это было непонятно.

Даже прекрасная Дея Торис полагала, что моя политика в отношении врагов глупа и опасна. На Барсуме не знали пощады, и каждая смерть означала, что живым достанется больше жизненных ресурсов умирающей планеты.

Но все же была некоторая разница между тем, как эта девушка смотрела на устранение любого врага, и тем, как сожалела о суровой необходимости и неизбежной жестокости моя добросердечная принцесса.

Думаю, Файдор хмурилась оттого, что ей не удалось увидеть волнующее зрелище, а вовсе не потому, что я оставил в живых врага и тот мог угрожать нам.

Связанный пират, который теперь окончательно пришел в себя, пристально смотрел на нас. Это был красивый парень, стройный и сильный, с умным лицом и такими чертами, что сам Адонис мог бы позавидовать ему.

Воздушное судно, которым никто не управлял, медленно плыло над долиной, и я подумал, что пора уже взяться за руль и задать ему курс. Но я лишь в самых общих чертах представлял себе расположение долины Дор. Она находилась далеко к югу от экватора, это было понятно по созвездиям, но мне не удалось настолько хорошо изучить небо Марса, чтобы зайти дальше смутных предположений без тех замечательных карт и сложных инструментов, с помощью которых я в прошлом, будучи офицером военно-воздушного флота Гелиума, определял положение своих судов.

Я решил, что надо двигаться на север, потому что это был кратчайший путь к густонаселенной части планеты. Повинуясь моей руке, корабль плавно развернулся. Потом кнопка, что контролировала луч отталкивания, заставила судно взмыть и парить в пространстве. И наконец я коснулся рычага скорости, и мы помчались на север, поднимаясь все выше и выше над ужасной долиной смерти.

Когда мы на головокружительной высоте пересекали пространство над обителью фернов, пороховая вспышка внизу дала нам понять, что яростная битва все еще продолжается. Но мы не услыхали ни единого выстрела, потому что в разреженной атмосфере звуки не достигали такой высоты; они рассеивались далеко внизу. Стало невероятно холодно. Дышать было трудно. Файдор и черный пират не сводили с меня глаз. Наконец девушка заговорила.

– На такой высоте легко потерять сознание, – тихо произнесла она. – Если ты не желаешь нам смерти, тебе лучше спуститься пониже, и как можно скорее.

В ее голосе не слышалось страха. Так кто-то мог бы сказать: «Лучше взять с собой зонтик. Похоже, дождь собирается».

Я быстро заставил корабль опуститься ниже. Но немного запоздал. Девушка упала в обморок.

Чернокожий воин также лишился сознания, ну а сам я держался, наверное, исключительно силой воли. Тот, на ком лежит ответственность, способен вынести больше, чем другие.

Теперь мы летели вдоль предгорий Оц. Здесь было сравнительно тепло и воздуха для наших истощенных легких хватало, так что я не удивился, увидев, как чернокожий открыл глаза, а после этого очнулась и девушка.

– Мы были на волосок от гибели, – сказала она.

– Зато я узнал две вещи, – ответил я.

– Какие?

– Во-первых, Файдор, дочь владыки жизни и смерти, тоже смертна, – с улыбкой промолвил я.

– Бессмертие в воле богини Иссу, – усмехнулась девушка. – А Иссу принадлежит исключительно расе фернов. Следовательно, я бессмертна.

Я заметил легкую усмешку, скользнувшую по лицу черного воина при этих ее словах. Я тогда не понял, почему он улыбался. Позже мне пришлось это узнать, и дочери Матаи Шанга тоже, причем самым ужасным образом.

– Если второе открытие, – продолжила Файдор, – привело тебя к таким же ошибочным выводам, что и первое, то ты не слишком обогатился знаниями.

– Во-вторых, – ответил я, – наш смуглый приятель, что сидит вон там, вовсе не свалился с ближайшей луны… он чуть не умер на высоте в несколько тысяч футов над Барсумом. Если бы мы попытались одолеть те пять тысяч миль, что лежат между Турией и этой планетой, он превратился бы в замерзшее воспоминание о самом себе.

Файдор с явным удивлением посмотрела на черного воина.

– Если ты не с Турии, тогда откуда ты? – спросила она.

Тот пожал плечами и молча отвел взгляд в сторону.

Девушка с властным видом топнула ногой.

– Дочь Матаи Шанга не привыкла к тому, чтобы ее вопросы оставались без ответа! – воскликнула она. – Человек из низшей касты должен чувствовать себя польщенным, когда представитель священной расы, рожденной для унаследования вечной жизни, замечает его!

И снова черный воин улыбнулся нехорошей, понимающей улыбкой.

– Ксодар, датор перворожденных, привык отдавать приказы, а не получать их, – заговорил наконец пират. А потом повернулся ко мне. – Что ты собираешься со мной сделать?

– Я намереваюсь взять вас обоих с собой в Гелиум, – сказал я. – Ничего плохого с вами не случится. Вы увидите, что краснокожие люди Гелиума добры и великодушны, и если они прислушаются ко мне, то никто больше не отправится в добровольное паломничество вниз по реке Исс и та нелепая вера, которую они исповедуют веками, разлетится на тысячу кусков.

– Так ты из Гелиума? – спросил чернокожий.

– Я принц дома Тардоса Морса, джеддака Гелиума, – объяснил я. – Но я родом не с Барсума. Я из другого мира.

Пират несколько секунд пристально всматривался в меня.

– Я вполне могу поверить, что ты не с Барсума родом, – сказал он наконец. – Никто в этом мире не смог бы в одиночку одолеть восьмерых перворожденных. Но тогда почему у тебя светлые волосы, почему на тебе драгоценный обруч священного ферна? – Слово «священный» он произнес подчеркнуто ироничным тоном.

– Ох, я и забыл о них! – воскликнул я. – Это просто трофеи.

Быстрым движением я снял со своей головы маскировку.

Когда взгляд воина упал на мои коротко остриженные черные волосы, его глаза широко раскрылись от изумления. Он явно ожидал увидеть лысый череп ферна.

– Ты и вправду из другого мира! – вымолвил он, и в его голосе слышалось благоговение. – У тебя кожа как у фернов, черные волосы перворожденного и мускулы десятка даторов, так что даже для Ксодара нет бесчестья в том, чтобы признать твое превосходство. А будь ты барсумианином, я бы такого никогда не сделал, – добавил он.

– Послушай, приятель, я за тобой не поспеваю, – перебил его я. – Допустим, Ксодар – твое имя, но кто такие, скажи, эти перворожденные, что значит «датор» и почему ты не можешь признать победу за барсумианином?

