Игорь Валерьевич Минаков - Русская фантастика 2018. Том 1 [антология]

Русская фантастика 2018. Том 1 [антология] 2290K, 486 с. (Антология фантастики-2018)   (скачать) - Игорь Валерьевич Минаков - Василий Васильевич Головачев - Андрей Андреевич Уланов - Юлия Владимировна Остапенко - Майк Гелприн - Сергей Шикарев - Дарья Николаевна Зарубина

Русская фантастика – 2018. Том 1 (сборник)

© Ангелов А., Александер А., Богданов А., Бубнов Р., Гелприн М., Головачёв В., Громов А., Зарубина Д., Калиниченко Н., Лисьев А., Миллер А., Остапенко Ю., Пономарёва М., Романова Т., О'Рэйн, Стасова С., Уланов А., Федина Н., Шикарев С., 2018

© Состав и оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *


Безумные сказки
Андрея Ангелова


Андрей Ангелов
Золотая конина
Из серии «Безумные сказки Андрея Ангелова»

1. Древняя находка

– Аха-ха-ха! – возникло в реке эхо и заметалось между косогорами.

Эхо случилось десятого августа, вне цивилизации. Солнце как раз склонялось к горизонту, а в неширокой речке плескалась парочка парней. Это были студенты из археологической экспедиции:

Михайло Васильевич Светоч – юноша, имеющий профессорский вид, гораздо разумный на науки. Закомплексованный очкарик, что боится девушек;

Джордж (он же Георгий) Гейзер – огненный юнец без комплексов, на все смотрящий через призму большого секса.

Классическая пара: ботаник и гремучая смесь. Ребята были лучшими френдами уже целых 20 лет, с самого детского сада. Именно благодаря разности характеров им удалось не только стать друзьями, но и сохранить дружбу.

– Э-ге-гей! – вновь крикнул Джордж, взбивая воду ладонями и задрав глаза к небу. – Тра-та-тушки!

– …Ей… ушки… йушки… – поддакнуло эхо.

Насладившись эхом, Гейзер опустил голову от неба и недоуменно оглядел гладь реки:

– Михайло Васильевич, ты где?..

– Ужин через десять минут! – донеслось с берега. – Тебя ждать?

Ботаник уже стоял на теплом песке и отжимал плавки.

– Ждать, – крикнул Джордж и сам скоренько пошагал к берегу.

Ужин – это главный праздник в археологической экспедиции! Так же, как завтрак, обед и полдник! Тяжелый физический труд, постоянный свежий воздух, полуголые студентки – все это возбуждает аппетит. Не на шутку. Любой участник экспедиции всегда хочет есть, и, поскольку в сельский магазин не нагуляешься, с энтузиазмом питает организм в строго определенные регламентом часы.

Не дойдя полуметра до суши, Гейзер вскрикнул и заплясал на одной ноге.

Светоч щелкнул резинкой трусов, надел очки с круглыми линзами, спросил равнодушно:

– Ногу ушиб, да?

– Заметно? – простонал Гейзер, кривясь от боли. Он наклонился и достал из-под воды увесистый булыжник – причину своей боли. – Сволочь! – обругал камень Джордж и с размахом его швырнул.

Булыжник описал в воздухе небольшую траекторию и врезался в обрыв.

Гейзер, прихрамывая, вышел на берег, сел на песок и разглядел большой палец на ноги. Палец неплохо вспух.

– У-у-у! – поцокал Джордж языком. – Вряд ли я теперь работник на раскопе. На кухню дежурным проситься? Как думаешь, Михайло Васильевич? – спросил он и покосился вбок.

Френда Гейзер не увидел. Зато со стороны косогора раздался жизнерадостный голос:

– Георгий, иди-ка сюда! Кажется, благодаря твоей ушибленной ноге мы нашли золото!

– Золото! – подскочил Джордж, забыв про ногу.

Гейзер прямо-таки подбежал к обрыву на всех парах.

Светоч стоял возле места, куда стукнулся камень. Под ногами лежала кучка осыпавшейся глины. Выходит, камень ударил в косогор, от удара осыпался грунт, обнажив кусок монолитной болванки тусклого желтого цвета, с утолщением на конце. Около двенадцати сантиметров в диаметре, длиной столько же.

Вероятно, раньше речка была рекой, но постепенно мелела, все большую территорию уступая степи. Косогор – часть берега, что со временем ветшал и рушился, обнажая глубинные пласты. Вместе с предметами, в них скрытыми… Закон природы.

– Это золото! – возбужденно прыгал Светоч. – Так сразу не скажешь, конечно… пятьсот, а то и больше лет во влажной почве – приличный срок… Но это золото, ручаюсь!.. Только что за изделие, не ясно!

Гейзер основательно провел пальцами по желтому монолиту, сметая глиняную пыль. Исследовал болванку опытными пальцами, привыкшими тонко ощущать чувствительное женское тело, и уверенно заявил:

– Я скажу, что за изделие! Это то самое, о чем профессор рассказывал намедни ночью.

– Да ладно! – поразился Светоч. – Я не верю в легенды, а рассказ профессора – легенда.

– Общий вес легенды, которую мы сейчас трогаем… тонны полторы, – усмехнулся Гейзер. – Кажется, у Шера звучало такое число?..

* * *

– …И вот хан Батый из награбленного золота отлил двух коней в натуральную величину! Дабы доказать всему миру свое могущество, богатство и значимость, – рассказывал профессор намедни ночью. – Этих коней он поставил у ворот своей столицы – Сарай-Бату.

Профессор Шер, сорокачетырехлетний мужчина с черными усами, носил очки с прямоугольными линзами, скрывающими взгляд с грустной искринкой. Он сидел у ярко пылающего костра, пыхая трубкой. Рядом расположился десяток студентов-археологов, а на огне, на двух рогатинах, висело ведро с чаем.

– Ханы смертны. В положенный срок Батый умер, власть в Орде перешла к его младшему брату Берке. Он воздвиг новую столицу и назвал ее Сарай-Берке… – Профессор затянулся последний раз и стал выбивать трубку о землю. – Данный город находится в пяти километрах от нас. Как известно…

– Там все давно уже выкопали! – с важностью сказала отличница Люся.

– Московские и французские археологи! – с превосходством дополнила отличница Лада.

– Поэтому удел провинциальных археологов – копать курганы-могильники, – грустно вздохнул Тимофей Рыжиков.

– Коих в окрестностях тьма, – авторитетно поддержал Гриша Масленкин.

Длинный Вася молча переводил рыбий взор с одного на другого. Олесия Магнитсон и Настя Тихонова вполголоса шушукались.

– Не съезжайте с темы! – вознегодовала Томочка Любимая, весьма ехидная особь женского пола, и спросила с придыханием: – Профессор, а что было дальше с золотыми конями?

Шер снял очки, потер утомленные глаза, вновь надел и принялся набивать очередную трубку.

– Берке перевез золотых коней в свою столицу. Шло время, менялись правители, кони переходили от одного хана к другому… Скончался хан Мамай, и его погребли под стенами Сарай-Берке, а в могилу опустили одного коня. Через несколько лет полчища Тамерлана разгромили город. Конь из могилы бесследно исчез.

– А вторая конина? – зачарованно спросил Джордж Гейзер.

Профессор прикурил от головни, с удовольствием пыхнул. Потом с улыбкой оглядел студентов.

– Судьба второго коня немного драматичней. В год смерти Мамая отряд русских головорезов напал на Сарай-Берке. Русские отлично пограбили! В числе трофеев унесли и золотого коня, которого сдернули с его постамента у ворот. Монголы очухались, собрали армию и пустились в погоню. Поняв, что им не удрать, русские утопили коня в реке, что встретилась на пути. Возможно, в той самой, что течет рядом с нашим лагерем… А сами приняли бой и все до единого там погибли. Так и ушла в небытие тайна клада.

У костра воцарилась глубокомысленная тишина.

– Сколько мог весить один такой конь? – деловито спросил Михайло Светоч.

– Тонны полторы или около того, – пожал плечами профессор. – Однако золотые кони Батыя не более чем красивая легенда. Миф. Если хотите, фольклор.

* * *

– Да иди ты! – выдохнул Светоч и ошалело взглянул на Гейзера, потрогав монолитную болванку, торчащую из косогора. – Значит, это копыто, и конь зарыт здесь… Это же грандиозное открытие! Если эта твоя гипотеза верна… а эта твоя гипотеза верна, то… надо идти быстрее к профессору и все рассказать! Других участников экспедиции будет глодать вечная зависть! И не только их! Вероятно, коня искали, несмотря на его легендарность. А открылась находка нам!

Гейзер прослушал речь друга со снисходительным видом и внушительно произнес:

– Золото открылось нам, Михайло Васильевич. В этом ты прав! Только не прав по поводу его судьбы. А судьба золоту светит одна – владеть металлом будем мы. Двое – ты и я!

– Конь – наследие государства! – не согласился Светоч. – Умолчав о нем, мы совершим уголовное преступление…

– Ха-а-а! – прямо в лицо ему рассмеялся Гейзер. – Вот скажи-ка мне, что такое государство? Давай-давай!

– Ну-у, – озадаченно протянул очкарик. – Государство – это политическая организация общества во главе с правительством и его органами, с помощью которых…

– Государство – это кодла жадных чуваков, грабящих тебя и меня! – перебил Гейзер. – Так было, есть и будет. Если мы сообщим о животном, его потащат в столицу, где оно просто исчезнет. Бесследно, типа как другая конина из могилы Мамая. На голову чиновники срубят себе виллы, ноги станут яхтами, туловище… тупо банковским счетом!

– Вполне возможно, золотого коня поставят все же в музей, – задумчиво изрек Светоч. – И тогда… нам с тобой дадут прибавку к стипендии!

– Или не дадут! – усмехнулся Гейзер. – Ученые будут конину изучать, публика глазеть. И те, и те будут стараться умыкнуть по кусочку.

– А на скрижалях истории будет отбито, что реликт отрыл профессор Шер, – с печалью сказал Светоч. – Про нас никто и не узнает… – Михайло решительно повел узкими плечами: – Командуй, Георгий!

Гейзер удовлетворенно кивнул и побрел к одежде, чуть прихрамывая. На ходу подытожил:

– Надо придумать план по незаметной доставке лошади в цивилизацию.

– Это конь, Георгий! – крикнул Светоч в спину френду. – Профессор сказал, что Батый отлил коня!

– А есть разница?.. – озадачился Джордж, остановившись.

– Вообще-то да! – ехидно заметил очкарик.

Гейзер вернулся к косогору, вплотную подошел к Светочу. С непривычно серьезным выражением лица он сказал чуть с запинкой, подбирая слова:

– Такой момент, Михайло Васильевич… Монголы отлили конягу. И я не думаю, что они отлили коняге половые признаки. Пусть каждый называет конягу, как желает. Если тебе нравится слово «конь», то называй «конь». Мне… мне фиолетово, как называть кусок аурума, зарытый на берегу реки! И я его назвал лошадью только потому, что надо было его как-то назвать! Первое название, которое дернуло сейчас мой язык, было слово «лошадь»! Надеюсь, данную тему мы прояснили раз и навсегда?

Михайло посмотрел на лучшего френда сквозь круглые очки, не мигая, и произнес с невозмутимой иронией:

– Хорошо. Только вот… стоит ли говорить столько слов по поводу пустяка?..

– Для тебя полторы тонны золота – пустяки?.. Правда?.. – Улыбка Гейзера мало походила на улыбку. – А вот для меня полторы тонны золота – не пустяки!.. Представляешь?!

Джордж хлопнул френда по плечу, поднял с песка одежду и стал одеваться. Михайло строго смотрел вслед, от иронии на лице не осталось и следа.

2. Как взять клад

Лагерь представлял собой прямоугольную площадку площадью около двухсот метров. Вдоль одной стороны прямоугольника стояло десять палаток, такого среднего размера. Напротив палаток отвели место для лопат-ломов-топоров.

Палатка профессора, похожая высотой и формой на небольшой шатер, возвышалась особняком. Она стояла так, что из нее отлично просматривался весь лагерь.

Напротив профессорской палатки темнело костровище, посреди которого тлел костер, который денно и нощно поддерживали дежурные по кухне. Дежурных археологи назначали сами, по принципу очередности. Здесь же лежала посуда – общественная, в которой варили еду, и кружки-миски для личного пользования. Чуть поодаль стоял грубо сбитый из досок трехметровый обеденный стол, врытый в землю.

После сытного ужина археологи затеяли подкидного дурака. Дежурные Люся и Лада мыли ведро из-под чая и участия в игре не принимали. К слову, отличницы не одобряли карточных игр, даже самых безобидных. Джордж и Михайло отошли в сторонку и, делая вид, что интеллигентно кушают ириски, обменялись репликами. Для конспирации они действительно съели по конфетке, и Гейзер попросил Светоча немного подождать. Джордж только…

– Я только удовлетворю позывы своей задницы, а потом сядем и основательно пораскинем мозгами, как дальше быть с золотом. Хорошо?

– Попы, – странно отреагировал Михайло.

– Ч-что?

– Ну-у… нужно говорить – «попа» или «анальный проход», – пояснил ботаник. – То слово, которым ты обозначил часть своего тела, грубое, точнее, не совсем этичное.

Гейзер озадаченно нахмурился.

– Хмм… Не ведаю, что у тебя, Михайло Васильевич, находится под спиной, но у меня там задница! И тебе нужно запомнить – как задницу ни обзови, она все равно останется задницей и ничем иным!..

Джордж отошел в кусты, обронив напоследок:

– Буду через десять минут!

Михайло повернулся почувствовав на себе пристальный женский взгляд. Его рассматривала Олесия Магнитсон. Девушка стояла в другом конце лагеря, дабы не привлекать к себе внимания археологов, и манила Светоча нежным пальчиком.

– Пойдем к тебе в палатку, – почти телепатически услышал Михайло ее ласковый голос.

* * *

Гейзер положил лопух на желтую кучку, встал, натянул штаны, почесал зад и пошел по тропке к лагерю.

На порядком истоптанной траве проступали буквы: «Г. Д.!». Восклицательный знак осталось выложить наполовину.

Джордж вернулся в лагерь и увидел здесь ту же самую картину. Время на природе течет неспешно, и мало что меняется. Это в городе, идя в магазин, ты видишь целую машину, а идя из магазина – машину разбитую. Чем меньше рядом цивилизации – тем меньше рядом перемен!

Дежурные Люся и Лада все мыли посуду, только уже ведро из-под каши. Археологи за столом все играли в карты. Только Светоча не наблюдалось.

– Михайло Васильевич! Ты куда ушел?! Отзовись! – крикнул Гейзер во весь голос.

– Тише, Джордж, – пожурил Гриша Масленкин. – Михайло Васильич уединился в палатке с Олесией.

– Наконец-то решился потерять невинность! – поддержал Тимофей Рыжиков.

– Ага! – ехидным смехом прыснула Томочка Любимая.

Длинный Вася переводил рыбий взор туда-сюда.

– Вы что, не рады за Светоча? – неожиданно сказала Настя Тихонова.

Она демонстративно встала и отошла, бросив свои карты.

Гейзер как само собой разумеющееся воспринял все реакции археологов, но реакция Насти его удивила. И заинтересовала, вот и удобный повод с нею поболтать. Просто поболтать. Эх, если б не срочное дело, связанное с золотом!.. Сейчас нужен Светоч, а Настя подождет.

* * *

Михайло Васильевич Светоч впервые в жизни сосредоточенно совершал телодвижения, необходимые для продолжения рода человеческого. Очки с круглыми стеклами лежали на женских трусиках – невдалеке. Под Светочем сладко стонала Олесия Магнитсон. Топик девушки был задран к подбородку, груди свободно подпрыгивали при каждом толчке.

Рядом раздался деликатный кашель.

Светоч немедленно прекратил фрикции. Олесия страстно схватила его за бока:

– Давай-давай, Миша! Ну ты чего?!.

Светоч, близоруко щурясь, смотрел вбок. Олесия тоже посмотрела вбок. В полуметре от любовной парочки сидел Гейзер. Он сказал просто, подчеркнуто обращаясь к Светочу:

– Я уже целых пять минут сижу. Жду, когда ты закончишь.

– Ты, Гейзер, совсем спятил! – визгливо крикнула Олесия. – Слезай, чего разлегся! – пихнула очкарика.

Тот неловко сполз с девушки, подхватил очки. Дужки запутались в кружевах трусиков.

Олесия натянула топик, оправила юбку, метнулась к выходу, прошипев:

– Скотина ты, Джордж!

Светоч разъединил дужки и кружева, надел очки, натянул спущенные трико и кротко сказал:

– Ты испортил наши с Олесией отношения. Надеюсь, ты это понимаешь и тебе стыдно. Просвещаю, я хочу на ней жениться!

– Да ладно? – усмехнулся Гейзер. – На Леське? И когда же ты принял такое решение? За те полчаса, что мы не виделись?

– Еще год назад, – с превосходством ответил Светоч. – Олесия мне давно нравилась, просто не знал, как к ней подступиться.

– Просто подошел бы и предложил переспать, – просветил Гейзер. – Что у Леськи отличная давалка, знает половина исторического факультета!

– Ч-что?.. Ты мне ничего об этом не говорил!

– Ты ведь не спрашивал, я и не говорил, – озадачился Гейзер. – И еще я думал, что ты в курсе.

– Я не в курсе, – погрустнел ботаник.

– Зато теперь… в курсе, – утешил Гейзер. – Леська, видно, совсем оголодала на раскопках. Даже на такого, как ты, кидается!

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Светоч.

Гейзер немного смутился. Полез в карман за ириской. Ничего не ответил.

– Что, блин?! – наезжал Михайло, расправив узкие плечи. – Что хотел сказать?..

Гейзер прожевал конфетку, с наслаждением прикрыв глаза. Потом резко глаза открыл и задушевно ответил:

– Я хочу сказать, что… как ты можешь спокойно прыгать на дефке[1], когда невдалеке лежит золотая лошадь весом в полторы тонны! И знаем о ней только мы. К нашему взаимному счастью, я не занимался ерундой, и мой мозг усиленно работал. В голову пришли мысли, и я хочу поделиться ими с тобой!

Очкарик вытащил у френда из кармана ириску, основательно зажевал. Всучил Джорджу фантик и заметил:

– Нельзя коня оставлять здесь долго. Его еще найдут! Восемьсот лет золото лежало в земле, но сейчас, похоже, настал момент находок.

Джордж раскрыл полы палатки и выкинул фантик. Светоч успокоил нервы и готов к диалогу. Вперед!

– Надо отдербанить копыто, что торчит из косогора. Оно слишком бросается в глаза. Встает тактический вопрос – как это сделать? – спросил Джордж. И сам же и ответил: – Можно взять кувалду и бить по копыту до тех пор, пока оно не отломится!

– Золото – мягкий металл, – выдал справку Светоч. – Он не ломается, а гнется.

– Черт! Тогда… я придумал отпилить ногу. Только у нас нет ножовки по металлу.

– Зато есть у профессора, – просветил ботаник.

– Отлично! Надо украсть инструмент.

– Не надо. Профессор даст по моей просьбе. Навру ему чего-нибудь…

– Договорились, – кивнул Гейзер. – Ночью произведем отпил. Золотое копыто спрячем в вещах. Стену косогора, где лежит основная туша, заделаем мокрой глиной. А потом… надо отпроситься у профессора домой, типа заболели.

– Экспедиция и так уедет домой, – поправил Светоч. – Через два дня. Поэтому не вижу причин для лишних сложностей…

– Как это? – удивился Гейзер. – Нам еще неделю здесь париться. Курган выкопан только наполовину, а пока не отроем его весь и не вскроем могилу монголо-татарина, ни шагу в город!

– Положись на меня, – попросил Светоч. – Через пару дней экспедиция уедет в город, я гарантирую!

Джордж испытующе глянул на очкарика. Светоч не похож на парня, способного что-либо гарантировать. Кроме гарантии положительной отметки в зачетке. Если, конечно, ты у него списал ответ на билет. Однако золото меняет не только людей, но и отличников… К тому же Михайло Васильевич хлипок внешне, да крепок внутренне. Самые «продуманные» парни – это ботаники, на самом-то деле!

– О’кей, – решил довериться интуиции Гейзер. – Мы увозим копыто в Астрахань! Там золото продаем дельцу, который не задает вопросов. На вырученные деньги покупаем тачку, приезжаем, пилим коня бензорезом. Все так?

– Все так, – подтвердил очкарик. Рука нечаянно тронула трусики, забытые Олесией… медленно сжала. Мысль перестроилась на другую волну.

– До ночи! – подмигнул Гейзер, намереваясь вылезти из палатки.

– Постой! – попросил Светоч, тиская кружева. И быстро спросил: – Ты Олесию… любил?

Гейзер захотел соврать, но понял, что врать в итоге не хочется.

– Нет, – вымолвил он с неохотой. – Мы с Леськой лютые враги.

«С тех самых пор, как она отказала! Единственная из тех, у кого он просил. Весомый повод, чтобы записать девушку во враги!» – шепнула совесть Джорджа.

Но мысли, продиктованные совестью, станет озвучивать только психически больной. Даже лучшему френду…

– Сегодня Олесия второй раз меня заметила! – поделился радостью Светоч. – За все время знакомства…

– А первый раз когда? – без интереса спросил Гейзер.

– В прошлом году! Спросила годы правления Ивана Калиты!

Джордж отбросил дурацкие мысли о своей мужской несостоятельности. Ухмыльнулся в привычной манере.

– Если бы я страдал из-за каждой дефки, то давно бы наложил на себя руки! – провозгласил он и вышел из палатки.

– Ты легко относишься к половым связям, – пробормотал Светоч. – А я девственность берег именно для жены.

3. Досадная случайность

Окрестности окутала ночь, луна стояла во второй четверти.

Даша открыла калитку усадьбы и выкатила за ограду велосипед. Легко прыгнула на сиденье и методично заработала ногами. Поехала по неширокой сельской улочке мимо магазина, потом свернула к бескрайним полям.

За Дашей пристально наблюдала баба Васа – соседка. Проводив женщину плотоядным от любопытства взором, Васа намылилась бежать к подружкам, дабы поделиться…

– Девчонки, а Дашка-та опять ныне укатила к своему ентому хахалю! – обычно так начинался рассказ Васы.

Но Васа вовремя вспомнила, что ночью деревенские старухи спят. Это ей приспичило проверить свеклу на предмет целости и сохранности от местной алкашни! И Васа отложила побегушки до утра.

Примерно в это же время в лагере археологов из палатки вылез профессор. Воровато оглядевшись и никого не заметив, он повернулся спиной к ряду палаток, задвигал руками. А, вот что! – он всего лишь сходил в туалет, о чем тайные наблюдатели догадались по шелесту струи в траве.

Облегчившись, Шер постоял немного, задрав голову к звездному небу.

– Эх, красота! – сказал негромко.

Взглянув на наручные часы, профессор направился к леску. Из темнеющей в строю таких же палатки за ним следили чьи-то глаза.

* * *

– Мы похожи на Балаганова и Паниковского, – вымолвил Светоч, жуя ириску.

– Они пилили чугунные гири, а чугун легче поддается пилке. Поверь. Золото очень вязкий металл, так тяжко идет!

Гейзер пыхтел и плевался, елозя ножовкой по конской ноге. Золотые опилки мелкой струйкой сыпались в полиэтиленовый пакет, предусмотрительно положенный на землю под местом распила.

Берег реки обнимала все та же ночь, лунный свет тускло освещал сцену. Пространство рядом с косогором наполнял жужжащий звук распиливаемого металла. Негромкий и внятный.

– Давай-ка теперь ты, – пропыхтел Джордж и отставил ножовку.

Он отошел в сторонку, вдыхая воздух полной грудью. Михайло взял одной рукой инструмент за ручку, а другой рукой обхватил ножовку сверху. И начал пилить!

– Профессор спрашивал, зачем ножовка? – словно невзначай спросил Гейзер.

– Да, – ответил очкарик. – Я сказал, что острие лопаты постоянно загибается, решил его отпилить.

– И Шер поверил? – удивился Джордж. – Знаешь, сделать это с лопатой почти нереально. Лучше отломать.

– Не знаю, поверил он или нет. Но дал ножовку. Что нам и требовалось. Не так ли?

Летом ночи короткие, а золотая конская нога имеет свойство заканчиваться. Металлический скрежет прервался, когда на небосклоне показалось красное солнце.

– Часа три пилили, – заметил Гейзер.

Друзья заделали место отпила мокрой глиной (из косогора торчало продолжение ноги в три сантиметра длиной), взяли пакет с опилками и собственно копыто и потихоньку направились к лагерю. Светоч осторожно выглянул из-за деревьев, оглядел досыпающую последний часик поляну с палатками. И прошептал:

– Все дрыхнут. Вперед, – скомандовал он и сделал два шага к лагерю. На интуиции, не уловив за собой шагов френда, обернулся. Недоуменно вскинул брови: – Георгий? Ты где?..

Не одному тебе внезапно исчезать, ботаник! А тишина нам не отвечает, как известно. Очкарик поспешно шагнул назад, тиская пакет с золотыми опилками и ножовку.

– Ау, Георгий!

Из-за ближайшего куста раздалось пуканье и голос Джорджа:

– Ну чего орешь? Погоди минутку.

Светоч чуть прогнулся в сторону, увидел голову присевшего Гейзера:

– Посмотри лопушок, я поблизости все вырвал, – попросил лучший френд.

– В таких делах я не помощник, – отказался очкарик. – Увидимся.

Он повернулся и отошел к лагерю.

– Эй! А если я больной попрошу стакан воды? Тоже не подашь?! – возмутился Джордж.

– Сравнил, – донеслось с тропки. – Воду для болящего и анус засранца.

– Заметь, богатого засранца, – проворчал Гейзер и поднялся, осматриваясь в поисках лопушка.

* * *

Палатка профессора была такой высокой, что позволяла стоять в полный рост. Если гость желал постоять или не смел сесть, к примеру. Сам хозяин палатки обычно сидел, поджав по-турецки ноги. Этим утром тоже. Шер пристроил зад на подушечку-думку и вносил записи в «Полевой журнал». Тетрадь покоилась на планшете, а планшет на скрещенных коленях ученого. Снаружи послышался робкий голос:

– Виталий Степаныч, вы дома?

– Заходи, Михаил.

В палатку пролез Светоч. Не сел, а с порога подал ножовку:

– Возвращаю.

Профессор взял инструмент и положил его рядом с собой.

– Виталий Степаныч… – начал, помявшись, Светоч. – Студенты… они хотят домой… Ну измотали полевые условия! Это я с вами не первый год, а ребята… с непривычки.

Взрослый ботаник молча смотрел на юного ботаника.

– В общем, ребята готовы ударно поработать сегодня, во имя Науки. Сделав тройную норму. Чтобы с чистой совестью укатить домой не позднее, чем послезавтра. Вот как-то так…

Повисла тягостная пауза.

Профессор не мигая смотрел на студента. В глазах его плавала легкая досада. Дурацкий человеческий фактор – зачастую, увлекшись любимым делом, мы забываем, что люди имеют обыкновение уставать. Юноши с привычками трудных подростков – не люди, они хуже.

Студент, помаргивая, смотрел на профессора. На губах повисла невинная улыбка гонца, передающего коллективную просьбу.

– Михаил, назначаю тебя старшим на сегодняшний день, – наконец вымолвил Шер. – Последний день экспедиции. Сейчас я задержусь, что делать на раскопе – ты знаешь.

– Ура! – воскликнул Светоч. – То есть… я все понял, – отрапортовал очкарик и поспешно вышел из палатки-шатра.

Шер немного удивленно посмотрел ему в спину и вновь склонился над записями.

Светоч направился к костровищу мимо ряда студенческих палаток.

– Стой! – окликнул, вылезая из палатки, Джордж.

Дальше двинулись вместе.

– Отдал?

– Да.

– А он?

– Взял.

Поварихой сегодня была Настя Тихонова, а помогал ей длинный Вася с рыбьим взором. Возле костра стояла общественная посуда с завтраком (казан с кашей и ведро с чаем). Личная посуда, чашки-ложки-кружки, лежала чуть в сторонке, под куском брезента. На деревянную чурку присела, позевывая, повариха. Ее помощник бухнул рядом с костром охапку дров, взял чашку каши и отошел к обеденному столу. Подошли лучшие друзья, тоже стали брать завтрак.

За обеденным столом сидели археологи, ковыряя кашку и попивая ароматный чаек. Томочка Любимая с превосходством рассказывала:

– Ночью я проснулась, хотела вылезти «попудрить носик». Гляжу, стоит Шер и делает пи-пи. Потом… профессор двинул к лесу. Я следом, страшно, конечно, но… интересно же, куда по ночам ходит Шер!

Томочка нарочито сдавленно прыснула, нарываясь на вопрос, и замолчала.

– И куда же ходит Шер по ночам? – Длинный Вася озвучил любопытство всех. Археологи благодарно на него взглянули.

– Наш уважаемый и ученый профессор сегодня ночью ходил… на секс с деревенской дефкой! – Томочка ехидно рассмеялась. – Лично видела, как профессор повалил Дашу на траву и отлюбил!

Незамедлительно последовала реакция на данные слова. Слова – это вообще такая материя, которая часто вызывает реакции…

– Профессор тоже имеет право, – размыслила Люся.

– А может, у них любовь, – предположила Лада.

– Да ладно! – подмигнула Томочка. – Лесбиянки, канешн, глубоко лиричные дефки! – она подмигнула.

Подколку, вопреки ожиданиям, никто не поддержал.

– Ты, Томка, думаешь только о пошлостях, – заявила Олесия Магнитсон.

– Томка, ты глупа, даром что имеешь большие сиськи, – пожурил Тимофей Рыжиков.

Длинный Вася в знак протеста демонстративно отошел, захватив посуду с едой.

– Дура, – заключил Гриша Масленкин.

Ситуацию ликвидировал вовремя подошедший Михайло Светоч. Он встал во главу стола и три раза стукнул ложкой по кружке:

– Граждане археологи. Секунду внимания.

Длинный Вася вернулся. Студенты воззрились на однокурсника. Насладившись всеобщим вниманием, очкарик произнес пламенную речь:

– Объявление! Шер дал ценное указание: нам за сегодня надо сделать все то, что мы хотели растянуть на неделю! На кургане, который копаем в поиске могилы монголо-татарина. Стратегический план таков! Утром снимаем остатки культурного слоя – это около двух штыков земли. Днем, как всегда, отдыхаем. Вечером чистим и метем дно раскопа, готовя могилу к вскрытию. Профессор вскрывает могилу, мы достаем из нее все то, что может там оказаться. Утром профессор сделает последнюю фотосъемку, мы пакуем найденные предметы старины и уезжаем в Астрахань – домой.

Судя по виду археологов, никто не ожидал таких раскладов от ботаника. Но археологи молчали. Поездка на раскопки – дело добровольное, и коли ты приехал, то будь ласков подчиняться приказам руководителя. Светоч у профессора в любимчиках, и логично, что именно его просили донести информацию… А город есть город, по-любасу, если сравнивать с селом!

– Да… меня профессор назначил старшим! – вспомнил Светоч. – И кто меня не будет слушать, тот пожалеет, что сюда приехал. Через пятнадцать минут выдвигаемся на раскоп. Все.

– Браво, Михайло Васильевич, – вознес хвалу своей интуиции Гейзер, подходя с завтраком и садясь за стол.

* * *

Шер дописал последнее слово, поставил точку, отложил тетрадь с планшетом, с наслаждением потянул руки вверх:

– Теперь можно и чайку глотну-у-уть!..

Удовлетворенный взгляд зацепился за ножовку. Профессор взял инструмент, провел пальцем по зубцам пилки. Они почти стерлись.

– Я ж давал почти новую, – подражая скряге, проворчал Шер. – Он что, пилил металлическую сваю?..

Ученый муж подтянул к себе брякающую полевую сумку, порылся в ней, достал новую пилку. Стал откручивать от ножовки зажим, собираясь пилку заменить. Из пазов, между пилкой и основанием ножовки, пролилась струйка желтых крупинок. Прямо на колени, согнутые по-турецки! Профессор нахмурился, отложил ножовку… Снял очки… собрал крупинки в ладонь… вгляделся и обнюхал…

– Золото?! – в шоке пробормотал Шер.

4. Дилеммы Шера

Большую часть раскопа занимала круглая яма полтора метра глубиной и диаметром около 15 метров. Со всех сторон его окружал отвал, кучи земли, лишь в одном месте был оставлен проход двухметровой ширины.

Студенты по очереди прошли в проход и спрыгнули в раскоп.

– Пожалуйста, подойдите ко мне, – попросил Светоч.

Археологи сгруппировались вокруг очкарика, и тот воодушевленно заговорил:

– Что такое усыпальница монголо-татарина?.. Это земляной курган, в глубине которого покоится собственно могила. Речь, конечно, о знатном монголе, простых хоронили менее помпезно… Когда знатный воин умирал, ему рыли персональную могилу, а вокруг копали ров. В назначенный день мертвеца закапывали вместе с его конем, оружием, утварью, драгоценностями. После этого родственники и друзья рассаживались вокруг могилы и устраивали поминки. Резали коней, быков, баранов, жарили мясо, пили кумысную водку. Поминки могли продолжаться несколько дней… Объеденные кости кидали в ров, чтобы не осквернять могилу. Языческий обряд.

– После того как похороны свершались, по месту захоронения прогоняли табун лошадей, – дополнила Люся.

– Для того чтобы никто не мог найти могилу, – расшифровала Лада. – На предмет грабежа ценностей знатного воина.

– Тем не менее большинство таких могил все же разграблено, – грустно усмехнулся Тимофей Рыжиков.

– Еще в средние века, – поддержал Гриша Масленкин.

– Большинство – не все, – подмигнул Гейзер. – Вполне возможно, что эта могила не разграблена. – Он топнул ногой по дну раскопа.

– Кому что делать-то? – нетерпеливо спросила Томочка.

– Сейчас распределю, – пообещал Светоч и… нахмурился: – А где Олесия Магнитсон?

* * *

Из шатра-палатки быстро вышел Шер. Сделал несколько уверенных шагов, встал на месте и бросил два точных взгляда.

У костра, спиной к профессору, сидел длинный Вася. Поварихи Насти не наблюдалось.

На расстоянии видимости чернел раскоп, из него взлетали комья земли – работа явно кипела.

Шер опустился на корточки и юркнул внутрь палатки Светоча. Обшарил внутренность опытным взглядом… подтянул в себе рюкзак студента… запустил туда руки. Вытащил увесистый полиэтиленовый сверток, развернул. Мутно блеснула солидная желтая кучка!.. Профессор снял очки, взял добрую щепоть, помял ее в пальцах.

– То самое золото. И это… опилки, мамой клянусь! – пробормотал Шер и широко открыл глаза: – Золотые опилки?!

Профессор напялил очки, лихорадочно оглядел палатку:

– Но где же то, что Михаил пилил?

* * *

На раскопе работа ладилась. Все были в мыле и довольные. Труд на ниве археологии – благодарное занятие! Он создает иллюзию славы и богатства, в 20 лет особенно.

Светоч задвинул свою подборку в земляную кучу. С целью землю подобрать и кинуть ее за раскоп. Возле кучи нарисовались точеные ножки, рядом с ножками – штыковая лопата. Михайло поднял взгляд по ножкам, выпрямляясь сам. И увидел Олесию Магнитсон. На уже упомянутых ножках – эротичные шортики, в страстных ручках – лопата.

– Миша, я ходила «попудрить носик». И вот – вернулась! – маняще улыбнулась Олесия. На самом деле любая девушка знает, что хороша, если она хороша. Закон биологии.

Светоч полностью выпрямился. Упер руки в бока. Просверлил девушку холодным взглядом сквозь очки. К слову, через очки взгляд всегда холодный, а если очкарик смотрит на тебя холодно сам по себе – то холодность превращается в неприязненность… В общем, Светоч одним своим видом доказал, что закон биологии на ботаников не действует, бездействует закон этот в отношении ботаников.

– Олесия! – резко начал очкарик. – Позволь напомнить, что ты приехала на раскоп. Во всем мире его обозначают тремя понятиями: «лопата», «земля» и «копать». Ничего нового здесь не изобрели и вряд ли изобретут. Поэтому! – не тыкай мне в глаза свои сексуальные ноги… Не держи лопату, будто член… Не тряси полными грудями перед моим носом… А вставай-ка к Люсе и Ладе и начинай делать то же самое, что они!

Отличницы оторвались от копки. Опасливо глянули на Светоча и зашептались.

Остальные были увлечены разговором и ничего не слышали. Томочка Любимая сосредоточенно скребла дно раскопа, ни на что не обращая внимания.

– А ты мужчина, Миша! – с чувством сказала Олесия. – Не знала, что ты так можешь… даром что мы на одном факультете.

При слове «факультет» очкарика перекосило. Он отставил свою лопату и отошел, рявкнув на отличниц:

– Всем копать!

* * *

Джордж Гейзер и Грибковы стояли кружком, перекусывая ирисками. Их лопаты стояли тут же.

– Знаете, почему я хочу домой? – спрашивал Гейзер. – Я не желаю больше страдать половым воздержанием. Охота пойти в ночной клуб и кого-нибудь полюбить!

– Ты никого не любил в экспедиции? – поразился Масленкин.

– Джордж, ты ли это? – засомневался и Рыжиков.

– Моей вины в том нет, – смущенно потупил глаза ловелас Гейзер. – В лагере всего пять особей женского пола. Люся с Ладой лесбиянки. Томочка – ехидная змейка, на таких змеек у меня хронический нестояк. Олесия Магнитсон… у нас с ней напряженные отношения. То есть мы враги и все такое, – смутился Джордж.

Масленкин и Рыжиков согласно и глубокомысленно покивали. С серьезными выражениями лиц! Как ныне любит делать молодежь, считая такие жесты очень глубокой иронией.

– Настя Тихонова – очень оригинальная особа, – закончил Гейзер. – Вроде скромница, но за данной скромностью скрывается пытливый ум и нежное тело. Груди – персики, поверьте, я знаю толк в женских грудях! – вдохновенно пел Джордж. – А спинка…

– Так в чем же дело? – подмигнули Грибковы.

Гейзер прервал свою песнь и грустно вздохнул.

– Настю любит здоровенный тип, у которого глаза похожи на яйца – такие же продолговатые, и их не видно за кожаными складками, – неохотно уронил Джордж. – Я его лично видел, он подвозил Настю в институт на серой иномарке. И не раз…

– Тип с габаритами семь на восемь, восемь на семь? – полюбопытствовал Масленкин.

– Косая сажень в плечах, бритая голова? – с интересом спросил Рыжиков.

– Да, – подтвердил Гейзер. – А в правом кармане у него, кажется, пистолет.

– Парня зовут Митей, он – родной брат Насти. Окончил институт с красным дипломом, крутой программист, – заржали Грибковы. – Мы его неплохо знаем, брали консультации по компьютеру.

– Если честно… я Настю давно хочу, а со вчерашнего дня и люблю, – признался Джордж. – Спасибо, пацаны, за инфу… теперь смело можно к Насте пристать!

Подошел Светоч, зловещий вид которого не сулил тунеядцам ничего хорошего.

– Я как раз объяснял пацанам, почему я хочу домой! – ухмыльнулся Гейзер на молчаливый упрек Светоча.

Джордж поплевал на руки, взял лопату и вогнал ее в землю.

Грибковы последовали примеру…

* * *

Шер отказался от завтрака. Он взял кружку крепкого чаю и сидел все утро за обеденным столом. В голове копошились ворохи идей, словно каждая мысль рождалась не сама по себе, а в компании других. Профессорский мозг пытался отделить здравые мысли от никчемных, выстраивая причинно-следственные связи между фактами и предположениями.

«…Значит, мой любимчик Светоч пилил ночью золотое изделие. Оно явно большое, иначе бы он не пилил… Скорее всего, Михаил был не один, а со своим френдом – сексуально озабоченным Джорджем. Вероятно, френды сделали находку, решили науке ее не отдавать, а по частям вывезти в цивилизацию. Иначе объяснений нет. Сам Светоч бы так не поступил… наверняка это все придумал Гейзер – чертов троечник!»

На профессора неоднократно с удивлением поглядывала повариха Настя Тихонова, хлопоча на костровище, но подойти без явной причины не решалась. Длинный Вася отпросился у Насти купаться и Шера не видел.

«Что же они нашли?.. Впрочем… неважно. Пусть… большой кусман золота, припрятанный монголами, когда русские их погнали… Мне-то что делать – вот что важно!..»

Ученый муж оглядел ряд одинаковых палаток.

«Надо обыскать жилище Гейзера, наверняка отпиленное там! Только… где его палатка?.. Никогда не обращал внимания».

Профессор в задумчивости отхлебнул темного ароматного чаю и неожиданно представил себя в белом костюме на палубе яхты.

Яхта быстро плыла по синей морской глади. Профессор сидел в шезлонге, с бокалом коктейля в руке, и блаженствовал. Рядом, на палубе, загорал квартет рыжих девушек топлес.

Мягкой поступью приблизился секретарь, спросил, прогнув торс:

– Хозяин, через два часа ваша яхта бросит якорь в Марселе. Капитан спрашивает, будут ли особые указания?

– Я буду ждать капитана через полтора часа в бильярдной, – томно потянулся Шер. – А сейчас хочу опробовать этих рыженьких, – профессор кивнул на загорающих. – Новенькие… свеженькие… сладенькие…

– Я понял, – кивнул секретарь. – Но у меня есть личный вопрос: сколько банок тушенки можно взять в вашей палатке?

– Ч-что?.. – погрустнел и как-то сник Шер.

Видение исчезло. Перед профессором стояла Настя Тихонова – дежурная повариха.

– Вы здоровы, Виталий Степаныч?..

– Да… здоров… – Шер с усилием помотал головой, трезвея, гоня мечтания. – Что, Настя?

– Сколько банок тушенки можно взять? – повторила повариха, смущенно топчась. Вроде бы лучше отойти, и нельзя…

– А сколько осталось?

Настя пожалела, что не отошла.

– Откуда мне знать? Тушенка у вас в палатке, а не у меня.

– Ну да, ну да… – согласился профессор. – Вот что, Настя, возьми пять банок.

– Обычно три или четыре, – удивилась девушка.

– Я вспомнил, что остался почти ящик, – разъяснил Шер. – Завтра уезжаем, не назад же везти.

– Уезжаем завтра?! – моргнула Настя, слыхом не слыхавшая о «скором отъезде по просьбе измученных раскопками студентов».

– Да, – рассеянно кивнул профессор. – По настоятельному повелению моей жены.

Настя хорошо знала, что профессор не женат, но плотно стиснула зубы. Больным людям лучше не перечить…

– Ладно. Так я возьму сама?

– Возьми.

И Настя тихо отошла за тушенкой в профессорскую палатку.

5. Михайло и Олесия

– Уважаемый Виталий Степанович! Мы сняли два культурных слоя, иначе – два штыка земли. Последние полметра. Зачистили поверхность раскопа. В наличии могила монголо-татарина, как и предполагалось. Сегодня вечером вы могилу вскрываете, а завтра утром экспедиция уезжает домой! – декларировал Светоч, стоя по струнке перед профессором.

Шер по-прежнему сидел за столом, расслабленно куря трубку.

– Ну-ну, – пробормотал профессор и неожиданно подмигнул студенту правым глазом.

Светоч недоуменно открыл рот.

Профессор подмигнул левым глазом, а потом двумя глазами сразу.

Светоч растерянно поводил головой по сторонам, затем изумленно вгляделся в профессорское лицо.

– Михаил! – вдруг рявкнул Шер, прекратив подмигушки.

Ботаник вздрогнул и сделал шаг назад. Профессор поднялся и поманил Светоча пальцем. Тот отрицательно покачал головой. Профессор постарался любезно улыбнуться и снова поманил ботаника согнутым пальцем. Светоч подумал и сделал шаг вперед.

– Я нашел в твоем рюкзаке полиэтилен, в который завернуто полкило золота, – садистски прошептал профессор. – Нашел и забрал.

Светоч беззвучно открыл и закрыл рот, как будто ему не хватало воздуха.

– Давай иди к своему френду, – попросил Шер, не убирая улыбку. – Расскажи ему про сукиного сына профессора.

– Ага… сейчас, – ошалело вымолвил ботаник. Он быстро повернулся, прямо-таки подбежал в палатке Джорджа, сел на корточки и оглянулся. Профессор помахал ему ручкой. Светоч споро нырнул в палатку и закричал с порога:

– Георгий, копыто на месте?!

Джордж сидел спиной к входу и как раз вертел в руках золотое копыто. Лучший френд чуть покосился на ботаника и заухмылялся:

– Ко мне в палатку никто не ходит. Я не секс-агрессор… – Он погладил копыто. – Килограммов двенадцать. Это мы удачно съездили в экспедицию.

– Фу, – облегченно выдохнул Светоч, увидев копыто. – Фу, дай-ка!

– Держи. – Гейзер осторожно передал золотой кусок очкарику.

Тот его перехватил, прижал к груди, как любимого ребенка. И стал баюкать, прикрыв глаза:

– Баю-баю-баю-бай…

По внешнему виду Гейзер напоминал самого ботаника пять минут назад! Светоч прервал колыбельную, открыл глаза, глянул ясно:

– Теперь я в норме! – опустил копыто на полотняное днище, снял очки, подул на круглые стекла, вновь надел. И апатично вымолвил: – Шер знает о том, что мы нашли золото.

– Откуда? – мгновенно среагировал Джордж.

– Не знаю, зачем он полез ко мне в палатку, но он нашел и забрал золотые опилки!

– Так-так-так… – протянул Гейзер. За отсутствием дополнительной информации и сказать-то больше нечего.

– Вообще… подвох почуяла моя попа, – стал вспоминать Светоч. – Почти сразу после начала разговора с профессором… Моя попа очень чувствительна к опасности.

– Любая чувствительная задница может ошибиться, – не согласился Джордж. – По фактам же следующее. – Гейзер ненадолго задумался: – Под берегом лежит полуторатонная золотая туша, о которой знаем только мы с тобой. Факт подлежит сомнению?

– Вряд ли, – молвил Светоч, – это раз. Шер спер у меня из палатки полкило опилок – это два.

– Золотое копыто у меня – это три, – закончил Гейзер. – Факты, что есть. Теперь надо понять, что же было. Тогда станет ясно, что делать дальше.

– В том, что профессор полез ко мне в палатку, нет ничего сверхъестественного, – озвучил Светоч. – Возможно, хотел взять карандаш или лист бумаги.

– Залезть в палатку к студенту – это не то же самое, что залезть к нему в квартиру, – усмехнулся Джордж.

– Да. Опилки лежали в рюкзаке прямо рядом с карандашами и бумагой, – пояснил Светоч. – И не найти их было сложно.

– Копыто будет найти сложно, – заявил Гейзер. – Я спрячу его так, что сам потом с трудом найду!.. – Джордж вдруг нахмурился. – Копыто просто лежало под подушкой… Слушай, а почему профессор не нашел и его?