– Перворожденные Барсума, – начал объяснять воин, – это раса черных людей, и я их датор, или, как сказали бы другие барсумиане, принц. Мой народ – старейший на этой планете. Мы прослеживаем наше происхождение прямиком до Древа жизни, что цвело в центре долины Дор двадцать три миллиона лет назад. Бесчисленные века плоды этого дерева претерпевали постепенные эволюционные изменения, проходя стадии от растительной жизни до формы, в которой объединились элементы растения и животного организма. На первых этапах плод дерева обладал лишь силой собственных мускулов, но его стебель оставался соединенным с родительским стволом; позже в плодах развился мозг, так что, продолжая висеть на длинных черешках, они двигались и думали как индивиды. Потом, с развитием ощущений и представлений, пришла способность сравнения, появилась способность суждения, и таким образом на Барсуме возник разум. Шли века. Многие формы жизни отрывались от Древа, но мы оставались привязанными к родительскому растению стеблями разной длины. И все дерево было увешано плодами, крошечными существами, как мы можем сейчас видеть уже в других масштабах в долине Дор, у травяных людей, – и эти создания соединялись с ветвями дерева стеблями, что росли из макушек их голов. Бутоны, из которых происходили существа, напоминали большие орехи, около фута в диаметре, но внутри они были разделены на четыре части. В одной подрастал травяной человек, в другой – шестнадцатиногий червь, в третьей – предок белых обезьян, а в четвертой – первобытный черный человек Барсума. Когда бутон лопался, травяной человек оставался висеть на своем стебле, но три остальные части ореха падали на землю, и их обитатели старались высвободиться, отчего орехи рассыпались в разные стороны. И со временем весь Барсум был засыпан этими скорлупками с заключенными в них существами. Бесчисленные века они жили в твердой скорлупе, прыгая и перекатываясь по всей планете; они падали в реки, озера и моря и плыли по ним, они все дальше распространялись по поверхности нового мира. Миллиарды лет прошли, прежде чем первый черный человек пробил стены своей тюрьмы и вышел на дневной свет. Подстрекаемый любопытством, он расколол другие скорлупки, и так началось заселение Барсума людьми. В моих жилах течет чистая кровь перворожденных. Наша раса никогда не смешивалась с другими существами, но от шестнадцатиногих червей, первой обезьяны и черного отступника произошли все остальные формы животной жизни на Барсуме. А ферны, – черный воин ехидно усмехнулся, – всего лишь результат долгой эволюции белой обезьяны древности. Они занимают самую низшую ступень. На Барсуме есть лишь одна раса бессмертных. И это раса черных людей. Древо жизни погибло, но прежде травяные люди научились отделяться от него и теперь бродят по Барсуму вместе с другими детьми Праотца. Двуполый организм позволяет им размножаться, подобно растениям, но в остальном они почти не продвинулись вперед за долгие века своего существования. Их поступки и побуждения в основном подчиняются инстинктам, а вовсе не разуму, потому что мозг у травяного человека чуть больше, чем ноготь твоего мизинца. Травоеды питаются растениями и кровью животных, и их мозга хватает лишь на то, чтобы двигаться в сторону пищи, он улавливает запах и доносит его до глаз и ушей. У травяных людей нет чувства самосохранения, и потому они не испытывают страха перед лицом опасности. Именно поэтому они страшны в битве.

Я пытался понять, почему чернокожий воин взялся так подробно рассказывать врагу о происхождении жизни на Барсуме. Момент казался весьма неподходящим для благородного принца гордой расы – с чего бы ему вступать в беседу со своим захватчиком? В особенности с учетом того факта, что черный воин все так же лежал на палубе, надежно связанный.

Но тут его взгляд на долю секунды скользнул мимо меня, и это объяснило мне причину: он просто старался отвлечь мое внимание своей захватывающей историей.

Я держал руль, а пират лежал передо мной лицом к корме корабля. Рассказчик обращался ко мне, но, когда он заканчивал описание травяных людей, я уловил, как его глаза сфокусировались на чем-то за моей спиной.

И уж точно я не ошибся, когда заметил вспышку торжества в этих темных зрачках.

Некоторое время назад я снизил скорость, потому что долина Дор осталась далеко за кормой, и чувствовал себя в относительной безопасности.

Теперь же я бросил назад опасливый взгляд – и это заморозило проклюнувшийся в моей душе росток надежды на свободу.

Огромный военный корабль без огней бесшумно приближался в темноте ночи.


VIII
Глубины Омина

Да, теперь я понял, зачем черный пират отвлекал меня своей странной сказкой. Он уже давно заметил своих спасителей, и, если бы не его один-единственный красноречивый взгляд, крейсер очень скоро был бы над нами, и абордажная команда спрыгнула бы с киля на нашу палубу, лишив меня всякой надежды на избавление.

Но я был слишком опытен в воздушных войнах, чтобы растеряться и не суметь выполнить правильный маневр. Я одновременно изменил направление движения и бросил наш корабль вниз на добрую сотню футов.

Над головой я видел уже готовую к прыжку абордажную команду, когда черный крейсер проносился над нами. Я тут же сделал резкий поворот и до предела выжал скорость.

Мое прекрасное судно рванулось, как стрела из лука, и его стальной нос нацелился на вращающиеся винты гиганта. Если задеть их, огромный корпус окажется неуправляемым на несколько часов, и бегство станет возможным.

В то же мгновение над горизонтом появилось солнце, осветив сотню мрачных черных лиц, смотревших на нас с кормы крейсера.

Когда они нас увидели, из сотни глоток разом вырвался рев ярости. Кто-то выкрикивал приказы, но уже невозможно было спасти гигантские винты, мы с грохотом врезались в них.

Одновременно с ударом я дал задний ход, однако нос моего корабля застрял в дыре, пробитой им в корме вражеского судна. Всего на миг я завис на месте, прежде чем вырваться, но и секунды хватило для того, чтобы на мою палубу хлынули черные дьяволы.

Драться не пришлось. Прежде всего потому, что сражаться было просто негде. Нас задавили количеством. Рядом со мной уже сверкали мечи, но тут раздалась команда Ксодара, стоявшего в окружении соплеменников.

– Свяжите их, – сказал он, – но не причиняйте вреда.

Несколько пиратов уже освободили его. И теперь он лично присмотрел за тем, чтобы меня обезоружили и как следует связали. Вероятно, он думал, что путы вполне надежны. Да, их прочности хватило бы, будь я марсианином, но я лишь улыбнулся, ощутив хилые веревки на своих запястьях. В подходящий момент я мог разорвать их, как хлопчатые нитки.

Девушку пираты тоже скрутили, а потом еще и привязали нас друг к другу. Одновременно наш корабль подогнали к борту обездвиженного крейсера и вскоре нас перевели на его палубу.

Не меньше тысячи черных воинов уже занимались огромным поврежденным мотором. Палуба большого корабля была заполнена людьми, и многие старались подойти к нам поближе – насколько позволяла военная дисциплина, – чтобы рассмотреть пленников.

Красота девушки вызвала много бесцеремонных замечаний и вульгарных жестов. Было очевидно, что этим самоуверенным суперменам по воспитанию и галантности далеко до краснокожего народа Барсума.

Мои коротко остриженные черные волосы и телосложение, как у ферна, стали предметом еще более энергичного обсуждения. Когда Ксодар рассказал своим благородным друзьям о моей боеспособности и странном происхождении, они забросали меня вопросами.

Тот факт, что на мне были ремни и украшения ферна, убитого одним из членов моей команды, убедил их в том, что я враг их старинных недругов, и это несколько улучшило их мнение обо мне.

Все черные воины без исключения отличались красотой и прекрасным сложением. Их офицеры выделялись из общей массы благодаря невероятному великолепию своего снаряжения. Многие ремни были сплошь изукрашены золотом, платиной, серебром и драгоценными камнями.

Перевязи и портупею командира густо усеяли бриллианты. На фоне его эбонитовой кожи они сияли особенно ярко. Вообще вся картина была захватывающей. Красивые люди; варварская роскошь снаряжения; отполированная палуба; обшивка кают, сложно и прекрасно инкрустированная драгоценными камнями и металлами; пылающее золото поручней; начищенный металл орудий…

Меня и Файдор, связанных вместе, отвели в трюм и запихнули в маленькое помещение с одним-единственным иллюминатором. Затем наши конвоиры снаружи заперли дверь на засов.

Мы слышали, как команда трудилась над сломанными винтами, а через иллюминатор могли видеть, что корабль неторопливо дрейфует на юг.

Некоторое время мы оба молчали. Каждый погрузился в свои мысли. Я гадал, какова могла быть судьба Тарса Таркаса и той девушки, Тувии.

Даже если им удалось ускользнуть от преследования, они неизбежно должны были попасть в руки либо красных людей, либо зеленых и в качестве беглецов из долины Дор могли подвергнуться немедленной и ужасной казни.

Как мне хотелось оказаться рядом с ними! Думаю, я сумел бы убедить умных красных барсумиан в том, что их суеверие глупо, бессмысленно и в долине Дор их ждет жестокая гибель.

Тардос Морс поверил бы мне. В этом я не сомневался. Насколько я знал характер джеддака, он бы храбро отстоял свои убеждения. И Дея Торис поверила бы мне. На сей счет у меня тоже не возникало ни малейших сомнений. И было еще с тысячу красных и зеленых воинов, моих друзей, которые ради меня презрели бы вечное проклятие. Они пошли бы за мной, куда бы я их ни повел.

Единственной опасностью, подстерегавшей меня в случае побега от черных пиратов, была встреча с враждебными красными или зелеными племенами Барсума. Тогда я не успел бы даже исповедаться.

Впрочем, пока на этот счет тревожиться было незачем, потому что перспектива бегства выглядела весьма отдаленной.

Мы с девушкой были связаны вместе веревкой, позволявшей разойтись не более чем на три-четыре фута. Когда нас втолкнули в маленькую каюту, мы сели на низкую скамью напротив иллюминатора. Скамья, сделанная из древесины сорапуса, представляла собой единственную мебель в этом помещении. Пол, потолок и стены были из карбидного алюминия, светлого твердого сплава, который широко использовался в конструкциях марсианских военных кораблей.

Я сидел, размышляя о будущем и глядя в иллюминатор, находившийся на уровне моих глаз. И вдруг взглянул на Файдор. Она рассматривала меня со странным выражением, какого я еще не видел на ее лице. И выглядела особенно прекрасной.

Девушка тут же опустила глаза, и мне показалось, что легкий румянец выступил на ее щеках. Ее явно смутило то, что я заметил, как она разглядывает низшее существо, – так мне подумалось в тот момент.

– Что, интересно посмотреть на плебея? – со смехом спросил я.

Она опять глянула на меня с коротким смешком.

– О да, очень. Особенно когда у него такой великолепный профиль.

Настала моя очередь смутиться, но я решил обойтись без этого. Мне казалось, что она подшучивает надо мной, и я восхитился ее храбростью. У марсианской девы нашелся повод для юмора по дороге к смерти, и я рассмеялся вместе с ней.

– А ты знаешь, куда мы направляемся? – спросила она.

– Полагаю, туда, где открывается тайна вечной загробной жизни, – ответил я.

– Боюсь, меня ждет нечто гораздо худшее, – пробормотала она, вздрогнув.

– О чем это ты?

– Могу лишь строить догадки, – сказала Файдор, – потому что ни одна из многочисленных женщин нашей расы, похищенных черными пиратами за минувшие века, не вернулась, чтобы рассказать о том, что с нею было. А поскольку чернокожие никогда не берут в плен мужчин, предполагается, что судьба увезенных девушек куда хуже смерти.

– Может, это просто возмездие? – невольно вырвалось у меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве сами ферны не поступают так же с теми несчастными, которые отправляются в паломничество по таинственной реке Исс? Разве Тувия не провела пятнадцать лет в рабстве? Может быть, тебе предстоит страдать так, как ты заставляла страдать других?

– Ты не понимаешь, – покачала головой Файдор. – Мы, ферны, – священная раса. Для низших существ великая честь стать нашими рабами. И разве мы не спасаем время от времени глупцов, которые плывут по незнакомой реке в неизвестные места к неведомому концу и должны стать добычей травяных людей и обезьян?

– Но разве вы не поддерживаете всеми силами нелепое суеверие в тех, кто живет во внешнем мире? – возразил я. – Это самое дурное из всех ваших деяний. Можешь мне объяснить, почему вы всячески поощряете это заблуждение?

– Вся жизнь на Барсуме, – заговорила девушка, – создана исключительно ради поддержки расы фернов. Как бы еще мы жили, если бы внешний мир не снабжал нас рабочими и пищей? Подумай, разве ферны могут унизиться до физического труда?

– Так это правда, что вы едите человеческое мясо? – в ужасе спросил я.

Файдор посмотрела на меня с жалостью, сочувствуя моему невежеству:

– Конечно, мы едим плоть низших существ. А вы разве не делаете то же самое?

– Мы употребляем в пищу животных, да, – ответил я. – Но не людей.

– Но если человек может есть плоть животных, то боги могут есть плоть человека. Священные ферны – боги Барсума.

Я преисполнился отвращения, и, видимо, это было заметно.

– Ты пока что неверующий, – мягко продолжила Файдор, – но если нам удастся сбежать от черных пиратов и снова вернуться ко двору Матаи Шанга, то, думаю, найдутся аргументы, способные убедить тебя в ошибочности твоего мнения. И… – Она слегка заколебалась. – Может быть, мы даже найдем способ сделать тебя… ну… одним из нас.

И снова ее взгляд уперся в пол, а на щеках заиграл легкий румянец. Я не в силах был понять ее намеки и не понимал очень долго. Дея Торис не раз говорила, что в некоторых вещах я сущий простак, и, пожалуй, она была права.

– Боюсь, мне нечем будет отплатить за гостеприимство твоему отцу, – сказал я. – Если б я сделался ферном, то немедленно отправил бы вооруженную стражу к устью реки Исс, чтобы выпроваживать несчастных одураченных путников обратно. И еще я посвятил бы свою жизнь уничтожению жутких травяных людей и их мерзких приятелей, белых обезьян.

Файдор уставилась на меня в искреннем ужасе.

– Нет-нет! – воскликнула она. – Ты не должен произносить вслух такие страшные кощунства… даже думать об этом нельзя! Если кто-нибудь догадается, что у тебя на уме, когда мы вернемся к храмам фернов… тебя подвергнут чудовищной казни. Даже моя… моя… – Щеки ее снова порозовели. – Даже я не смогла бы тебя спасти!

Я промолчал. Ясно было, что говорить с ней об этом бесполезно. Она была даже сильнее напичкана суевериями, чем прочие марсиане. Те просто лелеяли прекрасную мечту о потустороннем мире, полном любви, покоя и счастья. А ферны боготворили чудовищных травяных людей и обезьян или, по крайней мере, почитали их как вместилища душ своих умерших.

В этот момент моих размышлений дверь каюты открылась, чтобы впустить Ксодара.

Он вежливо улыбнулся мне, и лицо его осветилось доброжелательностью, в эту минуту на нем нельзя было прочесть ни жестокости, ни мстительности.

– Поскольку вы не можете сбежать ни при каких обстоятельствах, – сказал мне черный принц, – я не вижу необходимости держать вас взаперти. С вас снимут веревки и разрешат выйти на палубу. Зато вы увидите нечто очень интересное. Ты никогда не вернешься во внешний мир, так что ничего страшного не произойдет, если перед тобой приоткроют завесу тайны. Этого никто не видел, кроме перворожденных и их рабов… Подземный вход в священную землю, в истинный рай Барсума. Кстати, дочь фернов получит хороший урок, – добавил он, – ей покажут храм Иссу, и богиня, возможно, примет ее в свои объятия.

Файдор высоко вскинула голову.

– Что это за богохульство, пиратская собака? – воскликнула она. – Иссу сметет все ваше племя, если вы вообще осмелитесь приблизиться к ее храму!

– Тебе предстоит многое узнать, женщина-ферн, – откликнулся Ксодар с недоброй улыбкой. – И таким способом, что тебе не позавидуешь.

Когда мы вышли на палубу, я, к своему удивлению, увидел, что корабль плывет над огромным пространством снега и льда. На сколько хватало глаз, ничего другого кругом не было.