– Потому что Шер в твоей палатке не лазил, – объяснил Михайло. – Не успел или не догадался… кто знает?

– Знает сам профессор, – перебил Джордж. – Он знает, что Гейзер и Светоч – лучшие френды, а такие френды делятся друг с другом всем, кроме девушек. Так что будем делать?..

– Ждать, – произнес очкарик. – Шер обязательно продолжит разговор.

– Наверняка проявится, – согласно кивнул Гейзер. Он подтянул рюкзак, достал оттуда нож-складник и саперную лопатку. – Ты уходи пока, Михайло Васильевич, а я копыто спрячу.

– Да-да. – Светоч вознамерился вылезти.

– Пусть твоя задница рассуждает, не мешай ей, – напутствовал Гейзер. – Может, чего подскажет. Мне бы такую чувствительную. – Джордж завистливо сглотнул.

– Хорошо, – усмехнулся ботаник, покидая палатку френда.

Джордж выкинул лезвие ножа, сдвинул к краю тюфяк-матрац. Трижды полоснул лезвием по полотняному днищу, отогнул квадратный лоскут материи. Отложил нож и воткнул саперную лопатку в землю. Он решил сделать золотой схрон прямо под палаткой.

* * *

Михайло Светоч лежал у себя в палатке и делился планами сам с собой. Вслух. Это вполне нормально, если ты нашел клад! Интриги профессора, организационные непонятки, бытовая суета, первый в жизни секс – все это мышиная возня. Полторы тонны древнего золота – вот что серьезно!

– Я стану богаты-ы-ым!.. Перво-наперво… что? Так… Конечно, я посвящу себя Госпоже Археологии. Лично буду возглавлять экспедиции… За свой счет! Когда есть деньги, то хочется славы… Поеду в Египет и найду еще одного Тутанхамона. Или?.. Это уже детали. Так… Значит, так.

– Миша, ты дома? – донесся извне женский голос.

Полотнища палатки нетерпеливо разошлись, внутрь просунулась голова Олесии.

– Дома! – обрадовалась девушка, просовывая в палатку и обольстительное тело.

Очкарик нашарил журнал «Археология», развернул и демонстративно вскинул его к лицу. Типа читая.

– Миша. – Олесия рукой прижала журнал к груди ботаника. Села рядом с тюфяком, на коем лежал Светоч. – А ты у меня никак из мозгов не выходишь!

Светоч глянул гневно. Вернул журнал на место – к своим глазам:

– Я занят!

Когда избранник красивой девушки – ботаник, она может почуять неприязнь. Она честно поверит, что ботаник действительно занят и не в силах ей, красе писаной, уделить время. Есть биологический вид «мужчина», а есть биологический вид «ботаник».

– Займись лучше мной, – проворковала Олесия, убирая от лица избранника журнал и пытаясь стащить с него очки.

– Хочешь рассказать про половину факультета?! – яростно вскричал Светоч.

Олесия опустила нежные ручки. Состроила недоуменную гримасу и спросила:

– О чем ты, Миша?

– О том, что ты спала с половиной факультета! – выпалил Светоч в лицо Олесии.

Магнитсон с сожалением глянула на любовника. Немного поколебалась – сразу его послать или не сразу?.. Впрочем, можно сделать скидку на ботанство персонажа, по мелочи разъяснив и в избранниках оставив… Или все-таки послать?..

– Рекомые сведения… Михайло Васильевич Светоч почерпнул у френда своего, ранимого жеребца, чья тонкая душа до сих пор не может забыть отказа девушки, – усмехнулась Олесия. – Так?

– Неважно, – смутился очкарик, гася взор и обращая его к стене.

– Нет, важно! – крикнула Магнитсон. Она развернула очкарика к себе, заставила посмотреть в глаза. – И ты меня выслушаешь!..

Светоч не привык быть участником сцены-мелодрамы и окончательно растерялся. Внешне растерянность выглядела испугом.

– Было два парня, с которыми я спала! – отчеканила Олесия. – Мне двадцать лет, и нормально, когда молодые люди встречаются и спят. Но если отношения не получили продолжения, значит, девушка – шлюха и будет носить этот эпитет всю жизнь? Так?

– Ну почему так?.. – вяло заворочался ботаник. – Вовсе не… так.

– Так хочется любви, – Магнитсон всхлипнула. – Я не Золушка, но и принцем может стать не каждый!

Девушка повернулась к выходу, ожидая, когда же прозвучит возглас…

– Олесия! – окликнул очкарик. – Я хочу предложить тебе выйти за меня замуж!

Черт возьми! Замуж не планировалось! Но второй раз могут и не предложить, тоже верно. Магнитсон ощутила на своих плечах мягкие руки очкарика.

– Свадьбу предлагаю сделать на Соломоновых островах, – шепнул Светоч. – Местные туземцы выступят свидетелями, а лимузин привезем с собой.

– А… – удивилась Олесия.

– Я стал богатым ботаником! – серьезно ответил очкарик на невысказанный вопрос. – Ничего не спрашивай, скоро сама узнаешь, так как будешь мне помогать озолотиться!

* * *

Пока парочка любовников выясняла отношения, Джордж спрятал золотое копыто в самолично сооруженный схрон под днищем палатки. Полотно днища он зашил суровыми нитками, сверху надвинул тюфяк. Удовлетворенно потер ладони:

– Как тут и росло!

Гейзер вылез из палатки. Зажевал ириску, глянул вправо. Увидел Шера: с полевой сумкой и с фотоаппаратом профессор удалялся в сторону раскопа. Вероятно, делать фотосъемку и замеры для отчетов. Археология, как и почти каждое дело, – это сначала куча бумаг, а потом уже собственно изыскания. Для руководителей экспедиций!

Гейзер глянул влево, потом прямо, оглянулся – и не увидел больше ни души. Южнорусская сиеста – археологи по палаткам или на речке. Джордж зевнул. Ага, у костровища появилась повариха Настя. То есть не повариха, а «очень оригинальная особа», которую Джордж почти любит… Гейзер сделал несколько плотоядных шагов к костровищу и разочарованно остановился. К костру вышел длинный Вася, стал снимать с костра казан с супом.

– Ах-ах-ах!.. – из палатки рядом донеслись сладострастные женские стоны.

– Давай-давай, Михайло Васильевич! – процедил Джордж, переключая внимание на эту палатку.

Послышались «археологический гонг» – стук ложки о железную тарелку – и крик Насти:

– Археологи, обед!

Стоны не утихли, а даже стали немного громче. Гейзер положил в рот ириску и двинулся к костровищу.

6. Джордж и Настя

Обед на раскопках – это суп с тушенкой и ягодный кисель. В ста случаях из ста! В любой экспедиции, на разных континентах и во все времена. Кушать суп с киселем в тридцатиградусную жару способны только бродяги и археологи! Развлекал студентов Гриша Масленкин, рассказывая о том, как он болел. Самые востребованные темы во время коллективного обеда – это, конечно, рассказы о болезнях, смертях и туалете… Как известно.

– Проболел я ангиной восемь дней. Дома… Потом лечащий врач заподозрил у меня пневмонию, и я лег на обследование в больничку, на пару дней. Утром лег, в общем, бодрячком, а вечером чуть не умер. – Гриша театрально вздохнул. – Тошнота, головокружение, температура… Короче, заразился гепатитом А, желтуха по-простому.

Археологи молча внимали рассказчику. Время на природе длинно и отчасти скучно – нет Интернета, мобильная связь не работает, поднадоели, откровенно говоря, одни и те же лица. И послушать занятную байку всегда в кайф!

– Зараза, как позже выяснилось, таилась в больничной воде, – объяснил Масленкин. – В итоге я провалялся в больнице сорок два дня!

– Значит, ты лег в больницу, чтобы заболеть, – констатировала Люся.

– Глубокомысленная история, – покивала Лада.

– Ха-ха, – сказал, именно сказал, длинный Вася.

– Действительно… – удивился другой Грибков.

– Надо взять на вооружение перед зимней сессией! – предложила Томочка Любимая.

Настя Тихонова и Джордж Гейзер разместились у костра. Повариха аккуратно кушала, сидя на чурке, а Джордж рассеянно ковырял прутиком в золе. Аппетит у Гейзера пропал напрочь, то ли в связи с золотой находкой, то ли из-за влюбленности, то ли «два в одном».

– Насть, пошли купаться? – Гейзер говорил, не поднимая взгляда.

– Решился мне открыть «чудесное местечко с отпадным дном»? – усмехнулась повариха. – То самое, куда не ступала ничья нога, кроме твоей?

– Нога Светоча там тоже ступала, – дополнил Джордж. – Знаешь… мне надо сказать тебе важную вещь.

– Я слушаю. Обожаю важные вещи!

– Скажу наедине… Вещь не просто важная, а очень важная.

Настя вылила остатки супа в костер, встала и… снова села. Сказала требовательно:

– Георгий, посмотри мне в глаза!

Гейзер поднял очи, искоса бросил быстрый взгляд. Настя нетерпеливо вздохнула. Гейзер бросил еще один косой взгляд. Настя рассерженно кашлянула. Тогда Джордж собрал волю в кулак и прямо взглянул на девушку.

Настя заглянула в глаза парню и увидела там солнечных зайчиков. Зайчики застенчиво хмурились. Зрелище было таким забавным, что Настя улыбнулась. Мужчина, который вызывает улыбку, не вызывает страха!.. Но и улыбаться мужчине девушка не должна слишком часто, чтобы не сойти за умалишенную либо за честную давалку… Повариха попридержала вторую улыбку и удовлетворенно кивнула:

– Я пойду с тобой купаться. Если обещаешь ко мне не приставать. Не пользоваться тем, что мы одни.

Сексуально озабоченный троечник несказанно удивился:

– Купаться с красивой девушкой и к ней не приставать?! Как это?

– Угу, – кивнула Настя, все-таки поднимаясь. И крикнула, призывая помощника по кухне: – Вася! Подойди, пожалуйста!

Шер сидел на корточках на отвале земли, огораживающем раскоп, и в бинокль смотрел на лагерь. Профессора интересовали две диспозиции: палатка Светоча, что слабо шевелилась от движений Светоча и Олесии; костер, у которого болтали Гейзер и Тихонова.

В какой-то момент Шер увидел, что к костру подошел длинный Вася. Повариха показала ему на пустой казан из-под супа, что-то сказала. Вася покорно кивнул. Настя махнула Джорджу и пошла прочь от костра – по направлению к лесу, за которым текла речка. Гейзер пошел следом. Вася скорбно опустил плечи, поднял с земли «Жидкое мыло» и с отвращением глянул на грязный казан…

Профессор отнял бинокль от глаз, достал из нагрудного кармана рубашки очки с прямоугольными стеклами. Надел. Спрыгнул в раскоп. Френды крутят любовь-морковь и никаких движений в отношении золота делать не планируют. До вечера наверняка! Профессор, конечно, надеялся, что дружбаны сразу начнут делать глупости, поняв, что Шер знает о кладе. Но они уже сделали глупость, не прочистив ножовку, а все другие глупости роли не играют. Так-то. А пока надо бы и делом заняться, однако. Поверхность раскопа была ровно выскоблена до желтого глиняного цвета. Лишь посредине чернело пятно овальной формы в два с половиной метра в поперечнике – сама могила. И по всему периметру протянулась полуметровая в ширину черная полоса – ров.

Шер достал из полевой сумки фотоаппарат, нацелил объектив на раскоп, сделал снимок. Потом еще один… Вынул из сумки рулетку и компас, погружаясь в Науку.

* * *

– Рассказывай про важную вещь, – попросила Настя, требовательно глянув на Джорджа.

Парочка только что искупалась в свое удовольствие и теперь одевалась. Если точней, то девушка натягивала через голову юбку, потом ее застегивала. Далее топик и шлепанцы и, конечно, крем на ручки и на ножки… Гейзер с наслаждением наблюдал, предусмотрительно надев шорты и сунув руки в карманы!.. «Это все мое и только мое!» – шептало парню его эго.

Поймав взгляд девушки, Джордж улыбнулся во всю ширь лица и сладко проговорил:

– Представляешь, я только сегодня узнал, что тебя в постели никто не любит!

Настя положила бутылек с кремом в карманчик и дала Гейзеру пощечину. Тот потрогал щеку и выдал пламенную речь:

– Я хочу сказать, что ты девушка-мечта! И я хочу на тебе жениться! Фишка в том, что я стал богатым красавчиком! На пару со Светочем, у которого амур с Леськой Магнитсон. И вот мы… покупаем два дома у моря: один для нас с тобой, другой для них. Будем слушать шум прибоя, дружить семьями, вздыхать при луне, любить друг друга каждый день!.. Конечно, откроем свое дело, например, я не прочь делать сыр. А ты…

Как мало надо для того, чтобы баловень женщин заговорил так, как заговорил! Всего-то одна пощечина… Однако данный разговор совершенно неуместен по той причине, что…

– Мы совсем друг друга не знаем, – резонно и мягко перебила девушка. – Я согласна с тобой дружить, Георгий. Шансы у тебя есть. Только… спать мы до свадьбы не будем, железно! Если тебя это не пугает, то начинай ухаживать.

– Как это не спать?! – несказанно удивился Гейзер. – Нам ведь хочется!

– Мне не хочется, – усмехнулась Настя. – Потому что я не знаю, что такое секс.

– Круто! – брякнул Гейзер. – Джордж, тебе повезло!

И тут же он получил вторую пощечину. Настя отошла к косогору, стала подниматься по тропке – к лесу. Гейзер недолго постоял на месте, соображая, и двинулся за Настей.

7. Лесбиянки

Длинный Вася возился у хорошо горящего костра – подкладывал дрова и следил, чтобы ровно горели. Привычная до умиления картина. В висящем на двух рогатинах ведре закипал чай, из-под брезента выглядывал ящик с пряниками. Наступал полдник!

В трех метрах от костра, за обеденным столом, на лавочке сидели девочки: Люся и Лада. За их спинами к лагерю, от раскопа, шел профессор. Более никого не наблюдалось.

– Вот объясни мне, – настойчиво попросила Лада, – зачем в экспедиции ты пустила слух, что мы лесбиянки?

– Но мы ведь и есть лесбиянки, – разъяснила Люся.

– Не обязательно, чтобы о нашей любви знали другие! – отчитала Лада. – Лично я смущаюсь. А Томочка теперь разнесет по всему городу.

– Гениальная идея, – возразила Люся. – Никто из противных парней к нам здесь не пристает! И в городе не пристанет, если Томочка не оплошает.

– К нам и так никто никогда не приставал, – грустно сказала Лада. – Даже не смотрел в нашу сторону…

– Когда-то это все равно бы случилось! – прозревала Люся.

К девочкам на лавочке подошел Шер. Изображая беспокойство, он спросил:

– Куда ушла повариха? Вот-вот полдник, а она где-то ходит!

– Настя ушла купаться, – рассказала Люся. – С Джорджем.

– У Джорджа есть «чудесное местечко с отпадным дном», – развила тему Лада. – Там, за лесом. На пару со Светочем…

– Френды никому свой пляжик не показывали! – продолжила Люся.

– Боялись, что загадим! – с обидой дополнила Лада.

Если ты начальник и хочешь узнать новости в коллективе – спроси у авангарда! Узнаешь все, и даже чуть больше.

– А сегодня Джордж пошел на пляжик в компании с Настей, – не унимались подружки. – Нам об этом сказал длинный Вася!

Шер не слушал девчонок, устремив пытливый взор на лес, за которым текла речка. «Понятно… где… золото», – молотом стучало в его голове. Впрочем, и девочки на лавочке уже забыли про профессора, играя друг с дружкой в «вопрос-ответ».

– Может, Гейзер и Настя спелись?

– Вряд ли. Скорее всего, Джордж сегодня влюбился.

На лесной опушке показалась обсуждаемая парочка – парень и девушка шли к лагерю, держась за руки.

8. Профессорские шифровки

Шер взял из кучи лопат две штыковки и застучал ими друг о дружку, крича:

– Студенты, на раскоп!

Студенты начали вылезать из палаток, где коротали обычные полчаса между полдником и вечерней работой.

Работа в археологической экспедиции производится два раза в сутки: утром – до солнцепека, и вечером – после спада дневного жара.

Археологи разобрали лопаты и выдвинулись на раскоп.

– Вы нарезали веток для веников? – придержал Грибковых профессор.

– Вчера вечером еще, – откликнулся Гриша Масленкин.

– Сразу, как вы распорядились, – кивнул Тимофей Рыжиков. – Они в лесу.

– Перенесите их на раскоп, – распорядился Шер.

– Ладно. – Грибковы отошли.

Остальные, включая парочку Светоч – Гейзер, уже шли к раскопу. Спиной к Шеру.

Профессор оглядел отходящих студентов, нагнулся, поднял с травы еловую шишку и запустил ею в Светоча. Шишка точно стукнула ботаника между лопаток. Михайло Васильевич в удивлении оглянулся. Профессор садистски улыбнулся и поманил его пальцем. Джордж тоже оглянулся, оценил расклады и пихнул друга в бок:

– Чего застыл-то? Сходи к профессору, коли зовет…

Светоч сделал несколько нетвердых шагов в направлении Шера. Когда профессор так изгаляется, надо готовиться к неприятностям. Шер – «реально продуманный» сукин сын, помнится, шпаргалки находил у девушек в интимных местах. И не стеснялся прилюдно эти шпаргалки доставать, наплевав на девичий стыд. Что же он хочет: свою долю или обогатить Науку?.. Но не спрашивать же прямо!

Как только ботаник приблизился, профессор положил ему руку на плечо и торжественно сказал без грамма ухмылок:

– Михаил, назначаю тебя снова старшим! Как Грибковы принесут ветки, выметете раскоп. Я подойду через полчаса, соберу инструмент для выемки могилы. Иди.

– Есть! – Светоч издевательски отдал честь и отошел ироничным строевым шагом. Мечты, мечты… В реальности Светоч понуро кивнул френду и с облегчением вернулся на место.

Парни молча двинулись к раскопу. Гейзер ничего не спрашивал – надо будет, Светоч сам расскажет. Однако почти у самого раскопа Джордж придержал ботаника:

– Стой, Михайло Васильевич!

Оба встали. Зажевали по ириске. Гейзер в раздумье почесал темя и заявил:

– Я тут подумал… Процесс извлечения и разделки золотой туши займет у нас время. И может привлечь стороннее внимание. Конечно, гипотетически, но такое может случиться. Так?

– Ты хочешь позвать на помощь Шера? – предположил Светоч.

– Нет, – смутился Джордж. – Я пригласил Настю Тихонову. Мы с ней почти муж и жена, вот в чем штука!

Очкарик неожиданно улыбнулся и протянул френду «пять». Гейзер с удовольствием пожал ладонь, изгоняя смущение.

– А я женюсь на Олесии Магнитсон! – похвастался очкарик. – И я пригласил ее помочь в разделке коня!.. Слушай, как отлично все складывается? Мы выкопаем золото и женимся на девушках. Уедем к морю, купим там дома по соседству. Будем дружить семьями! А?

– Да! – довольно покивал Гейзер. – Наши мысли параллельны.

– За работу, – скомандовал очкарик.

Лучшие френды спрыгнули в раскоп. Грибковы как раз принесли две большие охапки веток. Студенты нетерпеливо переминались. Олесия Магнитсон стояла в сторонке и красила губки.

Светоч кашлянул, притягивая к себе внимание. И громко сказал:

– Граждане археологи! Я вновь назначен старшим на кургане. Разбираем ветки, каждый вяжет импровизированный веник и метет дно раскопа. Очищая искомое дно от пыли. Профессор в данный момент копается в моей палатке и в палатке Джорджа. Ищет то, что хочет украсть! Подойдет через полчаса…

Гейзер толкнул докладчика в бок и прошипел:

– Ты чего несешь?

– Ой! – смутился очкарик. – То есть… профессор в данный момент собирает инструмент для выемки могилы.

Однако-однако. В действительности Шер был занят тем, что переминался у костра, зло поглядывая на Настю и Васю. Дежурные по кухне хлопотали по надобностям костровища: Вася, как всегда, возился с костром, а Настя ополаскивала чайные кружки.

Шер суетливо достал трубку и табак, не спеша принялся набивать курительный прибор. Спросил вкрадчиво:

– Сейчас будем вскрывать могилу. Хотите посмотреть?

Рыбий взор Васи отразил человеческие эмоции. Вася явно хотел!

– Виталий Степаныч, мы дежурные по кухне, – констатировала повариха. – А дежурным запрещено покидать лагерь. Ваше собственное распоряжение!

– Сегодня торжественный день! На раскопе произойдет то, ради чего мы сюда и приехали! Поэтому я разрешаю сходить и посмотреть, – не смутился ученый муж и чиркнул спичкой, прикуривая.

Длинный Вася молча рукоплескал профессору. Настя восприняла информацию, не более:

– Спасибо, Виталий Степаныч. Обязательно насладимся вскрытой могилой. Попозже.

Шер сердито пыхнул трубкой.

– Позже надо будет варить кашу на ужин. Идите прямо сейчас.

– Хорошо, домою только кружки, – согласилась повариха.

– Немедленно, Тихонова! – рявкнул профессор.

Вася вздрогнул и изгнал из своих глаз эмоции человека. Так спокойней, с рыбьим-то взором…

– Почему вы кричите? – обиженно спросила Настя.

– Разве я кричу? – удивился Шер, чуть сбавляя тон. – Марш на раскоп, студенты!

Вася вопрошающе смотрел на свою непосредственную начальницу – повариху. Как она скажет, так и будет… Повариха отшвырнула тряпку и кружку:

– Идем, Василий!

Дежурные по кухне пошли к раскопу, и по дороге Вася сказал столько слов подряд, сколько не сказал за всю жизнь.

– В начале работ профессор отдал приказ – лагерь без присмотра не оставлять, – начал он, – и возложил исполнение на дежурных по кухне. Мол, кто-нибудь может прийти и поживиться. Как пример, рассказал прошлогодний случай, когда деревенские мальцы украли в лагере двое часов и бинокль. А тут! – Вася на ходу оглянулся и… остановился: – Смотри!

Повариха тоже оглянулась. Пошарила недоуменным взглядом по лагерю.

* * *

Студенты старательно дометали раскоп. В яму спрыгнули дежурные по кухне.

– Шер исчез! – крикнула Настя.

– Что?! Куда?! – археологи окружили нежданных гостей.

– Профессор курил трубку. Мы отошли от лагеря на десять шагов, – пояснила Настя. – Оглянулись, а Шера нет. Он физически не успел бы никуда переместиться вне видимости! Ни в любую из палаток, ни в лес…

– Когда профессор курит, он никуда и не перемещается, – выдала справку всезнающая Томочка. – Железно! Поэтому, скорее всего, его забрали инопланетяне.

Студенты не успели ни обсудить предположение Томы, ни поделиться свежими мыслями. В раскоп спрыгнул профессор. На шее его болталась фотокамера, в руках он держал полевую сумку и кожаный футляр с инструментами для вскрытия могилы. Обмазанный изумлением, будто торт кремом, Шер вышел на середину раскопа и остановился возле черного пятна, собственно могилы. Он деловито вынул из сумки кусок картона и компас, протянул Светочу:

– Положи.

Очкарик открыл компас и пристроил его на край могилы. Рядом опустил картон с надписью: Север/Nord. Ученый муж наставил фотокамеру на могилу, щелкнул два раза подряд. Зашел с другого бока, еще щелкнул и еще, по ходу звучно произнося:

– Сейчас я вскрываю могилу монголо-татарина. Вы все копаете ров. Найденные кости животных кладите против места, где их нашли.