У такой загадки мог быть только один ответ. Мы летели над южной полярной шапкой планеты. Лишь на полюсах Марса лежал снег или лед. Я не заметил внизу никаких признаков жизни. Стало ясно, что мы забрались на юг настолько далеко, что даже обросшие шерстью звери здесь не бродили.

Ксодар стоял рядом со мной, когда я выглядывал вниз, перегнувшись через поручни.

– И куда мы летим? – спросил я. – Каким курсом?

– Сейчас повернем на юго-запад, – ответил он. – Ты увидишь долину Оц. Мы несколько сотен миль будем двигаться вдоль нее.

– Долина Оц! – воскликнул я. – Но, приятель, разве не там находятся владения фернов, из которых я только что сбежал?

– Да, – согласился Ксодар. – Ты прошлой ночью пересек эти ледяные поля, заставив черных воинов гнаться за тобой. Долина Оц лежит в низине у Южного полюса. Она на тысячи футов ниже уровня окружающих ее земель и напоминает гигантскую круглую чашу. В сотнях миль от ее северной границы находятся горы Оц, обрамляющие долину Дор, и в самом ее центре раскинулось затерянное море Корус. На берегу этого моря, на земле перворожденных, стоит золотой храм Иссу. Туда мы и направляемся.

Глядя вниз, я начал понимать, почему за долгие века лишь одному человеку удалось бежать из долины Дор. Удивительно, как это вообще произошло. Пересечь замерзшие, продуваемые ветром бесконечные ледяные просторы пешком, в одиночку, было просто невозможно.

– Такой путь можно одолеть только по воздуху, – сказал я вслух.

– Именно поэтому за все прошлые века лишь один пленник удрал от фернов, но никто и никогда не сбегал от перворожденных, – произнес Ксодар с гордостью.

Мы к этому времени достигли южной оконечности гигантского ледяного поля. Оно внезапно обрывалось могучей отвесной стеной в тысячи футов высотой, у подножия начиналась ровная долина, тут и там перемежавшаяся низкими холмами и участками леса; ее пересекали неширокие реки, вытекавшие из-под ледяного заграждения.

Потом мы пролетели над чем-то вроде глубокого каньона, трещины, которая шла от ледяной стены на севере и тянулась через долину, на сколько мог видеть глаз.

– Это русло Исс, – пояснил Ксодар. – Река уходит под ледяное поле и под долину Оц, а здесь открыта.

Вскоре я заметил вдали поселение и, показав на него, спросил Ксодара, что это такое.

– Это деревня потерянных душ, – со смехом ответил он. – Полоса между ледяной стеной и горами считается нейтральной территорией. Некоторые паломники отказываются от дальнейшего пути по реке Исс, увидев, по какому ужасному каньону она течет дальше, и останавливаются в долине. Да еще здесь устраиваются рабы, которые время от времени сбегают от фернов. Те не пытаются поймать беглецов, поскольку знают, что из этой долины все равно не уйти, к тому же жрецы слишком боятся патрульных кораблей перворожденных, чтобы вторгаться на их территорию. А мы не трогаем несчастных в долине, потому что у них нет ничего такого, чего бы нам захотелось, и потом, их слишком мало, чтобы устроить интересную битву… Пусть живут себе спокойно. Таких деревень несколько, и число их жителей почти не увеличивается, поскольку они много лет подряд воюют друг с другом.

Мы наконец повернули на северо-запад, покинув долину потерянных душ, и вскоре я увидел справа по борту черную гору посреди безжизненного ледяного пространства. Она была не слишком высокой, а ее вершина выглядела плоской.

Ксодар отошел по каким-то корабельным делам, и мы с Файдор остались у поручней одни. Девушка ни разу не заговорила с тех пор, как нас привели на палубу.

– Интересно, правду ли он тут рассказывал? – спросил я ее.

– Отчасти да, – ответила Файдор. – Во всяком случае, про долину беглецов. Но что касается расположения храма Иссу в центре его страны – ложь. Ведь если это так… – Она немного помолчала. – Нет, не может быть, неправда. Если пират не лжет, значит бесчисленные века подряд мой народ отправлялся на мучительную и постыдную смерть от рук наших злейших врагов, вместо того чтобы достичь прекрасной вечной жизни, какую создала для нас Иссу… Нас ведь так учат.

– Ну как вы, ферны, обманом завлекаете в долину Дор барсумиан из внешнего мира, так и перворожденные могли уготовить вам страшную участь, – предположил я. – Это было бы суровым и ужасным возмездием, Файдор, но только и всего.

– Я не могу в это поверить, – сказала она.

– Увидим, – проронил я, и мы снова замолчали, потому что уже подлетали к черной горе, – казалось, она непостижимым образом связана с ответами на наши вопросы.

Приблизившись к черному усеченному конусу, корабль сбросил скорость до минимума. Потом мы очутились над плоской вершиной, и я увидел зев гигантского круглого колодца, дно которого терялось в чернильной мгле.

Диаметр этой невероятной ямы был в добрую тысячу футов. Стены выглядели гладкими и как будто состояли из черного базальта. Судно неподвижно зависло точно над центром зияющей пустоты, а потом начало медленно тонуть в черной пропасти. Корабль все спускался и спускался, пока темнота не поглотила его, и лишь горевшие на нем огни испускали слабое сияние; гигантский крейсер плавно погружался в самое нутро Барсума.

Прошло примерно с полчаса, а потом шахта внезапно закончилась в куполе величественного подземного мира. Под нами вздымались морские волны. Фосфоресцирующий свет заливал всю картину. Тысячи кораблей усеяли поверхность тайного моря. Маленькие острова, покрытые бесцветной растительностью, поднимались тут и там.

Медленно, с величавой грацией, корабль сел на воду. Его огромные воздушные пропеллеры остановились, заработали маленькие, но очень мощные винты для передвижения по морю. И крейсер двинулся дальше, одолевая новую стихию с такой же легкостью, как и воздушную.

Файдор и я были ошеломлены. Никогда нам не приходилось слышать о том, что нечто подобное может существовать под поверхностью Барсума.

Почти все суда, которые мы видели вокруг, были военными. Встречались иногда и шаланды, и баржи, но мы не заметили ничего похожего на огромные торговые суда, летавшие между городами внешнего мира.

– Это и есть гавань военного флота перворожденных, – произнес голос позади нас, и мы, обернувшись, увидели Ксодара, наблюдавшего за нами с веселой улыбкой на губах. – Это море, – продолжил он, – намного больше, чем Корус. Его питают воды мелких водоемов наверху. Чтобы поддерживать в нем определенный уровень, мы используем огромные насосные станции, они перегоняют излишки воды в резервуары далеко на севере, и именно оттуда красные люди черпают воду, которая орошает их фермерские земли.

Услыхав это объяснение, я сразу многое понял. Красный народ Барсума всегда считал истинным чудом то, что из дна их каменных резервуаров иной раз начинают бить огромные фонтаны воды, увеличивая запасы драгоценной жидкости, которой было так мало во внешнем мире Марса.

Барсумианские ученые безуспешно бились над тайной внезапных притоков громадного количества воды. Спустя века им пришлось признать это как факт и прекратить исследования.

Мы миновали несколько островов, на которых стояли странные округлые здания, явно без крыш, прорезанные посредине между землей и верхней кромкой маленькими зарешеченными окнами. Сооружения были похожи на тюрьмы, и это впечатление усиливалось при виде вооруженных стражей, которые либо сидели на низких скамьях перед строениями, либо патрулировали недлинные береговые линии.

Лишь немногие из этих островков превышали по площади акр, но вскоре мы увидели впереди куда более крупный остров. Он-то и оказался нашей целью, и вскоре большой корабль пришвартовался у крутого берега.