Профессор отложил фотокамеру и сумку, открыл кожаный футляр с инструментами для вскрытия могилы.

– Ну, приступим! Да, а дежурных по кухне прошу вернуться в лагерь.

Шер опустился на корточки перед могилой, кряхтя, перевалился на колени. Вытащил из футляра лопатку с узким штыком.

– Вы же разрешили нам присутствовать! – вознегодовала Настя.

– Настоятельно! – подчеркнул длинный Вася.

– Я передумал, – просто ответил профессор.

Изумление уступило место презрению. И если изумлением мажут, то в презрении купают. Дежурные по кухне хорошенько Шера выкупали и прополоскали. Они оглянулись в поисках поддержки или хотя бы разделения взглядов, но случилось наоборот. Студенты смотрели на дежурных осуждающе! Капля сочувствия от Гейзера – не в счет. Да, возможно, профессор перегрелся на солнце. И что? Так бывает. Только ужин никакое солнце отменить не в силах, дорогие наши повара!..

Настя Тихонова чуть не заплакала от обиды, повернулась и пошла прочь. Обладатель рыбьего взора уныло поплелся следом.

* * *

Через полтора часа могила монголо-татарина была вскрыта, а ров выкопан на полметра в глубину. Там и сям возле рва лежали кучи костей.

Археологи столпились у выкопанной могилы (глубиной один и семь десятых метра). Профессор, находясь в могильной яме и ловко орудуя инструментами, вынимал предметы быта. Так продолжалось около получаса.

Убедившись, что в могиле больше ничего нет, Шер вылез с помощью Грибковых из ямы. Поднес к губам диктофон и надиктовал в него несколько фраз для отчета.

– Говорит Виталий Степанович Шер – доктор исторических наук, профессор Астраханского университета, руководитель археологической экспедиции Шабаново-10. Итак, сегодня, одиннадцатого августа, около семи часов вечера, мы вскрыли могильный курган, что находится в двух километрах к югу от деревни Шабаново. И обнаружили там следующие предметы:

– человеческий череп и фрагментарные кости скелета, принадлежащие, по всем признакам, монголоидной расе;

– девять костяных наконечников от стрел. А также остаток берестяного колчана. Сам боевой лук, вероятно, сгнил;

– ремни конской упряжи, сильно погнившие;

– серебряный рог, идеально сохранившийся;

– пять серебряных монет.

Монеты, – продолжал Шер, – не отлиты в форме, а обрублены, как делали на Руси вплоть до пятнадцатого века. На двух монетах отчетливо проступает имя – Даниил. Скорее всего, Даниил – один из великих князей того времени. В целом же, судя по количеству и качеству находок, курган подвергся разграблению лет пятьсот назад.

Археологи с интересом слушали.

Наконец профессор отнял диктофон от губ и дал последние указания:

– Берите могильные находки, после ужина их зачистите и упакуете. Кости животных не трогайте.

– Виталий Степаныч, а что с раскопом? Так и оставим?

– Пока да. На днях позвоню фермеру Гоше, попрошу, чтоб зарыл курган трактором.

Студенты разобрали находки и стали с раскопа уходить.

– Светоч и Гейзер, задержитесь, – небрежно обронил Шер, присаживаясь на край раскопа и набивая трубку.

Лучшие френды переглянулись, отбросили никчемные кости монголо-татарина. Сделали по шажку к Шеру. Зажевали по ириске. Наконец-то профессор, что называется, дозрел!

– Слушаем вас, – несколько развязно вымолвил Джордж.

Профессор молчал, сосредоточенно приминая пальцами табак. Молчал, не поднимая глаз, и думал: «Мне сорок четыре года. За двадцать лет службы я заработал гастрит, несколько значков и уважение коллег. Что еще?.. Ах да, жена! Она ушла от нищего доцента… Я раскопал двадцать курганов с костями, остатками сбруи и прочим мусором… В мировую науку не пробиться!.. Или пробиться? Не обманывай себя, туда без санкции не пускают!.. Всегда есть место Чуду, конечно, но… чудеса вне жанра данного сюжета. Наверняка».

– Чего же вы хотите? – не выдержал паузы Светоч. – Обогатить Науку или обогатиться самому?

«Хороший вопрос, чего же я хочу? Хочу ли я и дальше прозябать в заштатном институте?.. Брать мелкие взятки за экзамены, облизываться на смазливых студенток и познавать Большую Жизнь с экрана ТВ. Чужую».

Профессор поднял глаза на студентов и пафосно сказал:

– Сокрытие исторических ценностей от государства уголовно наказуется!

Шер чиркнул спичкой, прикуривая. С наслаждением пыхнул трубкой. Встал. Ухмыльнулся прямо в лица парочки. И сладким голосом добавил:

– Вы не увезете отсюда золото! Ни грамма!

Профессор чмокнул губами раз и другой, отсылая каждому френду персональный воздушный поцелуй. Улыбнувшись, прошел между ребятами, прыгнул на отвал. Обернулся, помахал ручкой и скрылся за земляным валом.

– Вот и дождались, – процедил Гейзер. – Что будем делать?

– Держать коллективный совет, – ответил Светоч. – Квартетом: я, ты, Олесия и Настя.

* * *

По вечерам студенты обычно собираются в ночных клубах, на дискотеках или сидят в Интернете. Так в городе. На природе, а точней, в археологической экспедиции единственное место тусовки – это костер. Как сто и тысячу лет назад. Археологи рассаживаются вокруг ярко пылающего огня, попивают чаек и разговаривают разговоры.

Эта ночь не явилась исключением. Присутствовали все до единого, кроме профессора. Костер полыхал жаром, выборочно освещая фигуры и лица. Гейзер банковал, разливая лимонад по железным кружкам.

– За окончание раскопок! – поднял свою кружку Джордж.

– Гип-гип, ура! – крикнул длинный Вася.

Выпили. Занюхали рукавами и прическами соседей.

– Хотите сказку? – спросил Джордж, поддерживая звание заводилы.

– Валяй, – разрешили Грибковы.

– Только не пошлую, – попросили лесбиянки.

– Лучше пошлую, – не согласилась Томочка Любимая.

Настя Тихонова и Олесия Магнитсон тактично промолчали.

– Я знаю всего пару сказок, – усмехнулся Джордж. – «Репку» и «Не репку».

– «Репку» мы и сами знаем, – проинформировал Светоч.

Гейзер согласно кивнул и начал рассказывать свою сказку с небольшими, но очень значительными паузами.

9. Сказка от историка

– Как в каждой порядочной сказке – было у отца три сына. Первый умный был детина; средний был и так и сяк; младший вовсе был дурак.

Сдохла как-то у отца корова. Погоревал отец, погоревал, но делать нечего, стал на новую корову деньги откладывать. За год накопил три рубля. А надо заметить, животина сдохла в 1720 году, и столько она тогда и стоила.

Накопил мужик деньги, вызывает старшего сына. «Иди, – говорит ему, – в стольный град Санкт-Питербурх, купи корову».

Старший сын взял палку, повесил на нее узелок с куском хлеба и луковкой, три рубля зашил в порты и двинул в Питербурх. Шел он весь день и всю ночь, через сутки добрался, видит, у заставы стоит кабак. Дай, думает, зайду, выпью вина, отдохну и пойду на рынок за коровой. Как словом, так и делом. Заказал в кабаке кувшин, сидит, потягивает вино. А за соседним столом деваха сидела, страшная проститутка и кидала. Звали ее Оля.

И видит Оля старшего сына. Смекает, что парень деревенский, рожа наивная, простецкая. Подкатывает к нему, мол, кавалер, угости даму. Тот ей в ответ: «Конечно, давай выпьем за знакомство». Ну выпили, разговорились. Оля без проблем вытянула из парня, зачем он пришел в город и с чем. А потом, когда старший сын был уже изрядно пьяный, предложила: «Давай, – говорит, – пойдем ко мне и ляжем в постель. Но не просто так ляжем, а на уговор. Если ты меня за вечер отлюбишь десять раз подряд, то я дам тебе три рубля, в придачу к корове телка купишь. А если не сможешь, отдашь мне все свои деньги. Идет?» – и ласково так трогает старшего сына между ног. Ну парень холостой, молодой, горячий, застоялось у него. Да к тому же пьяный. «Давай», – отвечает.

Пришли к Оле домой, он завалил ее в койку, прыгнул и давай понужать. Один раз, второй, третий… На четвертом разе заснул прямо на Оле. Та его спихнула и сама легла спать. Наутро будит и говорит: «Давай, мол, три рубля». Что тут сделаешь? Уговор есть уговор. Отдал парень деньги, повесив голову, пошел прочь. Мыслит: «Что делать? Отец, пожалуй, из дома выгонит за такой развод». Видит, у заставы кучка оборванцев стоит. Пошарил по карманам, пятак нашел, сдачу из кабака. Подходит и говорит: «Выручайте, мужики. Набейте мне мордень, снимите одежу, дам пять копеек за услугу, иначе отец убьет». Оборванцы отвечают: «С удовольствием». Врезали парню, сняли выходной кафтан и сапоги, дали рваные опорки и рубаху.

Ну старший сын приходит домой весь в синяках: так, мол, и так, воры избили, все деньги отобрали.

Отец повздыхал, повздыхал, делать нечего, снова год копил, накопил еще три рубля. Отправляет в Питербурх среднего сына с наказом купить корову. С ним случилось то же, что и со старшим. Кабак, вино, Оля, уговор… Правда, заснул на Оле он на пятом разе. Отдал деньги, встретил тех же оборванцев, попросил об услуге. Приходит домой в синяках и рванье: «Разбойники напали в лесу, – говорит, – лихие люди». Что тут поделаешь? Отец почесал бороду и стал копить в третий раз! Копить было тяжело, царь Петр как раз подати увеличил, но все ж через год, ценой лишений, мужик три рубля накопил. Сам собрался в город. К нему подходит младший сын по имени Просто Брат и просит: «Тятя, дай-ка я пойду, куплю корову». Отец лишь рукой махнул: «Куда тебе, дураку! Вон старший и средний сыны не купили, попались лихоимцам, тебе ли в город идти!» Но Просто Брат пристал как банный лист: пусти, тятька, да пусти. Замучил отца, тот плюнул: «На, – говорит, – три рубля. Только иди с глаз». Просто Брат обернул деньги тряпицей, сунул ее в чулок, взял копейку со своей печки и пошел. Через сутки приходит в Питербурх: «Дай, – думает, – зайду в этот кабак у заставы, пропью копейку и пойду на базар». Ну, взял штоф пива, сидит, пену с усов обдувает. Оля тут как тут. Подсела, разговорились. Узнала всю подноготную. «Ну, – думает деваха, – старшего и среднего сына одурачила, а тебя, дурака, и подавно перехитрю». Делает ему известное заманчивое предложение. Просто Брат отвечает: «Хорошо. Только я считаю плохо, могу сбиться. Дашь мне дощечку и кусочек уголька. Я каждый раз буду палкой отмечать».

Ну пришли к ней домой, легли в кровать. Просто Брат поставил дощечку у изголовья, запрыгнул на Олю и ну скакать. Закончит – поставит палку, пересчитает отметки. И так каждый раз. Дошел до восьми. Оля же стала уставать… Да и три рубля жалко, все идет к их потере. Скосила Оля глаза и легонько так, пальчиком, стерла с дощечки одну палку.

Просто Брат закончил в очередной раз, стал считать: «Семь, – говорит. – Не может быть, пару минут назад восемь было. Ничего не пойму. А ты?»

«Ты же считаешь, – отвечает Оля, – откуда я знаю».

«Ладно». – Поставил Просто Брат палку и снова за дело взялся. Оля вновь стерла одну отметку. Просто Брат закончил, стал считать: «Что за хреновина?! – закричал он. – Снова семь! – Схватил дощечку и рукавом все стер. – Давай, – говорит, – все сначала».

Оля сделала страшные глаза, сжала колени и вопрошает в испуге: «Просто Брат, ты вообще-то сколько можешь?»

«Не знаю, – отвечает дурак, – наша корова, к примеру, на семьдесят втором разе сдохла». Оля тотчас же отдала деньги! Купил Просто Брат корову, а к ней славного бычка. И привел скотину домой, на радость отцу и на зависть братьям! Тут и сказочке конец, а кто слушал…

10. Прения сторон

– А кто не слушал? – спросил, вступая в свет костра, Шер.

Археологи зачарованно молчали. А может, не зачарованно – сложно прочитать эмоции в обманчивом свете живого огня. Появление профессора вызвало некое оживление.

– Присаживайтесь!

– Вот, отмечаем последний день…

– Выпьете лимонадику с нами?

– Эй, дайте кружку!

Профессор, сопровождаемый гомоном студентов, опустился между Грибковыми. Хлебнул лимонада, стал набивать трубку. И обронил с усмешкою:

– Для меня день не последний. Я задержусь на недельку…

– Зачем? – удивились студенты.

– Нужно обследовать берег реки, за лесом. Мне подсказывает чутье, что… там есть золотые могильники. А такие могильники – это очень важно для Науки!

Лучшие френды подавились лимонадом. И закашлялись. Одновременно! На их реакцию никто не обратил внимания, так как новость Шера вызвала всеобщий интерес.

– Могильники из золота? – поразились археологи.

– Иносказательно, конечно, – невозмутимо ответил Шер. – Расскажу осенью на лекциях… Завтра утром Михайло Васильевич Светоч получит у меня последние инструкции. На время переезда в город назначаю его старшим. Спокойной ночи.

Шер допил лимонад и поднялся. Самодовольно глянул на парочку френдов. И удалился.

Постепенно по палаткам разошлись и студенты. У костра остались Гейзер, Магнитсон, Светоч, Тихонова и длинный Вася.

– А вы знаете, что акулы никогда не спят? – спросил Василий. – Они плывут двадцать четыре часа в сутки и бодрствуют. Если акула хоть на миг остановится, она утонет!

Вася широко улыбнулся, показав 32 зуба. Четверка влюбленных, не сговариваясь, поаплодировала. Вася засмущался от такого пристального внимания и ушел спать.

– Мы слушаем! – сказали Олесия и Настя. – Что нам желают сообщить?

– Здесь невдалеке, под берегом, лежат полторы тонны золота, – небрежно молвил Джордж.

– И это не просто золото, а золотой конь хана Батыя, – походя обронил Михайло.

– Да ладно!.. – в шоке пробормотали девушки.

– Мы хотели коня выкопать, распилить и увезти в город. А там продать, – без обиняков высказался Михайло. – Это чисто наша находка.

– Но о золоте узнал профессор, который хочет его отдать Науке! – сердито выпалил Джордж.

Лучшие френды зажевали сразу по две ириски, по ходу озвучив:

– Вы – наши любимые женщины и, естественно, с нами в доле. И вот нужен ваш совет по данной ситуации. Быстро-быстро! Первые мысли – они самые правильные! Ну?!.. – Френды требовательно уставились на пассий.

Девушки переглянулись, а потом сказали громким полушепотом:

– Золото, что долгое время пролежало в земле, охраняют духи!

– Мы просили мысли, а не суеверия, – разочарованно произнес Джордж. – По Шеру.

– Не надо усложнять и без того сложную ситуацию, – попросил Михайло. – Оставим мистику в покое. Никто не против?

Девушки вновь переглянулись и неуверенно кивнули в знак согласия.

– Мой вариант такой, – решительно сказал Джордж. – Я предлагаю уговорить Шера взять долю. Профессор – мощный союзник! Он легко прикроет от случайных охотников и деревенских жителей. Полторы тонны золота в карманах не унесешь, а чтобы разделать тушу, нужно время!

– А если профессор не согласится на долю, уповая, как баран, на Науку? – включилась в беседу Настя.

– Мое мнение по ситуации: послать профессора ко всем чертям! – предложила Олесия. – Или он знает место сокрытия конины?

– Вряд ли, – ответил Светоч. – Я думаю, что «золотые могильники» из уст профессора – это обычная провокация. Он хочет, чтобы мы САМИ ему предложили долю. Иначе будет как-то не… не по-профессорски.

– То есть профессору плевать на Науку? – удивился Джордж. – И он в душе жадный негодяй вроде нас?

– Предполагаю, да, – усмехнулся Светоч. – Утречком узнаем точно.

11. Ранним солнечным утречком

Светало. Солнечные лучи проникали сквозь ветки деревьев, согревая лесную землю. Под одной из сосен, на большом куске целлофановой пленки, сидели Шер и Даша. Полузастегнутые, взлохмаченные и в обнимку. К этой же сосне был прислонен велосипед.

– Милый, почему мы не можем встречаться у тебя в палатке? – капризничала Даша. – За девять лет, что ты приезжаешь сюда, я ни разу не была в лагере!

– Я не могу компрометировать себя перед студентами, – мягко оправдался профессор.

– А мне… надоели прятки! – Даша целенаправленно взяла курс на «выяснение отношений». – За девять лет я успела выйти замуж, развестись и родить сына. Кстати, Димка от тебя…

– Ура, – равнодушно высказался Шер. – Мы скоро поженимся.

– Ты обещаешь жениться девять лет. Но я… я не хочу больше терпеть сплетни бабы Васы и ее подружек! – Даша поплотней прижалась к любовнику. – Решайся живо, иначе я пришлю твоего сына тебе по почте, а сама уйду в монастырь!

– Хорошо, – согласился профессор, его мысли явно блуждали в другом месте.

– Что? – удивилась Даша, отстраняясь.

– Шесть часов! – возбужденно объявил Шер, глянув на наручные часы. – Скоро мне предложат мою долю, виват! – сказал он и резко поднялся, потом нагнулся и рывком поставил девушку на землю. – Ты поезжай к себе в деревню, Даша. Я тебе позвоню буквально на днях!

Даша машинально оправила подол платья и гневно уставилась на Шера.

– Ах ты профессорская морда!.. Я, как… дура, езжу за два километра каждую ночь, отдаю свое тело, кормлю домашними пирожками, а он… и в ус не дует! – Даша недоуменно огляделась и продолжила, как бы рассказывая лесу: – Наверное, он думает, что у меня чешется причинное место и донельзя рад, что нашел бесплатную подстилку!.. Но… он пожалеет!

Даша подхватила велосипед, взгромоздилась на него и поехала по лесной тропинке.

– Даш! – опомнился профессор, простирая руки. – Я хотел тебе все рассказать чуть позже, когда наверняка стану богатым! Пойми, всего сутки назад я не мог на тебе жениться, мне нечего было тебе предложить! А теперь есть…

Шер сообразил, что его не слышат, и прервался. Деловито осмотрелся, шагнул в ближайшие кусты. Расстегнул ширинку и собрался присесть. Вдруг… принюхался и опустил глаза вниз.

– Что такое?

Рядом с профессорской ступней, на истоптанной траве, проступала надпись. Буквы были выложены коричневыми кучками, накрытыми лопушками! Шер поспешно отдернул ногу и пробормотал:

– Г. Д. Черт, Гейзер Джордж! Ну!.. – Профессор отступил на тропку, вытер о траву кроссовку, немного измазанную. Потом присел в кусты по соседству, а после направился к реке, дабы выкурить там утреннюю трубку. Скоро проснутся френды и предложат профессору часть найденного золота как равноценному пайщику. Ведь просить эту часть самому нельзя в силу этикета.

* * *

Полотнища палатки раздвинулись, снаружи просунулась чья-то рука и дернула чью-то ногу. Нога лягнула в ответ. Тогда в палатку влез Гейзер, не переставая трясти ногу!

– Что за… дела? – разозлилась Олесия, поднимая сонную физиономию с тюфяка.

– А, Олесия, привет, – не смутился Гейзер. – Я думал, это нога моего френда… Ничего личного.

Джордж нашарил в утренней полутьме другую ногу и потряс ее.

– Ты долго собираешься лезть в нашу личную жизнь? – спросила Олесия, чуточку просыпаясь.

Вопрос остался без ответа. Проснулся Светоч.

– Кто смеет меня будить?! – вопросил очкарик строгим голосом.

– Я смею! – возопил Джордж. – Ты пока еще не богатей, поэтому твой выпендреж неуместен! А у меня плохие новости!

Ботаник мгновенно перебрался из сна в явь и рявкнул:

– Очки!

– Вот, – сказала Олесия, достав очки из настенного кармана палатки. И сама спросила: – Что?!

Джордж дождался, пока френд наденет очки, и зловеще произнес:

– Шера нет в палатке! Он за лесом, на берегу. Ищет золотую конину! И поскольку профессор – опытный археолог, то может ее найти!.. Пусть шанс ничтожен, но и этот шанс ему нельзя давать!

– Профессор начинает действовать мне на нервы, – изрекла Олесия. – Предлагаю свершить над ученым насильственный акт: раздеть и оставить его на одну ночь привязанным к березе!.. В наказание за любопытство…

– Почему ты решил, что все именно так, как ты рассказал? – спросил Светоч у френда.

* * *

– Смотри! – Гейзер торжественно подвел ботаника к месту с «Г. Д.».

Нос Светоча среагировал первым.

– Отвратительный запах! – возмутился Михайло, зажал нос пальцами и прогундел: – Куда ты меня привел?

– Местечко, где я всегда какаюсь по утрам и вечерам! – объявил Гейзер и попросил: – Глянь! – Он указал вниз, на кучки под лопушками. – Мои инициалы! Шер наступил прямо на «Г.». Видишь?.. А потом двинул к реке, оставив на тропе следы.

Светоч сделал два поспешных шага назад.

– Вот, – Джордж принес с тропки и сунул в лицо френду еловую измазанную веточку.

– Вот не надо мне совать свое дерьмо! – обиделся ботаник, отталкивая руку Гейзера.

– Это не дерьмо, а улика!

– Может, это и улика. Но прежде всего это дерьмо, а потом уже улика! Кстати, улика чего?

– Дерьмо на еловой ветке доказывает, что Шер пошел именно к реке! – кипятился Гейзер. – А запах напоминает, что недавно!

– А может, это вовсе не Шер? – сделал попытку сопротивления Михайло.

– Кроссовки такого размера только у него. Да вот он и сам, смотри!

Среди деревьев показался профессор, идущий со стороны реки.

Стороны оценивающе глянули друга на друга и сошлись посреди тропки.

– Не спится вам? – ухмыльнулся профессор, глянув на наручные часы. – Еще один час и двенадцать минут до официального подъема.

– Виталий Степаныч, мы предлагаем вам взять золотую долю!

– Мы – это наша артель из четырех человек.

– О как! – наигранно удивился Шер. – Я бы с радостью, но… не могу. Наука превыше всего!

Ах профессор, профессор…

– Есть мнение отдать вас на растерзание комарам! – припугнул Джордж.

– Но такой способ воздействия на вас негуманен и непрактичен, – грустно вздохнул Светоч.

– Мы сделаем по-другому. Артель запустит слух, что вы нашли лошадь Батыя…

– Лошадь Батыя! – не смог сдержать крик профессор.

– …И решили поиметь ее один. Вас с позором выгонят из университета и даже из Науки. И вполне вероятно, что и посадят…

– Я согласен получить долю! – кратко и без раздумий изрек Шер. Глупо далее вести диалог, сцена не в театре, а в лесу. – Детали обсудим в городе, – кивнул профессор и обошел френдов, двинувшись к лагерю.

Френды облегченно выдохнули.

* * *

Грибковы возились у очага: разгребали золу и обожженные банки из-под тушенки, чтобы разжечь утренний костер и приготовить завтрак. Дежурная повариха, Томочка, в полусонном состоянии пережевывала ириску, сидя на чурбаке.

Из леса бодрой походкой вышел профессор. Он направился к своей палатке, мимо костровища.

– Виталий Степаныч! – окликнула Томочка.