Ксодар дал нам знак следовать за ним, и вместе с полудюжиной офицеров и солдат мы покинули крейсер и подошли к овальному строению в сотне ярдов от берега.

– Скоро ты увидишь Иссу, – сказал Ксодар девушке. – Мы лишь немногих пленников представляем ей. Она время от времени выбирает из них замену своим рабыням. Никто не служил Иссу дольше года.

При этих словах на его губах появилась мрачная улыбка, говорившая о жестоком и зловещем смысле его простого сообщения.

Файдор, хотя и не желала верить в то, что Иссу могла оказаться столь враждебной, все же начинала понемногу поддаваться сомнению и страху. Она прижималась ко мне, это была уже не гордая дочь властелина жизни и смерти на всем Барсуме, а просто испуганное юное существо, очутившееся во власти безжалостных врагов.

Здание, в которое мы вошли, и в самом деле оказалось без крыши. В самом его центре стоял большой бак с водой, встроенный в пол на манер бассейна. У края этого резервуара плавал странный предмет черного цвета. Я не мог рассмотреть, был ли это один из местных водяных монстров или простой плотик.

Но вскоре все выяснилось. Когда мы подошли к бассейну, Ксодар выкрикнул несколько слов на неизвестном мне языке прямо над этим объектом. И тут же открылся люк на его поверхности, и из глубины странного суденышка высунулся черный матрос.

Ксодар заговорил с ним.

– Передай своему офицеру, – сказал он, – приказ датора Ксодара. Скажи ему, что датор Ксодар с офицерами и рядовыми привели двух пленников и нас нужно переправить в сад Иссу рядом с Золотым храмом.

– Да будет благословенна скорлупа твоего первого предка, наиблагороднейший датор, – ответил матрос. – Все будет выполнено по твоему приказу.

И он вскинул обе руки над головой, ладонями назад, отдавая салют так же, как все другие народы Барсума, и тут же исчез внутри своего кораблика.

Через мгновение на его месте появился офицер, блистая знаками различия, и пригласил Ксодара на борт. Мы все по очереди забрались внутрь.

Кабина, в которой мы очутились, занимала всю ширину корабля, и по обе ее стороны находились иллюминаторы ниже уровня воды. Как только пассажиры заняли места, прозвучали команды, люк закрылся и был задраен, и судно завибрировало от работы моторов.

– И куда можно уплыть в такой маленькой луже? – спросила Файдор.

– Только не вверх, – ответил я. – Так как я заметил, что на здании вместо крыши крепкая металлическая решетка.

– Так куда нас повезут? – снова поинтересовалась Файдор.

– Судя по конструкции судна, думаю, мы будем погружаться, – предположил я.

Файдор содрогнулась. Вода на Барсуме много веков была предметом почитания, и даже эта дочь фернов, рожденная на берегах единственного моря на планете, испытывала такой же ужас перед водными глубинами, как и все прочие марсиане.

Скоро ощущение того, что корабль погружается, стало явным. Мы быстро опускались. Теперь было слышно, как вода бьется в иллюминаторы, а тусклый свет, что пробивался сквозь них наружу, позволял увидеть вихрящиеся потоки.

Файдор схватила меня за руку.

– Спаси меня! – прошептала она. – Спаси меня, и все твои желания исполнятся! Все, что есть у священных фернов, будет твоим. А Файдор… – Она слегка запнулась, а потом добавила очень тихо: – А Файдор уже твоя.

Мне стало невероятно жаль несчастное дитя, и я положил ладонь на ее пальцы, цеплявшиеся за меня. Но видимо, мой жест был неверно понят, судя по ее короткому взгляду, брошенному по сторонам. Как только девушка убедилась, что никто не смотрит на нас, она обеими руками обхватила меня за шею и притянула к себе.


IX
Иссу, богиня вечной жизни

Признание в любви, вырванное у девушки простым страхом, глубоко тронуло меня, но одновременно и оскорбило. Я почувствовал, что каким-то нечаянным словом или действием дал ей повод надеяться на ответные чувства.

Я никогда не относился к дамским угодникам, меня занимали сражения и всяческие боевые искусства, я не был похож на тех, кто тоскует над надушенной перчаткой на четыре размера меньше его собственной или целует засушенный цветок, который уже пахнет, как старая капуста. Так что я просто растерялся. Мне было бы тысячу раз проще столкнуться с дикими ордами на дне мертвого моря, чем один раз посмотреть в глаза этой юной красавицы и сказать то, чего требовал долг.

Но мне ничего другого не оставалось. И я это сделал. Боюсь, весьма неуклюже.

Я осторожно снял ее руки со своей шеи и, продолжая держать их в ладонях, рассказал историю моей любви к Дее Торис. Говорил, что из всех женщин, которых я знал и которыми восхищался за свою долгую жизнь в двух мирах, любил я только ее одну.

Похоже, эта история не понравилась Файдор. Задыхаясь, она отпрыгнула от меня, как тигрица. Ее прекрасное лицо исказилось ужасной злобой. Глаза вспыхнули бешеным огнем.

– Пес! – прошипела она. – Пес проклятый! Ты думаешь, что Файдор, дочь Матаи Шанга, тебя просит? Она приказывает. Какое ей дело до твоей жалкой страсти к низкому существу из внешнего мира, которое ты выбрал в прежней жизни? Файдор осчастливила тебя своей любовью, а ты ее отверг? Десяти тысяч самых жестоких смертей будет недостаточно за такое оскорбление. И та, которую ты называешь Деей Торис, также умрет лютой смертью. Ты сам вынес ей приговор. А ты! Ты будешь последним из ничтожных рабов на службе у богини, которую ты попытался унизить. Пытки и позор будут терзать тебя до тех пор, пока ты не упадешь к моим ногам, моля о смерти. И я, в моей бесконечной щедрости, наконец отвечу на твои мольбы и буду наблюдать с высокого балкона Золотых утесов за тем, как белые обезьяны разорвут тебя в клочья.

Она выложила мне все это одним духом. Всю эту чудесную программу от начала и до конца. Я был изумлен, что такое божественно прекрасное создание может быть одновременно столь дьявольски мстительным. Однако мне пришло на ум, что в своих планах мести Файдор кое-что упустила, и потому, не имея намерения усилить ее ярость, а просто для того, чтобы ее мысли потекли в более практичном направлении, я указал ей на ближайший иллюминатор.

Она явно забыла о своем окружении и о нынешних обстоятельствах, потому что один-единственный взгляд на темную бурлящую воду заставил девушку упасть на низкую скамью и закрыть лицо руками; ее рыдания скорее походили на плач маленькой девочки, чем на горе гордой могущественной принцессы.

А мы продолжали спускаться все ниже и ниже, пока наконец толстые стекла иллюминаторов заметно не потеплели от температуры воды за бортом. Видимо, мы добрались до таких глубин, куда проникало тепло ядра планеты.

Скорость погружения снизилась, я услышал, как заработали винты на корме суденышка, и оно рванулось вперед. На глубине было очень темно, однако свет из кабины просачивался наружу, а на носу субмарины включились мощные прожекторы. Я видел, что несемся мы по узкому тоннелю с каменными стенами, похожему на трубу.

Еще несколько минут – и винты замерли. Мы остановились, а потом стали быстро всплывать. Вот блеснул наружный свет, и движение прекратилось.

В каюту вошел Ксодар со своими людьми.

– Идемте, – сказал он, и мы последовали за ним наружу через люк, открытый одним из матросов.

Мы оказались в небольшой подземной пещере, в центре которой находилось озерцо, где и лежала наша субмарина, и выглядела она так же, как в тот момент, когда мы увидели ее в первый раз, – то есть на поверхности оставалась лишь черная горбушка.