Профессор сменил маршрут, подошел к костру и остановился, нетерпеливо переминаясь. Томочка подошла почти вплотную, заглянула в профессорские глаза:

– Профессор! Я поговорила ночью с археологами. Никто, за исключением лучших френдов, не хочет ехать домой!

– Нам здесь нравится! – поддержал Тимофей.

– Короче, мы остаемся, чтобы искать золотые могильники! – дополнил Гриша.

Профессора обуяла нежданная икота.

– Вы… ик… серьезно? – выдавил он.

12. Остановите автобус!

Рейсовый автобус мчался по трассе, что пролегала среди полей, направляясь от деревни Шабаново в Астрахань!

Впереди восседали две подружки бабы Васы – старухи с любопытными жилистыми шеями, молодой бородач с грустным лицом и профессор Шер.

Студенты заполонили задние сиденья, а в проходе лежали рюкзаки, сумки, свернутые палатки, картонные коробки с находками. Экспедиция кайфовала, покачиваясь на мягких подушках. Комфорт – классная штука, особенно после двух недель жизни в полевых условиях. Слышалось лишь мягкое шуршание шин по асфальту да дуновение ветра, залетавшего в открытые фортки.

– Остановите автобус! – вдруг раздался истошный крик. – Остановите, я выйду!

Со своего места вскочил Гейзер и бросился к кабине водителя, которая являлась продолжением салона и никак не отгораживалась. Джордж подбежал к водителю, перегнулся и заорал ему прямо в ухо:

– Вы глухой?! Немедленно тормозите!

– Не положено, – флегматично ответил шофер, не оборачиваясь. – Первая остановка через шесть километров.

Профессор и Светоч переглянулись. Кому-то из двоих надо встать, потому что вдвоем вставать нехорошо. Логичней будет, конечно, если встанет профессор как руководитель.

– Георгий, что за цирк? – встал Шер. Приблизился к студенту, усадил в пустой уголок.

– Я кое-что забыл, – пробубнил Джордж отчаянным шепотом.

– Золотое копыто? – не удивившись, спросил Шер.

– Да-а-а! А без него не будет денег на снаряжение экспедиции по поимке золотой конины! – простонал Гейзер. И тут же нахмурился: – Постойте! А… вы… откуда знаете про копыто?!

– Потому что копыто взял я, – усмехнулся Шер.

Старухи вертелись на сиденье, вытягивая любопытные шеи. Молодой бородач с грустным лицом грустными глазами смотрел на Джорджа.

– Я нашел золотое копыто, весом тринадцать килограммов, у тебя под палаткой, – объяснил Шер будничным тоном. – Частички свежей земли на тюфяке мне дали ключ к схрону. Остальное дело техники…

– Мы же заключили договор! – вышел из шока Джордж. – Получается, вам вообще нельзя верить?!

– Я совершил кражу задолго до уговора, – оправдался профессор. – Естественно, копыто я верну в общий фонд. А теперь сядь на место, мы и так стали предметом всеобщего внимания.

Гейзер испытующе глянул на профессора и пошел в конец автобуса.

– Хоть бы спасибо сказал, – проворчал профессор.

Джордж опустился рядом с френдом.

– Чего случилось? – забеспокоились археологи.

– Что с тобой? – спросила Настя.

– Ну? – с укоризной пнул Гейзера в бок Светоч.

Взор длинного Васи явил наглядный пример, что и рыбы умеют смотреть с любопытством. Гейзер стал мучительно придумывать басню, объясняющую нынешнюю суету.

– Понимаете… я вспомнил, что я… то есть мы…

13. Зятек

На входных дверях висела табличка «Ресторан закрыт».

Семья Светочей сидела за круглым столиком самого дорогого ресторана города. Столик был уставлен дорогой едой, за стойкой замер метродотель, готовый по первому знаку исполнить любую просьбу дорогих гостей. Светочи попивали китайский чай «Молочный улун» и блаженствовали в одиночестве.

В зал, непринужденно помахивая пакетом с тесемочными ручками, вломился радостный Джордж. Гейзер явно ожидал увидеть френда, но не френда в круге семьи. Джордж погасил радость и осторожно приблизился к круглому столику. Семья Светоча в полном составе молча уставилась на него.

– Дай пять, чувак! – протянул пятерню дед, сидящий в инвалидном кресле.

– Привет, Джордж, – кивнула Олесия.

– Мяу! – подмигнул Кот.

Френду стало не по себе.

– Джордж! – приветливо улыбнулся Светоч. – Это моя семья. Олесию ты знаешь, рядом ее дедушка, он в молодости искал золото Колчака… Ну и Кот. Меня все любят, и тебя полюбят тоже!

– Да, мы тебя стопудов полюбим, Джордж, – подтвердил дед.

Он легко встал с инвалидной коляски, подошел к студенту, легонько приобнял. Насильно пожал руку, вырвал пакет с тесемочными ручками из безвольных пальцев. Сел на место, достал из пакета несколько пачек долларов и деловито пересчитал, разаложив банкноты прямо на столе.

– Я не жадный на бабло, – произнес он между прочим. – Только денежка счет любит.

– Дед нашел колчаковское золото, – похвасталась Олесия, с нежностью глядя на деда. – И сразу же перепрятал. В советской стране так было лучше всего!

– Власть Советов все не кончалась. И… дед забыл, куда перепрятал золото! – дополнил Светоч и ласково погладил деда по голове.

– Мяу! – воскликнул Кот.

– Я вспомню! – пообещал дед, не отрываясь от банкнот.

Гейзер грубо отнял у деда одну из пачек, положил в карман. Старик удивленно зыркнул. Олесия и Михайло укоризненно вздохнули.

– Поясню, что копыто я загнал целиком, правда, в десять раз дешевле его реальной стоимости, – выступил Гейзер. – Зато нам гарантировано спокойствие души! Никто и ничего о золоте не узнает, копыто тупо распилят на граммы и перепродадут.

Семья Светочей одобрительно погудела. Молодец, Джордж, спокойствие превыше всего!

– Это мне для разговора с отцом Насти! – пояснил Гейзер, хлопнув по карману с долларами. – Вы покупайте тачку и снаряжение, коли вы уже полноценная семья. А я ушел жениться.

И Гейзер ушел. Светочи проводили его любящими взглядами. Дед собрал банкноты со стола в одну стопку и положил обратно в пакет:

– Здесь сорок тысяч, – сказал он, достал из-за спины ноутбук, раскрыл. – Ща поймаем Wi-Fi и все купим для вашей экспедиции.

* * *

Гейзер и не моргающий отец Насти сидели друг против друга. В кабинете. Между ними стоял письменный стол. Стоящий у стены диван представлял делегацию мягкой мебели.

– Слушаю вас, – не очень охотно обронил отец.

– Здравствуйте, папа! – с чувством заговорил Гейзер. – Я на днях женюсь на вашей дочери, так что должен вас называть папой!

– Э-э, простите, кто вы такой?

– Почти муж! – провозгласил Гейзер и положил на письменный стол пачку зеленых купюр. – Здесь десять тысяч баксов. Мой выкуп за невесту!

Отец Насти моргнул, превращаясь из не моргающего в моргающего.

– Прошу, благословите наш брак! – попросил Джордж.

Отец Насти почесал плешь и протянул не очень уверенно:

– Благословляю…

– Спасибо! – Гейзер встал, чинно наклонил голову в знак покорности, «как полагается» младшему перед старшим. Глубоко старинный жест, о коем помнят только историки. – До свидания, папа!

«Папа» вдруг вскочил и обежал стол. Слащаво улыбнулся, прогибаясь и чуть ли не раскатываясь перед молодым человеком.

– До свидания, до свидания, зятек, – заворковал сытым голубем папа и сердечно обнял Джорджа. – Настя – чудесная девочка. У нее и не было никого… – шепнул он и интимно подмигнул.

Гейзер вышел с довольной улыбкой на устах. Через минуту он уже спускался по лестнице. Пробежал марш, второй… На третьем марше миновал здоровенного, бритого наголо парня. Миновал, да не совсем! Джордж резко затормозил и крикнул:

– Митя!

– Не понял, – удивился здоровяк.

– Митя, меня зовут Джордж! Я учусь с твоей сестрой.

– А-а, – кивнул здоровяк.

Они стояли в паре метров друг от друга. Один – чуть внизу, другой – чуть вверху.

– Митя, ты правда окончил институт с красным дипломом и крутой программист?

– Правда, – согласился здоровяк.

– А что у тебя лежало в правом кармане куртки весной? Случайно, не пистолет?

– Что?

– Да ладно! – подмигнул Джордж. – Ты, Митя, мой практически шурин, поэтому для меня секретов нет. В вашей семье вообще и у тебя в частности… Увидимся! – обрадовал Гейзер и поскакал вниз по ступенькам.

Митя озадаченно пожал плечами и возобновил подъем.

* * *

Папа лежал на диване. На его груди покоился ворох купюр, и он рассуждал вслух:

– Повезло Насте. Будет жить с мужем, как у Христа под мышкой!.. Но и нас зятек не забудет, ведь Настя – наша единственная дочь.

На пороге как раз возникла дочь.

– Ой!

Папа поспешно вскочил, деньги соскользнули на ковер. Папа резво нагнулся и стал их собирать.

– Откуда?.. – изумилась Настя, бросившись помогать отцу.

– Твой почти муж принес! – подмигнул папа.

Настя тотчас убрала руки от денег и отступила. Папа разливался соловьем:

– Доллары – это свадебный выкуп за тебя! Джордж – порядочный молодой человек, знает исконно русские традиции! – Отец ухмылялся своим мыслям, ничего не видя вокруг. – Можешь смело переспать с ним даже до свадьбы, я разрешаю!

– Папа, ты что, больной?! – не сдержалась дочь.

– Надо брать Джорджа, пока он сам хочет на тебе жениться! – не смутился отец. – Я уже дал свое родительское благословение, кстати.

Настя в шоке нарезала по кабинету круг, потом оперлась на дверной косяк, обретя телесную опору, и возразила слабым голосом:

– Папа, я не собираюсь выходить замуж.

Отец собрал доллары, упаковал их в карман. Посерьезнел. Приблизился к дочери и сказал миролюбиво:

– Ты выйдешь за Джорджа замуж. Да, выйдешь. Или я выдам тебя за соседа – косого студента с гнилыми зубами! – внезапно рявкнул отец.

– Ну, папа, это все, – прошептала Настя и быстро вышла из кабинета.

В коридорчике она сунула ножки в босоножки и толкнула входную дверь. Ей надо было глотнуть свежего воздуха, очень надо! Папа сейчас напомнил Насте Шера, когда тот у костровища вел себя как сумасшедший. Тяга к халяве делает людей похожими. Их легко прочитать, имея привычку.

Настя открыла дверь квартиры и столкнулась на пороге с братом.

– Привет, Митя, – буркнула Настя, порываясь пройти.

– Насть, ответь-ка мне на один вопрос – тогда пропущу! – поставил Митя условие, загородив массивным телом выход. И, не дожидаясь реакции сестры, спросил: – Кто такой шурин?

– Кажется, брат жены, – апатично произнесла девушка.

– Значит, ты… – помыслил Митя. – Ты выходишь замуж за Джорджа! Какая же ты умница! – Он широко улыбнулся.

– Так! – твердо сказала Настя и легко оттолкнула с дороги шестипудовое накачанное тело. Достала мобильный телефон. Ткнула кнопку, поднесла аппарат к уху. – Слушай меня, Джордж! Стой где стоишь. Я сейчас к тебе выйду.

– Стою где стою, – робко согласилась трубка.

Настя нажала «отбой» и, как сомнамбула, спустилась на две ступеньки. Оглянулась на брата – Митя замер, пораженный ее поведением. Настя немного подумала и снова нажала «вызов».

– Джордж… Мне надо знать точное время завтрашнего отъезда, чтобы быть готовой, – ровно сказала Настя. – Я хочу воочию увидеть коня Батыя. Не как золото, а как произведение искусства! И только поэтому ты прощен.

– А за что прощен-то? – искренне удивилась трубка.

14. Изменчивая Даша

Даша меланхолично смотрела «в пустоту». Сидя на табурете, за прилавком сельского магазина, где работала продавцом всякой всячины. Снаружи взвизгнули тормоза, явно не местные, – значит, подъехали либо дачники, либо туристы. Хотя… пусть бы это был профессор! С большим букетом алых роз, в сопровождении «карманного оркестра»! Даша мечтательно улыбнулась. Профессор подойдет к прилавку и скажет:

– Даша! Дай-ка мне килограмм ирисок и свежего хлеба!

– А! – продавщица очнулась и увидела Светоча, что мялся у прилавка.

У магазина стоял синий микроавтобус, чьи тормоза и произвели звук, отправивший Дашу в сладкий мир любовных грез.

Вчера его любовно выбрал дед Олесии, обойдя весь городской авторынок. На полу салона лежали четыре лопаты, две клетчатые сумки с подручным инструментом и едой, болгарка-пила, аккумулятор. Снаряжение тоже выбрал и купил опытный дед, но сам ехать наотрез отказался. Кот поддержал дедово решение. Вдвоем дезертиры проводили молодежь, всплакнули на дорожку и призвали поскорее возвращаться.

В салоне автобуса Михайлу ждали его немного нервные компаньоны. План экспедиции предусматривал один день на все про все. Дольше заниматься золотой кониной опасно. Отсюда и нервы.

Даша подала испрошенное ботаником. Пощелкала клавишами кассы:

– Триста рублей.

– Вот. – Очкарик подал купюры, нетерпеливо переминаясь.

Даша взяла деньги, отметив мимоходом, что ногти покупателя ровно пострижены, но вот грязь настолько въелась под них, что никаким мытьем не убрать. Время требуется, чтоб сама сошла. У милого профессора ногти-то точно такие, землица с этих его могильников пропитала холеные ручки.

– Ты ведь археолог?! – грозно спросила Даша.

– Да-а, – смутился Михайло.

– Вы же позавчера уехали в город! – предъявила продавец. Она резво вышла из-за прилавка, приблизилась вплотную к ботанику. Тот, прижимая к себе покупки, попятился.

– Зачем вернулся?! – наступала Даша, орудуя купюрами, как указкой.

– На разведку! – в испуге вскричал Светоч. – Присмотреть курганчик на будущий год!

– С каких пор студенты проводят такие разведки?! – удивилась Даша. Не зря деревенская девушка якшалась с ученым многие года, ой, не зря…

– Мы с профессором! – крикнул в отчаянии Светоч.

– С профессором? – повторила Даша. Она отбежала к окну с кисейными занавесками, отогнула край ткани и увидела голову Шера в водительской кабине микроавтобуса. Милый в сторону магазина даже не смотрел.

Женщина пересекла магазин и села прямо на прилавок. Закинула ногу на ногу, удобно облокотилась на кассовый аппарат, обмахиваясь купюрами, как веером. Самым простым решением было бы выйти на улицу и устроить скандал, на радость деревенским кумушкам. Но нет, не дождетесь… Не такова Даша! Можно попросить ботаника, чтоб позвал милого в магазин… Может быть…

– Как тебя зовут, студент? – ласково спросила Даша, поискала глазами ботаника и не нашла. Зафырчал мотор. Женщина вновь подбежала к окну и увидела отъезжающий синий микроавтобус. Транспортное средство развернулось у магазина и двинулось к полям. Унося милого профессора!

* * *

Солнце стояло в зените. На косогоре над берегом кипела работа. Четверо яростно срывали лопатами землю и бросали ее вниз. Археологи углубились внутрь косогора уже на метр. До золотой конины оставалось столько же.

На берегу оптимистично полыхал костер. Над ним на рогатинах висел котелок с кипящей водой, в которой весело булькала лапша с тушенкой. Рядом был расстелен кусок брезента – стол, на котором стояла посуда и лежали пакеты с едой. Повариха Олесия деловито хлопотала по кухне. Резала овощи, карбонат, сыр, хлеб. Раскладывала пряники, заваривала чай.

* * *

– Мы твоему прохфессырю яйцы на уши натянем! – ухмыльнулся Гром.

– Профессор не мой, – возразила Даша не очень уверенно.

– Проучим городского хмыря, шоб не обижал честных деревенских женщин! – ощерился Молния.

– Обиды нет, – в глубокой тоске прошептала Даша.

Перед магазинным прилавком переминались два крепких деревенских мужичка – Гром и Молния.

– Все мы понимаем, Даш, – сурьезно кивнули они.

– Поколотите его хорошенько, но без физических увечий! – взяла себя в руки продавщица и выставила на прилавок две бутылки водки. – Сделаете, дам еще литр.

Мужички синхронно взяли по бутылке, затолкали в карманы драных пиджаков.

– И принесите мне доказухи его избиения, – напутствовала Даша. – Например, очки.

– Угу, – заверили местные.

– При студентах бить не надо! Отведите милого подальше! Поставьте пару синяков и разбейте нос! И довольно…

* * *

Старый горбатый «Запорожец» уверенно подъехал к раскопанному могильнику монголо-татарина, остановился с включенным мотором.

– Два дня назад копатели были здесь. А ныне их нету.

– Найдем… Дашкин хахаль где-то в окрестностях рыщет. Степь все ж не бескрайняя.

Мужички вздохнули и, не сговариваясь, достали из карманов по бутылке. В открытые фортки полетели пробки, послышалось двухгорловое бульканье. Вслед за пробками вылетели и сами бутылки. Пустые. Мужички занюхали рукавами и зажевали по ириске, вылезли из салона, чуть покачиваясь, и принялись возиться с ширинками. Все действия произошли последовательно, равномерно, уверенно, как в тысячу сто первый раз.

Среди полей, со стороны леса, показался мотоцикл. Он быстро летел по укатанной полевой дорожке, приближаясь к раскопу.

Гром заснул полустоя, обняв капот. А Молния сощурился, покачнулся, вглядываясь вдаль.

– Мой, ик, сынка! – обрадовался он.

Двигатель заглох, мотоцикл прокатился по инерции несколько метров и остановился рядом с «Запорожцем».

– Здрав, батя! – поприветствовал паренек лет пятнадцати, сидящий за рулем. За его спиной примостился белобрысый тинейджер.

– Сынка, – сказал Молния, сделал три нетвердых шага и схватился за руль, чтоб не упасть. – Видал, ик, копателей?

– Э, батя, ты уже наклюкался, – равнодушно констатировал сынка.

– Копатели пашут у речки, за лесом, – отозвался тинейджер. – Мы хотели глянуть, а ихний прохфессор нас выгнал!

– Нельзя, грит, посторонним находиться на раскопе! – с обидой дополнил сынка.

– Воть мы сюды приехали… Може, оне не все здеся выкопали. Али што забыли.

– Молодца, сынка! – пробормотал Молния, любовно прижав голову сына к груди и побрел к машине. – Эй, Гром, просыпайсь. Я знаю, где ученый сукин сын!

Гром враз проснулся и спросил обыденно, будто и не спал:

– Где?

– Щас скажу, – пообещал Молния, тяжело плюхаясь на сиденье. – Заводь!

Гром, почти не качаясь, обошел машину, сел за руль. Включил двигатель.

– Сынка, мамке ниче не гри, – попросил Молния, высовываясь в фортку. – Ты мини не зрел. Ик, – икнул папка и прижал палец к губам. – Тсс… Поехали уж, – обратился он к приятелю.

Гром снова спал, склонив голову на руль, но от дружеского толчка так же легко проснулся и осведомился:

– Дак куды ехать?

– К реке!

Шофер отжал сцепление и дал по газам. «Запорожец» рванул с места, сделал круг у раскопа и неровными скачками понесся вдаль.

– «Запору» уж сто лет в обед, а ездиет все как новь! – восхищенно поцокали вслед деревенские юнцы.

* * *

– Мамка, а ты зачем наказала побить папку? – спросил мальчик восьми лет, возникая перед мысленным взором Даши. – Папка хороший!

Женщина споро поднялась со стульчика, томно закатила ясные глазки и прижала руки к полной груди. Вымолвила тревожно:

– Господи, а правда – зачем?! Он ведь и вправду хороший, только безответственный!

– Дашутка, ты чаво? – вернул продавца на землю старушечий голос.

Даша отвела глаза от потолка и увидела любопытную соседку-сплетницу.

– Баба Васа…

– Взвесь-ка мине сахарку полторы килы, – попросила старуха.

– Завтра приходи, я закрываюсь!

– Так ишо день, – опешила бабка.

– У меня учет, ясно тебе? Давай-давай, иди отсюда.

Васа замялась у прилавка и просяще прошамкала:

– Може, обслужишь, Даш?

– Вон! – рявкнула женщина. – Пусть тебя твой дед обслуживает!

Старуха аж подпрыгнула, а Даша перемахнула через прилавок, как заправский ковбой. Подбежала к входным дверям, кивнула:

– Давай шевелись!

Бабка засеменила к двери, опасливо проскочила мимо продавщицы. Даша притянула дверь, накинула крючок и метнулась в подсобку. Оттуда она выскочила на задний двор магазина, где был припаркован верный велосипед.

15. Драматичный клубок

В четыре часа дня золотая конина была практически откопана. Половина работы готова. Самая грязная и муторная ее часть!

Археологи сидели вокруг брезента-стола и поглощали еду.

– После обеда зацепим коня веревкой и вытащим из косогора, – инструктировал профессор. – На берег, дабы без проблем обмыть и распилить.

– И как же мы его вытащим? – поразился Джордж.

– Тягловой силой четырех студентов и одного профессора! – твердо ответил Михайло.

Шер грустно усмехнулся.

– Наш автобус сюда, под берег, не проедет. Если только разогнаться и спрыгнуть на автобусе с трехметрового обрыва.

– В нашей группе не хватает каскадеров, – заметила Настя.

Тут же из-за вершины косогора послышался рев двигателя (кто слышал, как работает мотор горбатого «Запорожца», – тот поймет). Археологи непонимающе уставились на косогор. Их изумленным взглядам предстал «Запорожец», мчащийся на всех парах в никуда, в обрыв. Колеса оторвались от землицы, и раритет полетел вниз, покачиваясь в воздухе.

Археологи, затаив дыхание, наблюдали.

«Запорожец» стукнулся о берег двумя передними колесами, покачнулся и чуть не завалился набок, чудом встав на все четыре колеса, и замер.

– Вот и каскадеры… – озвучила общую мысль Олесия.

Дверцы «Запорожца» с треском распахнулись, и на берег ступили два деревенских мужичка. Как ни в чем не бывало!

– Говорил, тормозь! – проворчал Молния, обходя «Запорожец».

– Травка скользка после дождичка, – оправдался Гром, смущенно почесывая зад.

Мужички приметили археологов в десятке метров от себя и довольно защерились.

– Вон чертов прохфессырь. Почли, набьем яму мордень?

– Дашка молвила, шоб никто не зрел, – напомнил Молния.

– Та не вопрос, – сказал Гром, не сводя глаз с одной точки. – Эй ты, очкарик, иди-тко сюды!

– Живо! – крикнул и Молния. – Надо поговорить по-мужски!

– Кому вы говорите? – немного севшим голосом спросил Шер, имея в виду, что очкариков тут двое.

– Это вам, профессор! – дружно воскликнули студенты, поймав взгляд местных.

– Пойдешь с нами в лес! – озвучили намерение мужички, пристально рассматривая Шера.

– За-зачем? – заикнулся Шер, поднимаясь на предательски дрогнувшие в коленках ноги.

– Какая разница, профессор? – спросили студенты, тоже поднимаясь и загораживая руководителя.

– Валите отсюда, пьянь!

– Отчаливайте!

– По-хорошему!

– Вот именно!

Мужички недоуменно покосились друг на друга. Чуть покачиваясь, засучили рукава.