По краям бассейна шла ровная платформа, а дальше стены пещеры вздымались отвесно на несколько футов вверх и переходили в низкий сводчатый потолок. В стенах было прорезано множество входов в тускло освещенные коридоры.

К одному из них и повел нас Ксодар, и после недолгой прогулки мы остановились перед стальной клеткой, лежавшей на дне шахты, которая уходила далеко наверх.

Клетка оказалась обычным подъемником, какие я видел в разных частях планеты. Он двигался благодаря огромным магнитам, которые были закреплены в верхней части шахты. Благодаря электричеству магнитные генераторы регулировали его движение.

Такие лифты порой развивали поистине тошнотворную скорость, в особенности при подъеме, поскольку малая сила притяжения Марса не могла противостоять мощным устройствам наверху.

Едва дверь клетки закрылась за нами, как она взмыла вверх и быстро доставила нас на площадку для высадки.

Покинув маленькое здание, в котором размещался подъемник, мы оказались среди невероятной красоты. Во всех языках Земли, вместе взятых, не нашлось бы слов, чтобы описать увиденное.

Можно рассказать, что кругом были алые газоны и деревья с яркими пурпурными цветками и стволами цвета слоновой кости; под ногами блестели извилистые дорожки, усыпанные песком из рубинов, изумрудов, бирюзы и алмазов; впереди сверкал величественный золотой храм, украшенный изумительными орнаментами. Но где найти слова, чтобы донести до слушателей очарование красок, неведомых землянам? Какое воображение способно представить ошеломляющий блеск неизвестных нам лучей, исходящих из тысяч безымянных драгоценных камней Барсума?

Даже я, за долгие годы привыкший к варварскому великолепию двора джеддака, был ослеплен этой картиной. И глаза Файдор тоже расширились от изумления.

– Храм Иссу… – прошептала она, будто про себя.

Ксодар наблюдал за нами с мрачной улыбкой, отчасти забавляясь, отчасти испытывая злобную радость.

В саду гуляли множество пышно разодетых черных мужчин и женщин. Среди них сновали красные и белые служанки, выполняя все желания и приказы господ. Многие места внешнего мира и храмы фернов были ограблены, многие принцессы и богини похищены, чтобы черные люди могли иметь вот таких рабынь.

Мы направились через сад к храму. У главного входа нас остановили вооруженные стражи. Ксодар сказал несколько слов офицеру, вышедшему вперед с расспросами. Потом они вместе вошли в храм и оставались там некоторое время.

Когда они вернулись, Ксодар сообщил: Иссу желает взглянуть на дочь Матаи Шанга и на странное существо из другого мира, нынешнего принца Гелиума.

Мы медленно шагали по бесчисленным коридорам невиданной красоты, через величественные апартаменты, через прекрасные комнаты. Наконец нам велели остановиться в просторном зале, предположительно в центре храма. Один из офицеров конвоя вместе с нами приблизился к большой двери в дальнем конце помещения. Здесь он, должно быть, подал сигнал, потому что она сразу же отворилась и появился другой сопровождающий в богатом наряде.

После этого меня и Файдор подвели к порогу и приказали опуститься на четвереньки. Затем мы должны были пятиться задом наперед, чтобы предстать перед Иссу. При этом нас строго предупредили: ни в коем случае, под страхом неминуемой смерти, не поворачивать головы.

Никогда в жизни я не оказывался в столь унизительном положении. Только любовь к Дее Торис и надежда на встречу с ней удержали меня от того, чтобы встать, повернуться лицом к богине перворожденных и принять смерть, как подобает истинному джентльмену.

Когда мы проползли таким отвратительным образом примерно пару сотен футов, нас остановил конвоир.

– Пусть они встанут, – послышался позади голос, тихий, дребезжащий, однако его обладательница явно привыкла повелевать.

– Встаньте, – приказал сопровождающий, – но не поворачивайтесь к Иссу!

– Эта женщина мне нравится, – произнес высокий дрожащий голос после непродолжительного молчания. – Она будет мне служить положенный срок. А мужчину вы можете отправить на остров Шадор, что у северного берега моря Омин. Пусть женщина повернется и взглянет на Иссу. Она должна знать, что те низшие, которым посчастливилось видеть сияющий лик богини, могут упиваться этим блаженством всего год.

Я краем глаза наблюдал за Файдор. Она смертельно побледнела. И медленно, очень медленно повернулась, словно влекомая невидимой, но неодолимой силой. Девушка стояла очень близко ко мне, ее обнаженная рука касалась моей, – и вот она оказалась лицом к Иссу, богине Вечной жизни.

Я не мог видеть лица Файдор, когда ее взгляд впервые упал на высшее божество Марса, но ощутил дрожь, пробежавшую по ее телу, ведь наши пальцы соприкасались.

«Должно быть, богиня ошеломительно прекрасна, – подумал я, – раз ее вид потряс такую редкую красавицу, как дочь Матаи Шанга».

– Пусть женщина останется. Мужчину уведите.

Это было все, что сказала Иссу, и тут же тяжелая рука офицера опустилась на мое плечо. Повинуясь его приказу, я снова упал на четвереньки и пополз прочь с глаз богини. Это была моя первая аудиенция у божества, но я вынужден признать, что особых впечатлений не получил, – только уж очень глупо себя чувствовал, ползая по полу.

За порогом приемного зала меня заставили подняться на ноги. Ко мне присоединился Ксодар, и мы вместе вернулись в сад.

– Ты пощадил меня, тогда как мог с легкостью отнять у меня жизнь, – сказал он после долгого молчания, – и я помогу тебе по возможности. В моих силах сделать твою жизнь терпимой, хотя любому пленнику все равно не избежать судьбы. В любом случае тебе нечего надеяться на возвращение во внешний мир.

– И какой же будет моя судьба? – спросил я.

– Это будет зависеть только от Иссу. До тех пор, пока она не пошлет за тобой и не откроет тебе свое лицо, ты можешь прожить долгие годы в рабстве. Но я устрою так, что оно будет необременительным.

– А зачем ей посылать за мной? – удивился я.

– Людей низших рас она частенько использует для разных забав. Такой воин, как ты, например, мог бы участвовать в ритуалах храма, они проводятся каждый месяц. Мужчины сражаются против других бойцов или хищных тварей, по желанию Иссу, для развлечения и для пополнения ее кладовых.

– Она что, ест человеческую плоть? – спросил я.

Я даже не ужаснулся – после знакомства со священными фернами меня уже ничто не удивляло; я был готов к чему-то подобному и в этом недоступном раю, который находился под диктатом всемогущей правительницы. Судя по всему, вековой узколобый фанатизм и самопоклонение искоренили широкие гуманистические взгляды, некогда свойственные этой расе.

Это были люди, упивавшиеся своей властью, смотревшие на всех других обитателей Марса так, как мы смотрим на диких зверей. Так почему бы небожителям не поедать мясо низших существ, чьи жизни для них значат не больше, чем для нас переживания домашнего скота, который гонят на убой ради людского чревоугодия?

– Она ест лишь плоть лучших из священных фернов и красных барсумиан. Мясо остальных предназначается для нашего пропитания. Животных едят рабы. А богиня любит и другие лакомства.

Я тогда не понял, о каких лакомствах говорит Ксодар. А он подразумевал нечто особенное. Мне-то казалось, что меню Иссу абсолютно по своей мерзости. Я еще не знал, как низко может пасть облеченный абсолютной властью человек, потворствуя своим жестоким и бесовским наклонностям.

Мы были почти у выхода, когда нас догнал офицер стражи.

– Иссу желает еще раз взглянуть на этого воина, – обратился он к Ксодару. – Девушка сказала богине, что он очень красив и отважен. По ее свидетельству, чужеземец в одиночку справился с семерыми перворожденными и взял в плен Ксодара голыми руками, связав датора его же собственными ремнями.