– Ну, студенты, совсем нюх потеряли, – заметил Гром, отходя к багажнику.

– Хотят битву, они ее получат, – сплюнул Молния, следуя за Громом.

Шофер рванул крышку багажника, достал монтировку, взвесил в руке и отдал приятелю. Сам он вооружился кувалдочкой, удобной и тяжеленькой.

– Что скажете? – спросили мужички и приблизились к археологам, ступая довольно твердо. Гром размахнулся и с силой опустил кувалду на брезентовый стол, попав по алюминиевой кружке с чаем. Кружка промялась, напиток вылился.

Студенты кусали губы от досады и беспомощности. Ситуация вроде и проста, но как из нее выйти с пользой для себя, непонятно. Убежать – не убежишь, в драку лезть – схлопочешь железом, деревенская пьянь не соображает, когда пьяная…

– Ну, орелики, кому первому проломить башку? – ухмылялись мужички.

Вдруг плотный ряд студентов разошелся в стороны подобно занавесу, и вперед выступил профессор. Он схватил мужичков за воротники, с силой стукнул друг о дружку головами и отступил в сторону. Местные удивленно зыркнули и замахали орудиями ближнего боя, но вдруг захрапели, а потом и упали на береговую травку.

– Оттащите спящих в сторонку! – скомандовал Шер. – А сами за работу!

Студенты одарили профессора восхищенными взглядами.

* * *

Даша без устали крутила педали велосипеда, проезжая по безраздельным полям. Лицо ее было красно-напряженным.

Послышался стрекот, навстречу мчался мотоцикл. Даша соскочила с велосипеда, бросив его на землю, замахала над собой руками крест-накрест. Мотоцикл притормозил, встав рядом, с включенным двигателем.

– Мишка, тятьку зрел? – прерывисто дыша, спросила Даша.

– Зрел.

– И?..

– Оне с дядей Молнией у копателей. А копатели у речки, возля леса.

* * *

Трос был плотно свитый, металлический, с двумя петлями на концах. Предназначен он был для сцепки автомобилей, а также для извлечения золотой конины из развороченного косогора. Трос лучше, чем веревка! А «Запорожец» лучше, чем мышечная сила рук и ног! Лишь бы тачке хватило мощности…

– Будем надеяться, – заметил ученый.

Шер надел петлю на копыто, жестко зафиксировал с помощью монтировки. Сцепку посредством другой петли с «Запором» осуществил Джордж.

Мужички спали невдалеке, наполняя округу громким храпом. Иногда подпердывая для симфонии.

Михайло сель за руль и повернул ключ зажигания. Автомобиль завелся с пол-оборота. Ботаник немного погазовал и включил скорость.

«Запорожец» тронулся, проехал по берегу. Трос натянулся и дернулся, машина остановилась, натужно взревев. Светоч переотжал сцепление и вновь дал по газам. Глина вокруг клада стала осыпаться, конские ноги выдвинулись из земли…

– Газуй, газуй! – покрикивал Шер.

Машина тяжело, но неуклонно вытащила коня из земли, протащила тушу пару метров по берегу…

– Хватит! – крикнул Шер, рубанув правой рукой воздух.

Горбатый «Запорожец» остановился и заглох. Мужички и не подумали проснуться.

Археологи окружили золотую конину и рассмотрели ее полностью.

Внешне конь был как конь. Обычного для обычного коня размера. Хвост стоял бодрым дыбом, половые признаки отсутствовали. Все остальные части были отлиты с максимальной тонкостью и точностью. Металл мутно блестел желтым цветом. Местами на золотых боках и голове остались комья глины, и вообще конь был несколько грязноват.

– Я начинаю отпиливать хвост! – возбужденно сказал профессор. – Как наименее грязную деталь туловища. Все остальные берут тряпки, моют и соскребают глину.

Профессор вынул трубку и табак, занялся привычной набивкой.

– Где у нас болгарка-пила, кстати? В автобусе или мы ее вытащили?

Вопрос повис в воздухе. На краю косогора – вверху, рядом с раскопом, показалась женщина.

– Виталик!

Экспедиция в изумлении глянула наверх.

– Продавщица из сельпо! – пробормотал Светоч.

– Это не просто продавщица, – подсказал Джордж. – Это Даша – любовница профессора!

– Да ладно тебе! – ахнули девчонки, сгорая от любопытства.

Шер оглянулся на студентов, не решаясь ни заговорить, ни пошевелиться.

– Профессор, мы вас поздравляем! – искренне воскликнули студенты.

– Лови меня, Виталик! – кричала Даша. – Не то я так прыгну.

Профессор подбежал к косогору и расставил руки. Даша слетела ему в объятия с трехметровой высоты.

– Виталик! – Женщина немедленно стала покрывать профессорское лицо жаркими поцелуями.

Шер стоял как пень, положив руки на женскую талию.

– Даша…

Женщина погасила поцелуйный порыв, дрогнула наполнившимися слезами очами.

– Прости меня, Виталик, прости! Я наняла Грома и Молнию, чтобы они тебя побили! За два литра водки.

– Что? – удивился профессор.

– Вот это любовь! – пораженно прошептали студенты. – Поцелуйте ее, Виталий Степаныч! – крикнули они.

Шер вздрогнул и неловко чмокнул Дашу куда-то в нос.

– Хочу замуж! – прижалась к нему Даша.

– Поезжай немедленно домой! – попросил профессор.

Недолго музыка играла. Даша тревожно замерла, ее обуял озноб. Несмотря на тридцатиградусную жару. Щас милый скажет!..

– Дома ты берешь нашего сына, и вы направляетесь в Астрахань, ко мне в квартиру, – сказал милый, доставая из кармана связку из двух ключиков и красную денежку. – Я приеду вечером, и будешь жить со мной.

Ученый вложил в Дашину ладонь купюру и ключи, сжал ее пальцы в кулачок своими пальцами.

– А замуж? – растерялась Даша. – Я не хочу быть незаконной женой!

– Мы зарегистрируемся, – пообещал профессор. – А сына я официально усыновлю.

– Угу, – кивнула Даша, мурлыкая.

– До вечера! – попрощался профессор, мягко высвобождаясь из объятий.

Даша сделала несколько танцующих шажков по берегу. Томно покружилась. Повела счастливым взором вокруг. Мягко подмигнув конине, студентам и даже «Запорожцу»… Узрела тела похрапывающих мужичков. Остановилась. И сказала, пожимая плечиком:

– Наивная я такая.

16. Эпилоги

Автобус вбирал в себя пассажиров на остановке, возле сельского магазина. Пассажиров было негусто: пожилой бородач с радостным лицом и двое заезжих грибников. На остановке, на лавочке, лузгали семечки две старухи, греясь в лучах вечернего солнца. Те самые старухи, что давеча ехали в город, вместе с экспедицией. Подошла Даша. Нарядное зеленое платье, девятисантиметровые каблуки, дамская сумочка из натуральной кожи. Даша пахла французскими духами, а ее сияющие глаза лучились нежностью к окружающему миру. Рядом с матерью чинно вышагивал мальчик лет восьми, в новом джинсовом костюме.

Мама легонько подтолкнула сына:

– Залезай.

Мальчик впрыгнул в автобус. Даша поднялась следом, улыбаясь своим мыслям. Порылась в сумочке, достала денежку, подала шоферу.

– За двоих.

– И куды ж ты, Даша? В город али в Крюково?

Женщина подняла глаза на шофера и увидела бабу Васу. Та вольготно сидела на водительском месте и ухмылялась.

– Баба Васа, ты что, работаешь водителем? – спросила женщина, не гася ясную улыбку.

Счастье – настолько хрупкая материя, что подсознание его бережет от ехиден вроде местных деревенских сплетниц. Сознание-то знает, что водителем работает внук Васы, что он, по всей видимости, отошел к бабке покушать домашних пирогов. В те законные свободные полчаса, что автобус находится на конечной остановке.

– Автобус седни последний, – вслух размыслила старуха. – Чай, вернешься утром?

– Я рассчиталась. То есть рассчитаюсь завтра, в городе.

Даша прошла в салон и села рядом с сыном. Рисуясь, поправила локон.

– А-а-а… А как же мой сахар?! – поразилась Васа.

Бабка выскочила из кабины водителя и подпрыгнула к остановке. Подружки с любопытством вытянули куриные шеи.

– Девчонки! Дашка уезжает не на перепих, а насовсем. К хахалю ентому…

– К прохфессору! – вскричали престарелые курицы.

– Истинно! – перекрестилась Васа.

– Да ты што! – разинули рты подружки, внимательно рассматривая автобус.

* * *

Пока Даша мчалась в город на последнем рейсовом автобусе, экспедиция расчленила коня. Распилить полторы тонны золота даже электрической пилой не так-то просто. Но… было б желание, на самом-то деле!

Гром и Молния по-прежнему спали, избавив археологов от лишнего беспокойства.

Через три часа все было кончено: золотая конина целиком разделана и загружена в салон. Опилки, как смогли, подобрали. Археологи разбудили местных, вылив на теплые сонные тела два ведра воды. Вручили мужичкам бутылку шампанского, взятую «на всякий случай», и отъехали. Солнце уже сильно склонялось к западу.

Сказка не совсем сказка, если в ней не присутствуют неподкупные полицейские парни! Как непреодолимое препятствие на пути героев! Гаишник на трассе взмахнул жезлом, приказывая синему микроавтобусу немедленно остановиться. Транспортное средство послушно затормозило, прижимаясь к краю дороги.

За рулем сидел Светоч. Он принялся рыться за солнцезащитным щитком, доставая документы.

– Ты спятил?! – зашипел рядом сидящий френд. – Зачем остановился?!

– Проверка документов лучше, чем погоня, – резонно возразил ботаник.

К кабине подошли двое представителей дорожного правопорядка в желто-зеленых жилетах и с автоматами.

– Старший лейтенант Козлов, – представился один, небрежно вскидывая руку к виску. – Попрошу документы на транспортное средство и на право управления.

Другой, прапорщик Мышкин, обошел кабину, подозрительно глянул на номер, незаметно изучил взволнованное лицо Джорджа.

Светоч подал в форточку права, техпаспорт и страховку. Старлей внимательно изучил документы.

– Что везете? – спросил, подходя к дверке шофера, Мышкин.

– Пассажиров! – крикнул Джордж через френда. Поймал его укоризненный взгляд и… смолк.

– Откройте салон, – распорядился старлей.

– Послушайте, Козлов… – очкарик сделал попытку договориться.

Мышкин недвусмысленно вскинул автомат, еще секунда – и он щелкнет затвором. А потом…

Светоч вылез из кабины, обошел автобус. Гашники следовали по пятам, их ноздри подрагивали – охотники почуяли запах дичи! Михайло потянул в сторону панель двери, открывая салон. Взглядам ментов предстали две непромытых симпатяжки, очкарик с трубкой в зубах и груда тусклого желтого металла.

– Та-ак… – зловеще сказал Козлов.

– Откуда бронза? – с интересом спросил Мышкин.

– Из полей, – хором ответили девушки. – Профессор, скажите!

– Да, скажите им! – выкрикнул Гейзер из кабины.

– Виталий Степаныч, объяснитесь, – попросил Светоч.

Полицейские парни озадаченно переглянулись:

– Что за хрень?

Профессор усмехнулся и буднично произнес:

– Здравствуйте, господа полицейские! Я профессор истории и археологии, а это мои студенты. Едем с раскопок. Везем в институт фрагменты памятника эпохи бронзового века. В целом фрагменты представляют собой…

– …фигуру бога Солнца, которому поклонялись древние скифы! – помогли студенты, чутко уловив запинку руководителя.

– Да! – важно кивнул профессор. – Прошу не задерживать. Мы жили в полевых условиях две недели и хотим домой.

– Ни хрена себе! – опешили гаишники. – А документы на груз у вас есть?

– Где их взять? У древних скифов? – удивились девчонки.

– Вот мое удостоверение профессора и «Открытый лист», подписанный московской службой! – Ученый подал красную книжечку и бумагу с гербовой печатью. – Документ разрешает проводить археологические изыскания в районе, откуда мы едем.

Старлей мельком просмотрел документы.

– Счастливого пути, профессор! – напутствовал он, козыряя, и вернул Светочу документы. – Соблюдайте правила дорожного движения!

Полицейские парни пошли к своей машинке, что находилась в двадцати метрах. По дороге обменялись пикантными репликами:

– С цветметчиков мы бы срубили неплохую денежку!

– Как всегда делаем…


Андрей Ангелов
Апокриф
Сказка-гротеск из серии «Безумные сказки Андрея Ангелова»

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Мф. 5:8
Пролог

Деревня была без названия и без людей. Да и не деревня это вовсе. Три дома неподалеку от златоглавого города. Три избушки, стоявшие обособленным хутором среди широких великорусских полей.

Первая представляла собой развалюху, на вид лет восьмидесяти. В ней коротала век Баба Яга. Шустрая старушенция с традиционно крючковатым носом, смуглой кожей и пронзительными глазами. На темнокосой голове платок, левая нога хромая. Хозяйство Яга имела справное и круглый год хлопотала «по двору». То и дело к ней приезжали купцы, покупали у бабушки яйца, молоко, скотину и птицу для перепродажи на Дорогомиловском рынке.

Вторая изба – нетесаный сруб, совсем молодой, еще пахнущий свежей смолой. Внутри на бугристом диване полеживала Василиса Прекрасная, беременная на последней неделе. С лялькой помог заезжий Иван-царевич – в недавнем прошлом честный сиделец, а ныне Соловей-разбойник на Рублевском тракте. Сама Василиса косая на оба глаза, зато душевная и отзывчивая. Дочь алконавта Лешего, что дом срубил, а потом помер.

В незапамятные времена и бабка, и Василиса были людьми, но однажды им это надоело.

Третий дом стоит чуть в отдалении от первых двух, на естественном пригорке. Неопределенного возраста домина, массивный и ладный. С высоким крыльцом! Владел им Бог – личность с проницательными очами, изящным жестким ртом и гладко выбритым подбородком. Бог любил синий цвет и своего сына.

Никто не знает, почему все так, но было оно именно так.


В то майское утро Бог в синих подштанниках сидел на высоком крыльце и курил трубку, подставив солнцу волосатую грудь. Босиком. Бог наслаждался первым настоящим теплом, то и дело поглядывая на православные купола вдалеке. Он явно ждал кого-то.

Наконец к дому подъехало синее легковое авто. Из-за руля вышел мальчишка лет десяти, с задорными щечками и не по возрасту высоким лбом. Джинсовый комбинезон на помочах и джинсовые носки. Туфли тоже джинсовые.

Бог напрягся. Мальчишка чмокнул дверцей и уверенно прошел в калитку. Взбежал на крыльцо и сел рядом с Богом. Блаженно сощурился в солнечных лучах. Сказал с потягушкой и позевывая:

– Хочу всегда солнышко!.. А, отец?..

Бог покосился на сына с тревогой. Пыхнул ароматным дымком. Мальчишка беззаботно рассмеялся:

– Видел странную старуху. Продавала тухлые яйца. И видел еще более странных людей, что покупали у старухи тухлятину… – Он недоуменно нахмурился. Глянул в сторону златоглавого города и вопросил: – А может, это я странный и не понимаю?.. А, отец?

– Ты родился от Света и Тьмы. Твоей крестной выступила Свобода… – невпопад ответил Бог. Отложил тлеющую трубку, встал и обронил: – Иди за мной.

Он зашел в дом и уверенно зашагал среди библиотечных стеллажей, сын – следом. Библиотека была неприлично большой, внешне напоминала публичную. Бог остановился рядом с единственным пустым шкафом, на полке которого лежала связка ключей, и основательно взялся за лакированное дерево.

– Помоги, сын, – попросил негромко.

Мальчишка ухватился с другой стороны, вдвоем они отодвинули шкаф от стены.

Глазам открылась дверь: железная, покрытая облупившейся краской, с мощными запорами и «кормушкой». Такие двери бывают в тюрьмах. Бог подхватил с полки ключи, загремел ими, отпирая. Мальчишка недоуменно моргал.

Дверь со скрипом отворилась. Тюремные двери скрипят всегда и всюду, на всех континентах! Пахнуло сыростью. Бог повел бровью:

– Зайди туда, сын.

Мальчик осторожно заглянул внутрь. Его глазам предстала клетушка два на три метра, стены выложены камнем, дощатый стол для еды, ведро для туалета, грубая скамья для сна. Солнечный свет проникал сквозь маленькое решетчатое окошко под высоким потолком. Обычная тюремная камера! Сын отшатнулся и затравленно глянул на отца. Тот произнес меланхолично:

– Иди.

Мальчишка… сощурился и… задрожал! А потом… задымился, кожа налилась красно-желтым цветом, глаза затлели, губы превратились в шевелящиеся угли. Он пронзительно и нечленораздельно вскрикнул. И… тяжело побежал прочь.

Бог мотнул головой. Дунул ветерок. Его порыв сорвал с мальчишки сноп искр. Ребенок прыгнул, но задуло с такой силой, что полыхающее тело содрогнулось, пришлось встать, упираясь против ветра. Вместо искр теперь от него отлетали здоровенные куски. Правое ухо рука… голова. Раскаленные осколки точно влетали в камеру. Через минуту от мальчишки не осталось ничего, он по кусочкам был откинут в каменное узилище!

Бог обреченно наблюдал за трансформациями. Ветер стих. Мальчик находился внутри – в обычном виде. Он стоял посреди камеры и исподлобья смотрел на отца. Взор отражал тоску смертную.

В синих глазах Бога плавала строгая Доброта. Он последний раз взглянул на мальчика. Сказал мягко:

– Ты слишком зачастил в златоглавый город, Дьявол…

Захлопнув и заперев дверь, Бог услышал тяжкий детский стон. Он болезненно поморщился и пошел прочь. Очутившись на высоком крыльце, подхватил трубку и раскурил. Попыхтел.

Когда солнышко спряталось за тучу, от соседской избы послышался натужный крик Василисы:

– Мамочки, рожаю!

Баба Яга разогнулась от овина и истово перекрестилась:

– Дай Бог…

Никто не знал, почему все это случилось, но это случилось.

1. Портье

– Куда желает поехать святой отец? – спросил таксист.

– А я разве желаю? – переспросил я.

– Приезжим всегда куда-то надо, – разъяснил таксист. – Вы же не собираетесь идти пешком по Москве? Или собираетесь?

– В Москве существует такая штука, как метро, – улыбнулся я. – Насколько мне известно…

– Метро не отвезет на гору Арарат, а я смогу, – не согласился таксист.

Я молча смотрел на него и улыбался. Таксист мне понравился, однако хотелось постоять минутку, немножко привыкнуть к Москве, поздороваться с ней… прежде чем трогаться дальше.

– Ну как хотите… – Таксист отошел, справедливо приняв мое молчание за окончательный отказ.

Десять минут назад наш поезд остановился у перрона Ленинградского вокзала. Я ступил на столичную землю, куда не ступал довольно давно. Я миновал разномастную толпу носильщиков, пассажиров, сутенеров и арендодателей. Прошел через вокзал и вышел на Комсомольскую площадь. Было 7 мая 2000 года – переломный день для России. Начиналась Эпоха, которой суждено было продлиться много лет. Приключись моя беда годы спустя, это и проблемой бы не было. Но в тот майский день Русская Православная Церковь только-только восставала из пепла, и на нее смотрели совсем не так, как сейчас. До торжества православия страна не дожила, правда, в последние десять лет к Церкви и священнослужителям стали относиться лояльней, но не более того.

В Москву меня привело важное дело. Два года назад, после окончания семинарии, я получил приход в городе Ломоносове, бывшем Ораниенбауме. Там в мое ведение попала церковь, построенная еще светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым. Храм был сильно порушен, и я с рвением взялся за восстановление…

Примерно в то же время в городе появился молодой предприимчивый мэр, он же местный предприниматель. Ему сильно приглянулось место, на котором стоит храм. Мэр издал указ, по которому церковь решено было снести и отдать землю под строительство магазина.

Я сообщил о сем безобразии благочинному – отцу Филиппу. Однако в мэрии все безоглядно и безрассудно подчинялись мэру, и нам не удалось никого переубедить. Тогда мы пошли к митрополиту. С его помощью снесение храма удалось временно предотвратить, на уровне губернатора. Губернатор, правда, тоже был продажной сукой, что чутко ведет носом в поисках «где выгодней». Речь шла даже не о деньгах – он желал удержаться в струе, а струя была мутной… Словом, в любой момент губернатор мог отменить распоряжение. Спасти храм мог лишь один человек – патриарх, с которым обещал переговорить митрополит. Однако я отклонил это предложение и намеревался сам пообщаться с Алексием. Я посчитал своим долгом лично бороться за храм, а не чужими руками! Митрополит удивился, но благословил мою поездку в патриархат.

Тогда мне было двадцать восемь. Выглядел я, правда, старше благодаря темной бороде. Я гордился, что я священник! Черный подрясник, на шее серебряный крест на витом шнурке, на ногах ичиги, на голове – скуфья. В руке – спортивная сумка. Таким меня и увидел таксист.

На площади трех вокзалов царило обычное утреннее оживление. Машины ездили туда-сюда, и толпы людей двигались во всех направлениях. Сновали бомжи и крикливые дети гор, прогуливались полицейские патрули, невдалеке компания распивала винишко, а на дороге стояла девица в коротком красном платье, делая вид, что «голосует машинку». В воздухе физически ощущалась жажда наживы, запах грязного белья витал в атмосфере. Такой мне увиделась столица на пороге ворот, которыми для меня явился Ленинградский вокзал. Я знал, что Москва – она совсем не помойка, здесь есть прекрасные парки с чистым воздухом, потрясающие музеи, не имеющие мировых аналогов, самые дорогие в мире магазины, великолепная архитектура и фееричная Тверская, а главное – тут живут люди, которых нигде не встретишь, кроме русской столицы.

– Здравствуй, Москва, – отдал я дань Пафосу, после чего переложил сумку в другую руку и огляделся.

Уже знакомый мне таксист скучал неподалеку, лузгая семечки и проглядывая толпу пассажиров наметанным взглядом. Я подошел, и в его глазах промелькнула радость.

– Как ваше имя? – спросил я.

– Леха я, – нарочито небрежно протянул таксист, пряча свое оживление.

– Значит, Алексей. Алексей, меня зовут отец Борис. И мне нужно попасть на Таганку. Точный адрес скажу. Это далеко?..

Я совсем не ориентировался в столичных расстояниях, оставалось уповать на порядочность таксиста. Он мог меня повезти на Таганку как через Измайлово, так и через Садовое кольцо. В первом случае ехать полдня, во втором – минут 10–15, если без пробок. Соответственно, и оплата проезда разная, не автобус ведь…

Таксист размышлял, на лице его я наблюдал отражение борьбы его внутреннего хапуги с честью частного извозчика.

– Обещаю вас возить не более получаса, – изрек он наконец с ухмылкой. – Договорились?

* * *

Я вошел в парадные двери гостиницы через 36 минут. Сей дом временного поселения был рекомендован мне благочинным и находился прямо напротив храма Мартина Исповедника. Филипп был так любезен, что забронировал мне номер и дал денег на оплату. В первую очередь нужно было заселиться и записаться на прием к патриарху. Алексий Второй, благословенны его труды, знает, на какие рычаги надавить, чтобы прижать богонеприимцев! С этой мыслью я пересек уютный чистенький холл и приблизился к стойке портье.