Ксодар явно смутился. Его, видимо, не порадовало, что Иссу узнала о его бесславном поражении.

Не говоря ни слова, он повернул обратно, и мы снова пришли к закрытой двери перед приемным залом Иссу, богини Вечной жизни.

Здесь церемония входа повторилась. Иссу приказала мне подняться на ноги. Несколько минут вокруг было тихо, как в могиле. Глаза божества изучали меня.

Но вскоре тонкий неуверенный голос нарушил тишину, монотонно повторяя слова, которые в течение многих веков определяли судьбу бесчисленных жертв:

– Пусть этот мужчина повернется и взглянет на Иссу. Он должен знать, что те низшие, которым посчастливилось видеть сияющий лик богини, могут упиваться этим блаженством всего год.

По приказу я повернулся, чтобы насладиться видом божественной красоты во всем ее блеске. Но сначала увидел лишь фалангу вооруженных воинов, загородивших возвышение, на котором стояла огромная резная скамья из древесины сорапуса. И на этом троне сидела на корточках чернокожая женщина. Она явно была очень стара. На ее морщинистом черепе не осталось ни единого волоска. И если не считать двух желтых клыков, она была еще и беззуба. Тонкий крючковатый нос нависал над пустым ртом. Ввалившиеся глаза горели, морщины избороздили щеки и лоб. И тело было таким же сморщенным, как лицо, и таким же отвратительным.

Тощие руки и ноги, торчавшие из искривленного туловища, завершали картину «священного зрелища сияющей красоты».

Вокруг богини стояли несколько рабынь, среди которых была теперь и Файдор, бледная и дрожащая.

– Так это и есть тот, кто убил семерых перворожденных и без оружия одолел датора Ксодара, связав его офицерской перевязью? – спросила Иссу.

– Да, сияющий образ божественной красоты, – ответил конвоир, стоявший рядом со мной.

– Приведите датора Ксодара, – приказала богиня.

Ксодара тут же доставили из соседней комнаты.

Иссу одарила его огненным взглядом, в ее мерзких глазах пылала злоба.

– Так это и есть датор перворожденных? – пропищала она. – За бесчестье, которое ты навлек на бессмертную расу, ты будешь последним из низших. Ты больше не датор, а с этого момента раб рабов, ты будешь выполнять приказы тех, кто служит в садах Иссу. Снимите с него перевязи. Трусы и рабы не носят портупеи и украшения.

Ксодар стоял абсолютно неподвижно. Ни единая его мышца не дрогнула, мощное тело не шелохнулось, когда стражник грубо сдирал с него великолепные регалии.

– Пошел вон! – завизжала разъяренная старуха. – Пошел вон, вот только вместо светлых садов Иссу ты будешь рабом того раба, который захватил тебя, в тюрьме на острове Шадор в море Омин. Уведите его прочь с моих божественных глаз!

Медленно, с высоко поднятой головой Ксодар гордо вышел из зала. Иссу встала и повернулась, чтобы уйти через другую дверь.

Но сначала, оглянувшись на меня, она сказала:

– Ты пока что отправишься на Шадор. А потом Иссу посмотрит, как ты умеешь сражаться. Иди!

С этими словами она исчезла вместе со своей свитой. Лишь Файдор задержалась и, когда я уже двинулся следом за стражами по направлению к садам, вдруг подбежала ко мне.

– Ох нет, не оставляй меня в этом ужасном месте! – взмолилась она. – Прости мне все то, что я тебе наговорила, мой принц! Я ничего такого не имела в виду. Только возьми меня с собой! Позволь мне разделить твое заключение на Шадоре! – Ее сбивчивая речь не поспевала за потоком мыслей. – Ты ведь просто не понял чести, оказанной тебе. У фернов нет брака, женитьбы, как у низших существ из внешнего мира. Мы можем просто жить вместе в любви и счастье. Мы оба увидели Иссу и через год умрем. Так давай проведем этот год вдвоем, и пусть нам достанется хоть капля радости!

– Мне действительно было трудно понять тебя, Файдор, – ответил я, – как и тебе чужды мотивы, обычаи и законы общества, которыми я руководствуюсь. Я вовсе не желаю тебя обижать, и дело не в том, что я не оценил дарованной мне чести, просто исполнить твои желания невозможно. Невзирая на глупые убеждения людей из внешнего мира, или священных фернов, или чернокожих перворожденных, я еще не записал себя в мертвецы, и, пока я жив, мое сердце бьется ради одной женщины – несравненной Деи Торис, принцессы Гелиума. Когда же придет смерть, мое сердце перестанет биться, но дальнейшее мне неведомо. И в этом я так же мудр, как Матаи Шанг, властелин жизни и смерти на Барсуме, или Иссу, богиня Вечной жизни.

Файдор секунду-другую пристально всматривалась в меня. Но на этот раз в ее глазах я не увидел гнева, лишь жалкое выражение безнадежной печали.

– Я не понимаю, – сказала она и, повернувшись, медленно пошла к двери, за которой исчезли Иссу и ее прислужницы. И через мгновение скрылась с моих глаз.


X
Тюремный остров Шадор

Снаружи, в саду, куда вывел меня страж, я нашел Ксодара, окруженного толпой чернокожей знати. Они оскорбляли и проклинали его. Мужчины били его по лицу. Женщины плевали в него.

Когда я подошел, перворожденные тут же переключили свое внимание на меня.

– А! – воскликнул кто-то. – Так это и есть существо, которое голыми руками справилось с великим Ксодаром? Ну-ка, посмотрим, как он это сделал!

– Пусть он схватится с Туридом! – со смехом предложила какая-то красавица. – Турид – благородный датор. Пусть он покажет этому псу, как сражается настоящий мужчина!

– Да! Турид, Турид! – прозвучал сразу десяток голосов.

– Он тут! – крикнул кто-то, и я, оглянувшись, увидел огромного чернокожего, увешанного драгоценными украшениями и оружием; он шел к нам.

– В чем дело? – громко спросил он. – Что вам нужно от Турида?

Несколько человек быстро объяснили ему суть дела.

Турид повернулся к Ксодару, его глаза от презрения превратились в щелки.

– Жалкий калот! – прошипел он. – Я всегда думал, что в твоей гнилой груди бьется сердце домашнего сорака. Ты не раз брал надо мной верх на тайных советах Иссу, но на поле боя, где ценится мужская доблесть, твоя подлая натура проявилась сполна. Калот, да я тебя одним пинком одолею!

И с этими словами он собрался пнуть Ксодара.

Кровь во мне вскипела. Меня охватила ненависть к этим трусам, которые готовы были растоптать некогда могущественного соплеменника просто потому, что он лишился милости Иссу. Мне не нравился Ксодар, но я не мог вынести подобного зрелища – ведь я видел несправедливость и гонение; перед моими глазами поплыл красный туман, я подчинился влиянию импульса и сделал то, чего никогда не стал бы делать по зрелом размышлении.

Я был рядом с Ксодаром, когда Турид занес ногу для трусливого пинка. Униженный датор стоял прямо и неподвижно, как статуя. Он с истинно мужским достоинством готовился принять любые насмешки и оскорбления, которыми осыпали его бывшие товарищи.

Но как только Турид шевельнулся, я немедленно двинул его ногой по бедру, и весьма болезненно. Этот удар спас Ксодара от дополнительного позора.

Настала гробовая тишина, а потом Турид с ревом прыгнул на меня, пытаясь добраться до моего горла; то же самое в свое время сделал и Ксодар на палубе корабля. И результат был точно таким же. Я поднырнул под протянутые вперед руки, а когда противник пролетал мимо меня, изо всех сил врезал ему в челюсть сбоку.