– Чем могу служить? – поднялась мне навстречу девушка лет двадцати, с милым лицом. Природный румянец на щечках, пухлые губки, задорный взгляд карих глаз. Девушка меня не взволновала как мужчину, я просто отметил внешнюю миловидность. Так же, как чуть позже разглядел и внутреннюю красоту портье. Я уже научился сдерживать порывы плоти. Впрочем, возможно, это мне только казалось…

– Мне забронировали скромный номер, – ответил я после секундного молчания.

– Скажите фамилию?

– Радостев… Борис.

– Да вы что!.. – удивилась портье и более внимательно оглядела меня.

До сего мгновения я являлся в ее глазах просто клиентом, но сейчас стал объектом явно другого вида внимания. Какого именно, понять было сложно. Девушка проглотила вопрос, склонилась над журналом регистрации, черкнула галочку.

– Документ! – попросила немного возбужденно.

Я достал из сумки и подал паспорт. Портье его взяла, пролистала ухоженными пальчиками и все-таки озвучила невысказанный вопрос:

– Отец Бориска, а вы ведь учились в Московской семинарии!..

Девушка не выговаривала букву «р», проще говоря, картавила. Мозг отметил это автоматически, пока мое сознание отдавало дань изумлению.

– Да… – ответил я с паузой. – Я учился здесь один год. После оформил перевод ближе к дому…

Девушка смотрела на меня завороженно, так смотрят на икону. Мне стало неловко.

– Вы учились с Шустриковым Виталиком! – сказала она утвердительно.

Я хорошо помнил Виталия. Толстый весельчак, голову коего постоянно туманили шутки и прибаутки. По окончании курса ректорат сделал вывод, что Шустриков – отличный студент, но для священника слишком несерьезен, согласно душевной своей конституции. Поэтому как духовный лидер он бесполезен. Меня поразило, что взрослый мужчина плачет из-за отчисления. Тогда я пошел в ректорат и доказал, что священник с природным чувством юмора – это гораздо лучше, чем священник без оного…

– Да, – ответил я. – Виталий один раз мне здорово помог. Я написал курсовую работу «Русская Православная Церковь в годы ВОВ», но не смог найти доступную моим средствам машинистку, а Виталий…

– Виталик попросил меня перепечатать три тетрадки – тот самый ваш курсовик! – воскликнула портье. – Я его родная сестра. Виталик сказал, что он ваш должник и это самое малое, что мы можем для вас сделать!

Личное участие в судьбе студента Шустрикова я не афишировал. Но, вероятно, добро не может быть безликим, и тайное становится явным, хочешь ты сего или нет. По Божьей воле.

– Мы вроде встречались… – улыбнулся я. – Тогда вы были совсем ребенком… Кажется, вас зовут Эвелина?

– Эльвира! Мне тогда было пятнадцать!.. – Портье придвинулась к стойке и шепнула: – Ваш курсовик я запомнила навсегда! Он – шедевр православной литературы!..

– То же самое сказал мой преподаватель – архиепископ Амвросий, – успел ответить я, прежде чем покрылся краской смущения. На расстоянии полуметра от моего лица находилось лицо девушки. Я чувствовал ее нежный запах и ощущал трепет тонкой кожи. Глаза Эльвиры сияли, а ароматные губки подрагивали. Я почувствовал, как у меня под рясой вырастает, так сказать, гормон счастья и замер, пытаясь справиться с греховным проявлением.

– Вот так встреча! Я вас хотела увидеть еще тогда, но вы уехали… – лукаво улыбнулась портье.

Мое смущение она наверняка почувствовала. Я опустил глаза и уперся взглядом прямо в эротичную ложбинку декольте. Ложбинка благоухала и манила ткнуться в нее носом. Это было чересчур! Я глубоко выдохнул, кляня про себя свою самцовую сущность.

«Именем Божьим, заклинаю! Уйди, похоть», – мысленно произнес я несколько раз. Помогло. Сердце стало биться медленней.

– А Виталий где сейчас? – спросил я спокойно.

Портье уловила мою внутреннюю перемену. В ее глазах мелькнуло сожаление.

– Виталик служит в храме на Покровке! – бойко сказала она, отстраняясь.

Повисла пауза. Передавать дежурные приветы было неудобно, а Эльвира расспрашивать далее не спешила. Так мы стояли друг против друга и молчали.

– Сейчас я вас оформлю, – наконец вымолвила портье несколько расстроенно, как мне показалось. Она села и принялась старательно заполнять учетную карточку клиента.

2. Православная любовь и ненависть

Кровать, тумбочка, стол и два стула. На столе – пустой графин и два стакана. Душ в номере, но туалет общий, в коридоре. Мой номер. Через окно второго этажа виден величественный храм, во дворе его три пасхальных яйца, каждое в полтора человеческих роста. Храм Мартина Исповедника, где мне вскоре начертано было стать предстоятелем. Почему вообще я стал священником?.. Мои родители – обычные учителя, мама преподавала русский язык, отец – историю. Интеллигенты. Пойти по их стопам мне помешала дворовая компания и юношеское представление о грехе как о крутости. Я погряз в воровстве и распутстве. Бог миловал, и в тюрьму я не попал. Зато попал в армию, которая, как родные надеялись, должна была изменить меня в лучшую сторону. И сам я надеялся тоже.

В армии я повзрослел. Вернувшись на гражданку, поступил в институт, на исторический. Я не хотел работать руками, значит, надо было учиться. Но я набил морду декану, который был гомосексуалистом и хотел меня «склеить». Меня без разбирательств вышвырнули из вуза. Я лежал и плевал в потолок, жизнь потеряла смысл. Однажды на улице я увидел, как пять отморозков в разноцветных чулках на головах избивают мужчину в черном платье, с бородой и с крестом на груди. Они свалили бородача на пыльный асфальт и пинали ногами. Яростно, со всей силы и зло!

– Эй, отойдите от мужика! – крикнул я.

Чулочники не вняли. Мне пришлось одного из них оттолкнуть от жертвы. Тогда вся шобла набросилась на меня. Я служил в разведке армейского спецназа, там меня научили драться. Через несколько секунд трое засранцев слабо шевелились на асфальте, а двое убежали. Я помог бородачу подняться и сказал, что за его побои ублюдки заплатили.

– Ты не прав, – слабо улыбнулся бородач. – Они не ублюдки, а хорошие люди, зря ты на них так. И бить не надо было.

– Какого хрена? – не въехал я. – Мне, в смысле, их вернуть обратно?

– Блаженны плачущие, ибо они утешатся[2], – ответил бородач и потерял сознание.

Я вызвал «Скорую помощь» и отвез странную жертву в больницу. Мне было нечего делать и не к чему стремиться, и я чисто ради убиения свободного времени навестил спасенного.

Так свел я знакомство с отцом Филиппом, благочинным протоиереем, то есть главным священником нашего города. Шел он из храма не торопясь, когда из подворотни нарисовалась православная ненависть в лице пятерых громил с чулками на головах и уложила протоирея сначала на асфальт, а потом на больничную койку.

Через две недели Филипп вышел из больницы, а я начал новый путь. Разыскивать чулочников, чтобы извиниться, я все-таки не сподобился, но и ублюдками их называть перестал. Совершил первый подвиг: бросил сквернословить, а немного позже – курить. Филипп мне открыл чудесный, ни на что не похожий, поразительный мир Иисуса Христа. Мир, наполненный добротой, улыбками и любовью к окружающему миру. За последующие два месяца я одолел «Новый Завет», а потом Филипп предложил поступить в семинарию. И лучше в московскую. Я сдал на отлично все вступительные экзамены… Правда, через год пришлось оформить перевод в семинарию Санкт-Петербурга, поближе к враз занедужившим родителям. Но вот я снова в Москве и скоро увижу самого патриарха Алексия…

Я прошелся по номеру, потом достал из сумки «вещи первой необходимости»: зубную щетку, Библию, запасную пару трусов, будильник, икону Спасителя, крем для рук, гребень и стеклянную литровую бутыль с водой. Будильник и икону я поставил на тумбочку, Библию, крем для рук и белье положил в тумбочку, сумку прислонил к тумбочке. Закончив, я выпил полстакана водички, стянул рясу и направился в ванную – омыть тело.

3. Запись к патриарху

– Слушаю, – ласково произнесла телефонная трубка мужским голосом.

– Добрый день, – сказал я для начала. Получив ответный вербальный жест вежливости, продолжил:

– Меня зовут Борис Радостев. Я священник и хочу записаться на прием к патриарху Алексию.

– По какому вопросу? – нежно шепнула трубка.

Я глубоко выдохнул и произнес, тщательно и веско выговаривая каждое слово:

– Я желаю спасти свой храм постройки первой четверти восемнадцатого века! Его грозят снести наши местные чиновники! Я уже прошел все светские и церковные инстанции!.. Но лишь патриарху под силу разрешить вопрос в пользу Церкви!

Телефонная трубка умолкла на несколько секунд, в ней слышалось задумчивое дыхание.

Сцена разыгрывалась у стойки портье. Минуту назад я спустился сюда и попросил разрешения позвонить по гостиничному стационару. Был 2000 год, и мобильные телефоны были доступны немногим. Эльвира, занятая регистрацией новоприбывшего постояльца, одарила меня милой улыбкой и молча выставила телефон на стойку. Большего внимания я не удостоился.

– Подождите минутку, отец Борис, – попросили, наконец, в трубке. Послышались неясный говор и шуршание бумаг.

Портье положила на стойку учетную карточку и ручку. Сказала приветливо новому постояльцу:

– Распишитесь, добрый молодец!

Приятно смущенный краснорожий дядька чиркнул закорючку и подхватил с пола объемный чемодан без колесиков. Портье подала ключ, подмигнула:

– Номер 204! Надеюсь, вам понравится в сих чертогах!..

– Я тоже надеюсь… – пробормотал дядька, схватил ключ и удалился.

Портье села, но сразу же встала. Поправила кудрявый локон, глянула на меня призывно. Мне показалось, что она хотела ко мне наклониться, но сдержала порыв. Вполне возможно, отрезвленная моим испуганным взглядом.

– Отец Бориска, вам как в рясе, а?.. Не жарко? – лукаво спросила Эльвира, недвусмысленно проиллюстрировав контекст улыбкой с милой ямочкой на щеке. – Меня мучает элементарное любопытство! Брат по данному поводу лишь отшучивается…

Собрав волю в кулак, я решил игнорировать подтекст и отвечать по сути.

– Нет, телу очень просторно, – улыбнулся я в ответ. – То же самое ощущение, что и в платье. Тело дышит.

– Да-да, понятно! – покивала девушка, обмазывая меня восхищением, будто пирог кремом. Давненько меня не посещали столь вкусные ассоциации… «Дар Божий или подстава сатаны?» – задался я вопросом.

– Отец Борис! – ожила телефонная трубка. – Меня зовут отец Андрей. Я иеромонах, секретарь патриарха…

Слышимость была отличной. Портье склонила голову набок, глядя на меня с полуулыбкой.

– Очень приятно, отец Андрей! – воскликнул я, оробев.

В Церкви, конечно, все равны – перед Богом. Но иерархия среди священства есть, и не просто есть, а начинается от Иисуса Христа. Проще говоря, секретарь патриарха для служителя – то же самое, что секретарь президента для обывателя.

– Мне тоже приятно… – с паузой ответила трубка. – Я могу записать вас к патриарху на послезавтра.

– Хорошо, – смиренно ответствовал я.

– Тогда до четверга. Вы записаны на 12 часов. До свидания…

Я положил трубку и осторожно, стараясь сделать это незаметно, выдохнул. Постоял молча, не поднимая глаз и запоминая время. В животе заурчало, я воспринял это как руководство к действию и начал смущенно:

– Скажите, Эльвира…

– Зовите меня Эля, отец Бориска! – звонко поправила девушка. Она изучающе смотрела на меня, пытаясь определить причину смущения.

– Хорошо… Эля, где я могу перекусить?

Священники – удивительные люди. Они не стесняются носить странную для большинства одежду, но смущаются озвучивать естественные потребности. Я был уверен, что эта мысль промелькнула у нас обоих одновременно.

– В гостинице есть ресторан! Сто баксов, и целый день сытый! – выдала девушка без раздумий.

Мне стало неловко, что я бедный человек. Чувство возникло неожиданно и не пропадало. Разделаться с ним так, как я разделался утром с похотью, не хватало духовных сил. Я замялся и, кажется, покраснел. Эля все поняла правильно:

– Но… хороший повар сейчас в отпуске, и лучше в ресторан не ходить, – милосердно сказала она. – В трехстах метрах отсюда есть классное кафе. Прямо на Таганке! Выйдите на улицу перед храмом Мартина Исповедника и направо… до магазина «Звездочка», в этом же здании и кафе. Запомнили?

– Да, – кивнул я.

– Там вкусно и… дешево! – лучисто улыбнулась девушка.

– Спасибо, Эля! Ну… я пойду?

Выглядел я сейчас смешнее некуда: не нашел лучшего выхода из ситуации, чем задать тупой вопрос.

По счастью, меня ощутимо толкнули в бок. Хамом оказался крепколобый, коренастый человек с решительным лицом. Полностью лысый, с тяжелыми руками.

– Здрасте! – буркнул он портье, потеснив меня у стойки.

– Здравствуйте, господин Сивушов! – ответила Эля со скучной казенной гримасой.

– Приятного аппетита! – кивнула она мне с теплотой и снова кисло улыбнулась постояльцу:

– Желаете молвить?

Я пошел к двери. Из-за спины доносился сердитый голос:

– Я как честный кинопродюсер, привыкший к комфорту, буду жаловаться вашему начальству на недопустимые условия проживания. Сегодня утром…

4. Находка

Нужное кафе я нашел без проблем. Оно находилось на втором этаже двухэтажного белого особнячка и было скорее столовой комплексных обедов. Обстановка несколько «совковская»: фанерный стол с подносами, горка с вилками-ложками, касса с кассиром и два окошка – одно для раздачи, другое для грязной посуды. Чуть в стороне в этом же помещении ютилась стойка-магазин с напитками навынос, барменом и сигаретами.

У окна выдачи обедов наблюдалась небольшая очередь. Это позволило мне вдумчиво прочитать меню, которое стояло на специальной подставке и было написано от руки.

МЕНЮ

1-й комплексный обед

1) Суп гороховый.

2) Картоф. пюре с рыбой.

3) Какао.

4) Хлеб, 2 кус.


2-й комплексный обед

1) Суп с лапшой.

2) Лапша со шницелем.

3) Чай.

4) Хлеб, 2 кус.

Я сунул поднос в окно выдачи, поднял глаза и увидел раздатчицу, разбитную бабу лет пятидесяти. Выглядела она до ностальгичного мрачно. Судя по искривившей полное лицо ухмылке, советской тут была не только обстановка, но и обслуживание. Я любезно улыбнулся:

– Будьте добры, комплексный обед номер один.

– Последний только что забрали, – равнодушно просипела баба.

– Давайте тогда второй обед, – вздохнул я. – Но, если можно, без котлеты.

Раздатчица подтянула разнос к себе и выдала сварливо:

– У нас не котлеты, а шницели.

– А разве шницель – это не котлета? – зачем-то полез я на рожон.

– Нет, – кратко ответила баба, наливая суп из невидимой мне посуды. Бухнула тарелку на поднос. Немного подумала и закончила мысль: – И цена у них разная.

Я вспомнил, что я священник, и отпустил на волю свою гордыню:

– Хорошо, пусть будет по-вашему… Не могли бы вы мне дать второе блюдо без шницеля?

– Не могу! – отрезала раздатчица, подвигая ко мне заполненный едой поднос. – У нас комплексный обед, а не ресторан.

Ничего не оставалось, как взять поднос и отойти. Меня догнал ехидный вопрос:

– Думала, святоши питаются одним Святым Духом. Ан нет, тоже пожрать любите. Да?

– Если вы желаете вывести меня из себя, то у вас не получится! – ровно разъяснил я, остановившись, но не поворачиваясь.

– Да пошел ты на хрен! – взвился голос раздатчицы.

– Прости тебя Господь, – степенно произнес я и отошел к кассе.

– Я не нуждаюсь в Его прощении! – ударил в спину вопль. – Он забрал у меня сына! Слышишь ты, чертов святоша?!

Я все-таки обернулся. Раздатчица высунулась из своего окошка прямо перед носом сконфуженного юноши в очках. Выкрикнув непечатное ругательство, баба погрозила мне кулаком и втянулась обратно.

Люди теряют близких, вместе с ними теряют и веру. Так бывает. Они не хотят понять, что Господь творит только добро, а смерть родного человека, причем несправедливая, с нашей точки зрения, не Его рук дело. Другой вопрос, что Бог это допускает. Однако, в конце концов, Он наделил нас свободой самоопределения и не может слишком часто вмешиваться в человеческое бытие, иначе Его план насчет людей потеряет смысл.

Я рассчитался на кассе и с подносом в руках направился в обеденный зал, выискивая глазами пустое место. Сделал шаг, второй, третий… На четвертом я столкнулся с человеком, который вынырнул сбоку и ткнулся в мой поднос. Мой обед закачался, суп расплескался, лапша просыпалась, компот пролился… Человек мгновенно оценил ситуацию, и его сухие ладони твердо легли поверх моих задрожавших рук. Таким образом, большая часть еды была спасена.

Моим недоуменным очам предстали проницательные глаза, изящный жесткий рот, гладко выбритый подбородок… Незнакомец был примерно моего роста. Мы разглядывали друг друга пару секунд, потом он сказал с легкой ухмылкой:

– Прости меня, святой отец! – подмигнул, отпустил мои руки и отошел к бару. Я глянул вслед и заметил, что он одет в комбинезон абсолютно синего цвета. Человек подошел к стойке магазина и попросил у бармена:

– Дай-ка мне, приятель, бутылку кваса! И не открывать, строго с собой!


Свободный столик я нашел. Разгрузился и за десять минут съел все, кроме котлеты. Я находился в добровольном посту в связи с поездкой к самому патриарху, а пост не допускал вкушания мяса. Но не пропадать же добру?.. Котлету можно отдать бомжу или бездомному животному. Я допил чай и завернул котлету в салфетку. Немного посидел, отдыхая от еды и бездумно скользя взглядом по залу.

Странно, но за время моей трапезы ни один человек не изъявил желания сесть рядом. Зал переполнен, мой же столик самый ближний к кассе. Неужто я такой страшный в своем наряде и с бородой?.. Я улыбнулся, встал и, подхватив поднос с грязной посудой и котлетой, хотел понести его к окошку. Нога моя зацепилась за боковой стул, чуть выдвинув его из-под стола. На спинке стула висела изящная подзорная труба на кожаном ремешке. Где-то тридцати сантиметров длиной, без футляра. Отставив пока поднос, я ощупал и внимательно осмотрел сей прелюбопытнейший предмет. Было ясно, что забытая посетителем труба – антиквариат, представляющий немалую ценность. Осмотр окрестностей мало мне помог, но натолкнула на мысль подойти сначала к кассиру, а после к бармену в магазине напитков.

– Скажите, пожалуйста, вы возвращаете потерянные вещи? – спросил я на кассе. Поток посетителей схлынул, и кассир с удовольствием разглядывала свои красивые длинные ногти.

– Вы что-то потеряли? – спросила она, не поднимая глаз.

– Нет, нашел и хочу вернуть…

Кассир подняла подведенные очи, лениво провела взглядом по моей руке с раритетом и выдала, зевая:

– У нас пункт питания, гражданин, а не пункт приема потерянных вещей. Вам нужно обратиться в ментуру.

– А где ментура, не подскажете? – вопросил я с надеждой.

– Не подскажу. – Кассир дернула плечиком. – Ни разу не было нужды туда обращаться.

С барменом разговор вышел гораздо короче: он с ходу предложил мне за найденный антиквариат 20 долларов, а когда я отрицательно качнул головой, потерял ко мне интерес.

* * *

Дорогу в «ментуру» я разузнавать не стал, так как внезапно меня обуяло любопытство. У широкого края подзорной трубы по периметру шла выбитая надпись. Золотые буквы были вкраплены в красное дерево.

– Грехи Москвы?.. Нет, Мо-ско-ви-и. Грехи Московии?! – удивился я, прочитав по слогам и осознав, что надпись сделана на персидском языке, который я учил с целью концентрации воли и внимания.

Любопытство не оставляло меня. Промелькнула, правда, мысль о малодушии, но я постарался ее не заметить. Как позже выяснилось, малодушия в моих действиях и не было, а был Божий промысел. Я купил пакетик у бармена, завернул в него находку. Вернулся в гостиницу. Элю я не видел, точнее – не увидел, и о ее реакции рассказать не получится. Моя голова была занята найденным прибором.

Я закрыл дверь номера на полный оборот ключа, сел на кровать и рассмотрел прибор, осторожно трогая его длинными пальцами с аккуратными подстриженными ногтями. Я ухаживал за руками, осознавая, что руки священника – важный инструмент Господа. Руками держат Библию, ими причащаются и их дают целовать прихожанам.

– Грехи Московии!.. – вновь пробормотал я, вновь и вновь проводя кончиком указательного пальца по слегка выступающим буквам надписи. – Что это значит?.. Может, ответ внутри?..

Я поднес подзорную трубу к правому глазу и увидел в объективе кипенно-белую стену с ровными рядами окон, завешенных аккуратными черными шторами. В подушечках пальцев ощутил покалывание, словно их проткнули мелкие иголочки. Это было скорее приятное, нежели болезненно.

– Ничего себе ответ! – вскричал я, машинально отдергивая прибор от лица.

И вновь перед глазами гостиничный номер. Неведомая стенка исчезла.

Я совершил ряд тех самых действий, кои совершают люди, узревшие нечто не поддающееся пониманию: потряс головой, сглотнул и выдохнул, тупо посмотрел на находку, огляделся кругом. Вероятно, это рефлексы, заложенные в теле каждого человека на генном уровне. Алгоритм действий прописал, конечно, Бог. Универсальный…

Находка не кусается, но показывает странные вещи. А может, это вполне себе чудо?.. Нельзя про чудо сказать – почему же это чудо. Его можно только принимать как данность и наслаждаться им.

– Попробуем… – с надеждой сказал я и вновь приставил прибор к правому глазу. Опять проступила кипенная стена с множеством окон за черными занавесками. Я приподнял окуляр, устремляя его к потолку… повернул вправо и влево… наклонил к полу – кипенная стена тянулась в окуляре беспрерывно и ровно, как будто объектив застыл неподвижно.

Казалось, что я окружен невидимой стеной!.. В общем, так и было. Встань – и наступишь на окно, недоступное невооруженному глазу. Я действительно встал и сделал неуверенный шаг вперед, глядя в окуляр. Пальцы скользнули по надписи, и… буквы крутанулись вокруг своей оси. Надпись оказалась резным кольцом из металла, скрепляющим части прибора. Послышался негромкий щелчок. Я увидел близко-близко одно из окон, занавеси на нем исчезли, будто убранные невидимой рукой… И вот передо мной комната, посреди коей стоит круглый обеденный стол, покрытый сиреневой скатертью. За ним восседали три человека: мужчина, женщина и сын. Семья!

Семейка уродов

Комната, по всей видимости, являлась обеденным залом, что подразумевало наличие еще в доме кухни, где еда прежде готовится, очевидно, кухаркой. На столе стояли: торт, вазочка с шоколадными конфетами, маленькая бутылка дорогого вина и кофейник, на углу лежали сигареты и спички.

Картина напоминала идиллию, если не брать во внимание черные шторы, ее оттеняющие. Не сразу я заметил, что все в этой довольно богатой комнате было увешано железными замками и цепями. Телевизор, часы на стене, ковер на полу, шкаф-сервант с бонбоньеркой и даже стулья были соединены со стеной, батареей и полом с помощью железа. Явно чтобы не украли. Странный и дикий гротеск, пока непонятный…

Вовик внешне являлся классическим терпилой: понурый взгляд, таящий слабые остатки былого бунтарства. Сутулые плечи. Немного неуверенные движения – перед собственно движением секундная пауза. Лет ему около тридцати – тридцати трех.