Огромный чернокожий крутнулся, как волчок, колени его подогнулись, и он рухнул на землю у моих ног.

Перворожденные, окружавшие нас, изумленно вытаращили глаза; они переводили взгляды с горделивого датора, лежавшего на дорожке в рубиновой пыли, на меня, словно не могли поверить в происходящее.

– Вы хотели посмотреть, как я свяжу Турида? – воскликнул я. – Ну так смотрите!

И я наклонился над распростертым в пыли телом и, сняв с него ремни с украшениями, надежно скрутил парню руки и ноги.

– Теперь можете сделать с Туридом то же, что и с Ксодаром. Отведите его к Иссу, прямо так, связанного его же портупеей, и пусть она своими глазами увидит, что среди вас появился боец, который превосходит перворожденных.

– Да кто ты такой? – прошептала женщина, предложившая затеять схватку между мной и Туридом.

– Я житель двух миров, капитан Джон Картер из Виргинии, принц дома Тардоса Морса, джеддака Гелиума. Отведите же этого воина к вашей богине и заодно скажите ей: точно так же, как с Ксодаром и Туридом, я могу поступить с самым могучим из ее даторов. Я вызываю цвет ее воинства на битву и буду сражаться либо голыми руками, либо длинным мечом, либо коротким, все равно.

– Идем, – сказал мне офицер, который должен был сопровождать меня на остров Шадор. – Я получил приказ, его надо выполнить. Ксодар, и ты тоже пойдешь.

Тон конвоира изменился, в нем больше не звучало презрение, когда он обращался к Ксодару или ко мне. Ясно было, что эта перемена произошла после того, как я с легкостью свалил с ног могучего Турида.

То, что офицер проявлял ко мне больше уважения, чем положено по отношению к рабу, было вполне очевидно: на протяжении всего пути он всегда шел или стоял позади меня, держа в руке короткий меч.

Возвращение к морю Омин не было богато событиями. Мы спустились на лифте по той же жуткой шахте, по которой поднялись сюда. Потом сели в подводную лодку, проплыли по длинному тоннелю под поверхностью Барсума и совершили подъем к верхнему миру, попав в тот же бассейн, с которого началось наше путешествие.

Потом нас посадили на небольшой воздушный крейсер и привезли на остров Шадор. Здесь мы обнаружили маленькую каменную тюрьму, охраняемую полудюжиной черных воинов. Без особых церемоний произошло и заключение в темницу. Один из чернокожих отпер замок огромным ключом, мы вошли внутрь, дверь за нами закрылась, проскрежетал засов, и вместе с этим звуком на меня навалилось ужасное чувство безнадежности. Подобное ощущение охватило меня когда-то в зале Тайны – в Золотых утесах, под садами священных фернов.

Но тогда со мной был Тарс Таркас, а теперь я остался без друзей. Я принялся гадать о судьбе огромного таркианина и его прекрасной спутницы Тувии. Если даже они каким-то чудом спаслись и очутились среди дружелюбно настроенных барсумиан, разве мог я надеяться на их помощь? Хотя, конечно, они с радостью выручили бы меня, если бы это было в их силах.

Однако им бы и в голову не пришло искать меня здесь. Никто на всем Барсуме даже вообразить не мог подобного места. Да если бы мои друзья и знали, что со мной случилось и куда я попал, и решились на поход, разве перебрались бы они через тайное море, охраняемое могучим военно-воздушным флотом перворожденных? Нет, мое положение было абсолютно безнадежным.

Ну, значит, нужно либо смириться, либо действовать. И потому я отбросил бессмысленное отчаяние, уже готовое поглотить меня. Чтобы как следует изучить свою тюрьму, я начал осматриваться.

Ксодар сидел, склонив голову, на низкой каменной скамье почти в центре комнаты, куда нас втолкнули. Он не произнес ни слова с тех пор, как Иссу разжаловала его.

Здание, где мы находились, было без крыши, его стены поднимались на высоту примерно в тридцать футов. Где-то посредине имелись маленькие окошки, забранные толстыми решетками. Вся тюрьма делилась на несколько помещений перегородками высотой в двадцать футов. В нашей комнате не было никого, кроме нас. Я заглянул через открытую дверь, ведущую в соседнюю камеру, и увидел, что она пуста. Далее я прошел еще через несколько помещений и наконец в последнем обнаружил молодого краснокожего юношу, который спал на каменной скамье, – такие скамьи составляли всю обстановку каждой камеры.

Видимо, юноша был тут единственным заключенным. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но я не смог его узнать.

Молодой узник отличался правильными чертами лица и прекрасным телосложением. Его кожа была светлее, чем у большинства красных марсиан, но во всех других отношениях он являлся типичным представителем этой замечательной расы.

Я не стал его будить, потому что сон в тюрьме – это бесценный дар. Мне приходилось видеть, как люди превращались в бешеных зверей, если сокамерники лишали их пары минут счастливого забвения.

Вернувшись в свою камеру, я нашел Ксодара сидевшим на скамье в той же позе, в какой я его оставил.

– Приятель! – воскликнул я. – Никакой пользы нет в том, чтобы вот так хандрить. Как нет и бесчестья в том, что тебя победил Джон Картер. Ты же видел, с какой легкостью я справился с Туридом, а еще раньше одолел троих твоих товарищей на палубе крейсера.

– Лучше бы ты и меня тогда сбросил за борт, – ответил он.

– Да будет тебе, будет! – откликнулся я. – Надежда не потеряна. Мы оба живы. Мы оба отличные бойцы. Так почему бы не завоевать свободу?

Он изумленно посмотрел на меня.

– Ты просто не понимаешь, что говоришь! – сказал он. – Иссу всемогуща. Иссу всезнающа. Она и сейчас слышит твои слова. Она знает твои мысли. И это просто святотатство – думать о том, что можно ослушаться ее приказа.

– Чушь все это, Ксодар! – в нетерпении вскрикнул я.

Он в ужасе вскочил на ноги.

– Проклятие Иссу падет на тебя! – закричал он. – Еще мгновение, и ты будешь сражен, будешь корчиться в чудовищной агонии!

– Ты действительно в это веришь, Ксодар? – спросил я.

– Разумеется; кто бы посмел усомниться?

– Я сомневаюсь, и более того – я все это отрицаю, – возразил я. – Помилуй, Ксодар, ты утверждаешь, что она знает, о чем я думаю. Но красные марсиане многие века обладают таким умением. И еще одной удивительной способностью: делать свое сознание непроницаемым, чтобы никто не смог прочесть их мысли. Первому я научился много лет назад; второе искусство я так и не освоил, потому что на всем Барсуме не нашлось никого, кто мог бы заглянуть в потайные уголки моего мозга. Ваша богиня не может читать мои мысли; она и твоих не прочтет, если ты не стоишь прямо перед ней, разве что ты сам этого захочешь. Если она такая проницательная, то, боюсь, ее гордость пострадала весьма основательно, когда мне было приказано лицезреть ее во всей божественной красе.

– Что ты имеешь в виду? – испуганно прошептал Ксодар так тихо, что я едва его расслышал.

– Я имею в виду, что счел ее самым мерзким существом, которое когда-либо видели мои глаза.

С секунду он смотрел на меня в молчаливом ужасе, а потом с криком «Богохульство!» бросился в атаку.

Мне не хотелось снова бить его, тем более без необходимости, он ведь был безоружен и потому совершенно безопасен для меня.

Поэтому я просто схватил его за левое запястье левой рукой, когда он подскочил вплотную, и, сжав правой его левое плечо, локтем толкнул его под подбородок и швырнул назад через свое бедро.

Он беспомощно завис на мгновение, таращась на меня в бессильной ярости.

–