Алиса – это конкретно купчиха. Лет сорок, этакая самодовольная стерва. Повадки и тон голоса под стать барственному взгляду.

Гоша – мальчик лет двенадцати, рассудительный негодяй.

За столом стоял еще один стул, пока пустой. Мужчины уплетали торт за обе щеки, слышалось жадное чавканье. Женщина то нервно постукивала вилкой, то нетерпеливо смотрела на наручные часики, ее кусок торта лежал на фарфоровом блюдце нетронутый. Наконец она сказала резко:

– Гоша, не чавкай!

– Я ем как умею! – тут же отозвался малолетний хам. – А если тебе не нравится мое чавканье, можешь выйти и… жрать где-нибудь в другом месте!..

– Кто дал тебе право мне грубить? – удивилась Алиса. Не медля, она перегнулась через стол и ловко схватила мальчишку за ухо.

– А-ай! – взвизгнул Гоша и предпринял безуспешную попытку вырвать ухо из цепких женских пальцев. – Ах ты!.. А-ай!..

– Проси прощения, сопляк! – с ненавистью сказала Алиса.

– Не буду-у!.. А…

Ухо повернулось еще немного.

Вовик с усилием прогнал испуг из глаз и оттащил женщину:

– Ну довольно!

Алиса пренебрежительно скривила губки и рассмотрела алеющую на руке свежую царапину.

– Маленький негодяй! – бросила она презрительно в сторону Гоши. – Отрастил ногти, как у коня!..

– У коней нет ногтей, дура… – зло ответил пацан, держась за оттянутое ухо. Без слез, сухо.

– Молчи, сволочь! Лучше молчи… – с ленцой протянула Алиса и добавила ехидно: – Вот возьму и выгоню тебя и твоего никчемного папашку на улицу. Тогда выяснится, кто дура!

– Эй, Алиса, а ты это чего? – удивился терпила Вовик. – Мы женаты десять лет! И не надо болтать… ерунду при Георгии. И так у нас не семья, а черт-те что!

– Когда-нибудь я это сделаю! – торжественно изрекла женщина. – Приструни своего долбаного придурка, а сам прикуси язык. Забыл, откуда я вас достала? Я напомню!

Вовик растерянно глянул на Гошу – тот насмешливо ухмыльнулся в ответ. «Что, папка, как она тебя», – так и говорил взгляд мальчишки. Под этим взглядом бунтарские гены десятилетней давности взыграли, и мужчина замотал рассерженной головой, тяжело задышал и громко хлюпнул носом, накручивая себя:

– Ты… ты…

– Мерзавка, – спокойно уронил пацан.

Вовик словно получил команду «старт!».

– Ты… – зарвавшаяся стерва! – Он вскочил и, как каждый неуверенный в себе человек, стал брать криком: – Ты пос-то-ян-но грубишь моему сыну, а меня оскорбляешь и контролируешь! Не сплю ли я с уличной женщиной!.. А сама… не-де-ля-ми пропадаешь в ресторанах и в Греции с волосатыми мужланами! Зачем я на тебе женился? Чтобы быть терпилой?.. Ты… ты… вот ты возьми и оглянись: вот как мы живем целый год благодаря Денису! – Вовик повел дрожащей ручкой кругом, наглядно демонстрируя! – Он… он продает из квартиры ценные вещи! Но ты!.. Ты его до сих пор одеваешь в бутиках – брючки, рубашечки, курточки… А дверные замки не сменила! А я тебе говорил!

Вовик стих так же внезапно, как и вспыхнул. Глянул свысока на злорадно ухмыляющегося Гошу, неловко опустился на свое место и скушал кусочек торта. Словно желая закончить речь, он произнес тоном обиженного ребенка:

– А сегодня я узнал, что ты все наше имущество записала на Дениса!

Алиса выслушала тираду равнодушно, а в ответ на последние слова вальяжно погрозила мужу пальчиком.

– Мое имущество. Здесь, в семье, все мое… – протянула она, гнусавя, и уперлась насмешливым взором в мужнино лицо. Помолчав, добавила без торопливости, методично перечисляя то, что низводило Вовика до ничтожества: – Когда мы поженились, у тебя не было даже зубной щетки! А только трехлетний толстый пацан, – тычок в Гошину сторону, – который превратился в такого же халявщика!.. Тебе ли предъявлять мне обиды, когда ты живешь за мой счет?! Телевизор, который ты смотришь, еда на столе, да и сам стол!.. Посуда, шторы, постельное белье… Кровать, на которой ты меня пытаешься любить раз в декаду, потому что чаще у тебя не алле! Машины, магазинный бизнес, счет в банке, дом на Рублевке, вилла в Греции – все мое и только мое! Да о чем я, вашу мать?! – рявкнула Алиса, распалившись. – Когда даже семейные трусы, в которых ты носишь свои… миллиметры, покупаются на мои деньги!..

Она отпила вина, достала из пачки длинную сигаретку и чиркнула спичкой.

Мужчина скуксился. Казалось, что он сейчас заплачет. Пытаясь скрыть свое состояние, он взял конфету из вазы, деловито зашелестел оберткой. Повисла пауза, предвестник смерти спора, исчерпавшего жизненную подпитку. Однако Гоша, как и подобает злобному сопляку, успокоиться не захотел.

– Пап, ты бы врезал ей, чего она тебя унижает? – бросил мальчишка как бы между прочим, отрываясь от торта.

Вовик засунул конфетку в рот и заметил сквозь жевок:

– Я тебя замуж не тянул, Алиса! Сама под меня легла…

– Ха-ха! – вслух рассмеялась купчиха. – Тяму не хватило бы тянуть, с такой рожей и достатком!.. Я вышла за тебя потому, что увидела в тебе мужчину с большими задатками. А ты оказался не то что мужик или баба – ты ОНО: мягкая, рыхлая, бесформенная масса, не работавшая ни дня после свадьбы!

– Ты сама посоветовала уйти из школы, где я работал! – запальчиво возразил Вовик. – Мол, уделяй все время творчеству… И я тружусь не меньше, чем ты!.. Просто мои рассказы плохо покупают…

– Хе-хех, твою писанину вообще не покупают! И я была права, когда требовала бросить школу, зарплаты в которой не хватит на обед в приличном кафе. Не говоря о ресторане…

Терпила поймал ехидную ухмылку сына и выдал самодовольно:

– Но рассказы будут покупать! Я пробьюсь в мировую литературу!

– Ты твердишь это с тех пор, как заполучил в загсе штамп. Я тебя читала и вот что скажу… Мировая литература и дальше будет жить без нищеброда Вовика и ничего не потеряет! Ты поверь… – проворковала Алиса, небрежно задавила окурок в пепелке и с милой улыбкой глотнула вина.

Гоша произнес с издевкой, на всякий случай отодвинувшись от стола подальше и зажав уши руками:

– Твоего сыночку завтра скушает кокс. А послезавтра ты сама… сдохнешь от горя. Если сегодня не сдохнешь от злобы… Правда же, пап?

Алиса растерянно глянула на мужа и пасынка: она не привыкла пропускать удары. Вместо знакомых лиц на нее смотрели рожи чертей. Женщина испуганно вздрогнула. Наваждение прогнал стук терпильского кулака о стол:

– Все! Довольно склок! Сегодняшний план по скандалам мы выполнили.

– Пап, кстати, ты и я – единственные наследники! – невозмутимо продолжил Гоша. – Когда она и ее сыночка откинут копыта…

Тут же мальчишка получил несильный шлепок по загривку и предупреждение:

– Слы-шишь меня, Георгий?..

Если бы Гоша мог выражать витиеватые мысли – то он сказал бы примерно следующее: «Типа, я, конечно, замолчу, но мое молчание ситуацию в целом не спасет, пап…» Но в 12 лет такие мысли не выражаются, они ощущаются – не более.

– Я тебя слышу, – согласился Гоша.

Алиса подлила вина дрожащей рукою, поднесла бокал к губам и вместе со стулом повернулась к двери.

– Денисик! Ты так тихо зашел… Мы ждем тебя целый вечер, сыночка…

На пороге стоял очень худой и бледный юноша лет 20. Глаза его суетливо бегали.

– Утром едем в клинику, помнишь?.. – участливо вопросила Алиса и нахмурилась: – И где же курточка? Я же утром купила тебе курточку за семьсот долларов. Опять…

– …пустил по вене! – докончил Гоша со смехом.

– Бабло! Сто зеленых! Ты их дашь!.. – прошипел Денисик и с неприязнью глянул на мать.

– Сыночка… – ласково сказала Алиса, подходя к наркоше. – Выпей травяного чаю и ложись спать.

– Мне нужна доза! Дай сотку, пойду затарюсь! – повторил парень и вяло оттолкнул мать.

– Нет! – твердо возразила Алиса. – Доктор предупредил, чтобы больше я тебе не потакала! Он дал успокаивающие таблетки, которые смягчат синдром абстиненции, – продолжила она уже ласково и порылась в кармане халатика, выискивая упаковку таблеток.

– Меня ни хрена не вставит, только кокс!..

– Да ладно!.. – заржал Гоша.

Денисик молча и быстро метнулся к столу. Схватил вилку, а другой рукой взялся за волосы сопляка, приставил вилку к его горлу и тявкнул:

– Живо сотку, курица! Или я проткну твоего пасынка!

Первым среагировал Вовик. Он вскочил и прыгнул к наркоману:

– Денис! Отпусти моего сына! Немедленно!

– Стой на месте, Вовик-гад! – крикнул парень и так сильно прижал вилку к Гошиному горлу, что на коже проступила кровь.

– А-а! – в ужасе заверещал Гоша.

Вовик тормознул, в бессилии затоптался на месте.

– Ну… дай ты этому психу деньги! – попросил он плаксиво жену. – Если он убьет моего сына, я за себя не отвечаю!

Алиса с жалостью смотрела на Дениса, нервно покусывая нижнюю губу. Наконец она достала из лифчика ключики и протянула их мужу.

– Иди, открой мой сейф. Возьми сто долларов и принеси!

Вовик выхватил ключи и выбежал из обеденного зала. Алиса проводила его взглядом и произнесла спокойно и по-деловому:

– Все, Денисик, убери вилку! Видишь, Вовик пошел за деньгами.

– Как принесет бабло, так и… – тяжело выдохнул несчастный.

Алиса присела, выпила вина и закурила. Сказала умиротворяюще:

– Если ты зарежешь маленького кретина, тебе дадут срок. Наверняка. Через десять часов доктор начнет лечение! Два месяца, и ты здоров!.. Станешь солидным юношей, будешь вместе со мной управлять делами… А, сыночка?..

Женщина закинула ногу за ногу, обнажив красивую коленку. Неприязненно мазнула взглядом по лицу молча плачущего Гоши.

– Мам, я ща ниче не вкуриваю! – захныкал наркоман. – Все потом, когда вмажусь… Утром порулим к доку, обещаю… Но прежде дайте мне, дайте же!

Вбежал Вовик, протянул Денису зеленую купюру, процедил презрительно:

– Иди, колись! И отпусти Георгия!

Наркоша исполнил, отшвырнул вилку, схватил деньги и рванул к выходу.

– Секундочку, сыночка! – зло прошептал Вовик, крепко взял пасынка за плечо и развернул к себе. Правая рука его прыгнула в карман халата и достала оттуда револьвер двадцать второго калибра. Ствол ткнулся в кадык парню, грохнул выстрел. Денисик без стонов завалился на ковер, стукнувшись затылком о цепь.

– Мой револьвер?.. Что ты наделал… – только и успела выдавить Алиса, прежде чем муж разрядил в нее всю обойму.

Вовик положил оружие на стол и грустно посмотрел на сына:

– Так-то, Георгий… Больше терпилой быть не хочу. Осуждаешь?

Сын внимательно изучил мертвую мачеху, завалившуюся на спинку стула, и ответил убежденно:

– Ты верно сделал, пап. Только теперь тебя посадят, а меня сдадут в интернат. А я не хочу в интернат!

– Передай-ка тортик. Надо заесть тревогу… – попросил отец. Сын подал нетронутое блюдечко покойницы. Отец откусил сладкого антидепрессанта и сказал с набитым ртом:

– Сейчас приберемся, как будто нас здесь и не было. А револьвер я скину в реку… Уедем на Рублевку и будем ждать печального известия.

– Полиция сразу поймет, что это ты… мотив… Ты – первый наследник, – остудил сын энтузиазм отца.

Гоша сполз со стула, попутно подняв и положив в карман сто долларов, выпавших из руки Денисика.

– У полиции работа такая – понимать. Но кроме понимания, нужны доказательства. А их у полиции не будет… – размышлял Вовик, не отрываясь от пирожного. – Ты пойми, Георгий. Дверь в квартиру бронированная, кухарка в отпуске. Отпечатки на сейфе?.. Я их уничтожу. Скажем, весь вечер были за городом, и точка. Алиби будет под сомнением, его никто не сможет подтвердить. Но все сомнения истолкуются в пользу подозреваемого! У твоей мачехи было много врагов.

Гоша подошел к Алисе, плюнул на мертвое лицо и сказал сердито:

– Она… Пап, она такое…

– Знаю. Я все знаю, – подытожил отец обыденно, без эмоций. – Но то, что сейчас сделал ты, – неправильно. Плевать на мертвых – это чересчур, слишком чересчур, Георгий!

Терпила отставил пустое блюдце и предложил:

– Помоги-ка мне прибрать.

Он начал составлять посуду. Гоша не очень охотно отошел от ненавистного трупа и принялся помогать.

– Через пару месяцев, когда все стихнет, мы уедем в американские штаты. У меня там школьный друг… Квартиру, бизнес, машины – все продадим! Нас ждет Нью Лайф, сынок!.. – приговаривал Вовик и ободряюще улыбался.

– А вдруг америкосы тебя не пустят? Из-за следствия? И оно может чего нарыть. Всякое бывает! – плеснул сомнения сын.

– Ну риск, что все откроется, есть… всегда… Но все эти следователи получают маленькое жалованье, а идеалисты-фанаты существуют только на экране!

– Это да, – согласился Гоша.

5. Ужин

…Я обнаружил, что стою посреди гостиничного номера. До меня дошло, что просмотр закончен, прибор зажат в бессильной руке, а сама рука висит на уровне колена.

– Грехи Московии, – повторил я как заклинание.

Ноги подрагивали, и я присел на коечку. Однако сидеть оказалось еще хуже, чем стоять. Я шагнул к столу и попил водички. Дышать стало легче. Я выдохнул и глянул на прибор, спокойно лежащий на кровати. Каково же настоящее его название? Тот, кто оставил его в кафе, явно не будет обращаться в полицию! У ЭТОЙ личности совсем другие методы поиска. К тому же наверняка прибор попал ко мне не случайно. Точно!

Развить мысль я не успел, в дверь номера постучали. Я сунул трубу под подушку, отер лицо потной ладонью и отворил дверь. На пороге стояла Эльвира, в изящных ручках она держала накрытую салфеткой тарелку и стеклянную бутылку.

– Добрый вечер, – сказала она приветливо.

– Вечер? – вылупил я глаза.

Мне показалось, что я слетал в другое измерение, с той самой скоростью, что позволяет за пятнадцать минут совершить вояж на Марс. В два часа дня я был на Марсе и вот уже снова здесь, а тут… вечер.

– Вас это удивляет? – хлопнула недоуменно ресницами портье.

– Гм… да… – осторожно ответил я. Встревоженный вид Эльвиры поверг меня в некое смущение. – В общем, да. Я тут… занимался кое-чем. Не заметил, как пролетело время.

– Войти-то можно? – уточнила девушка, переминаясь с ноги на ногу.

Я с радостью пропустил гостью в номер. Она с нежной полуулыбкой поставила принесенное на стол, сделала приглашающий жест.

– Что это? – задал я дурацкий вопрос.

– Я принесла вам поесть, – пояснила девушка и сняла салфетку, под которой соблазнительно вытянулись три пирожка. – Домашние, сама пекла. Правда, вчера вечером, но я разогрела их в ресторане. С картошкой и капустой.

– Спасибо, Э… ля. Но не стоило, право. Я сегодня ел, – принялся было отнекиваться я, но живот недовольно заурчал.

– Вы питаетесь один раз в день, отец Бориска? – иронично спросила девушка.

– Вообще-то мне хватает одного обеда в день. Знаете, Эля, недоедание стимулирует умственную деятельность! – Я постарался сделать гордый вид. Живот снова предательски буркнул, перечеркивая мое мнимое равнодушие к еде. Эля взяла пирог двумя пальчиками и поднесла к моему лицу. Он был восхитителен! Румяный и с корочкой!

– Недоедание развивает гастрит, который может привести к язве желудка, – мягко возразила Эля. – Вы умный и так, отец Бориска, и нормальное трехразовое питание не умалит вашего разума.

Я сглотнул слюну. Словно сам по себе, пирог опустился в мою ладонь, и я его, как дурак, принялся мять пальцами. Эля открыла бутылку открывалкой, которую достала из кармана форменной одежды, налила стаканчик газировки, подвинула мне. Присела. Подмигнула.

«Спасибо, милая Эля!» – хотел я сказать, но лицемерный бес вытолкнул из моего рта лишь:

– Хорошо!

Я опустился на стул, откусил кусок пирога и подвинул к себе пустой стакан. Я перелил половину газировки туда, долил из своей бутылки, чинно принялся за еду.

– Это святая вода? – кивнула Эля на бутыль. Просто, без эмоций.

– Да. Полезная, богатая серебром, святая родниковая водичка. Служу я в Ораниенбауме, в его окрестностях есть хороший родник. Я его освятил.

– Никогда не слышала про такой город, – удивилась портье. – Это вообще в России?..

– Это сорок километров от Питера, – ответил я, стараясь, чтобы слова не застревали в пироге. – Ораниенбаумом я зову город по старинке. Вообще-то еще с сорок восьмого года это город Ломоносов.

– Понятно… – протянула Эля.

По ее лицу было видно, однако, что ей ничего не понятно. Возникла пауза, в коей слышались лишь звуки, неизменно возникающие при поглощении еды. Я старался держать эти звуки за плотно закрытым ртом, но все равно они были слышны. Меня сейчас занимали две вещи: успокоить желудок и вернуться к изучению чудесного прибора. Девушка меня не волновала. Зато, по всей видимости, я волновал ее. Иначе бы Эля сюда не пришла. Впрочем, возможно, это всего лишь чувство давней благодарности…

– Зачем вы газировку разбавили святой водой? – вдруг спросила гостья. В тоне явно зазвучала ирония. – Постоянно укрепляетесь в вере или демонов боитесь?

– Ни то, ни другое. – Я снисходительно улыбнулся. Миряне любят приписывать священству все то, что не приписывают никому другому.

– У меня начальная стадия диабета, – объяснил я кратко. – Ограничиваю по возможности сахар в крови.

– Скушайте еще, – подвинула блюдо портье.

Я послал своего беса ко всем его чертям и на сей раз сказал с благодарностью:

– Спасибо, Эля! Не привык переедать.

– Дорогу осилит идущий, – усмехнулась девушка и поднялась. – Я работаю до утра, вырвалась на минуту… Утром принесу горячего супчика, из ресторана. Попрошу метрдотеля, чтоб оставил чашечку с вечера, – пообещала она и пошла прочь. – До свиданья, отец Бориска.

– Погодите, Эля! – Я поспешно кинулся следом. Нагнал у открытой двери номера. Спросил страстно:

– Почему вы заботитесь обо мне? Из-за курсовой работы шестилетней давности?

Вопрос родился вне всякой логики, сам по себе. Хотя повод был, конечно.

Эля взглянула весело, ответила без раздумья:

– Должен ведь кто-то о вас заботиться. Помимо Бога. Как считаете?

Я навострил уши, чувствуя, что сейчас узнаю нечто, до сей поры скрытое от меня. И не ошибся.

– Бог сообразил с самого начала, что мужчина не приспособлен жить один, и создал женщину. Он переложил на нее часть своих функций, в частности, житейскую заботу о мужчинах. Что мы, женщины, и делаем.

Эля цокнула язычком, быстро повернулась и вышла.

Когда логика нам неприятна – мы ее отрицаем. Будто от такого отрицания она станет не такой безжалостной. Памятуя эту истину, я не стал рядиться в благочестивые одежды, а произнес едва слышно:

– Что естественно, то не безобразно.

Я прикрыл дверь и отошел в номер. Достал прибор из-под подушки, осторожно повернул надпись-колесико. Щелчка не последовало. Однако… Не надо менять мир, а надо изменить свое отношение к нему. И когда это случится, изменится и мир.

– Московия… так в средневековье называли Русь… Зачем Господь дал мне прибор? Вероятно, с целью, пока мне неведомой.

Конечно, я не сомневался, что именно Бог дал мне возможность лицезреть грехи столицы! Сатане ни к чему это, поскольку ему нет нужды любоваться на свое порождение.

Я полулежал, откинувшись на стену за спиной. Медленно, словно нехотя, поднес прибор к правому глазу и прошептал:

– Коли Бог хочет сделать из меня наблюдателя чужих грехов – я подчиняюсь.

Поворот надписи-кольца. Щелчок. И жаркий шепот, изошедший из моего нутра при виде очередной картины:

– Господи Иисусе!

Осквернители могил

– Так, еще чуть…

– Тяни-тяни!

– Ставь!

– Е-есть…

Мужички взгромоздили гроб на край могильной ямы. Отпустили веревки, утерли пот.

– Давай-ка сразу подале? – предложил один.

– Верно, – согласился второй.

Они, пыжась, подхватили гроб с торцов и шагнули в сторону от могилы.

– Ста… ставим, б…!

Гроб тяжело упал на сырую землю.

– Сцуко, здоровый боров.

– Мертвецы вообще тяжелые.

Реплики звучали апатично – так говорят о неинтересных вещах. Мужички присели прямо на гроб. Достали сигареты и закурили с видом на кладбищенскую стену. По традиции жанра светила луна, неплохо освещая дислокацию и сюжет. Глянув сверху, можно понять, что кладбище не маленькое. Вполне возможно, что Ваганьково, а может, даже Новодевичье.

У стены зияла свежевырытая могила, откуда минуту назад вытянули (на двух веревках) гроб с красной обивкой, украшенный черным крестом. Сделали это два мужика лет примерно по тридцать, непритязательно одетые в затрапезную одежду. Бывшие зэки, явно! Один часто кашлял как во время разговоров, так и без оных, – туберкулез, к Ванге не ходи.

– Как считаешь, удачно зашли? – спросил рыжий Иннокентий.

– Самого жмура я не видел, только похороны, – кашлянул Митя. – Это было круто!

– Тогда почему этого дятла похоронили в таком нищем гробике? – Иннокентий слегка пристукнул кулаком по крышке, под которой покоилась трупная начинка.

– Хрен его знает, – беспечно кашлянул Митя. – Вполне возможно, что гробик сострогали скромняшечкой, дабы оградить трупачок от ублюдков вроде нас.

– А есть ишо варианты? – полюбопытствовал Иннокентий.

– Есть, Кеша, – зевнул приятель. – Быть мож… таков наказ покойника, который… последовал примеру Ивана Васильевича Грозного. Царь Иван наказал похоронить себя в монашеской рясе, что и было воплощено челядью.

– Для чего? – не врубился Кеша, недоуменно щурясь. – Поиздержался, што ль?..

– Та не, – усмехнулся Митя. – Царь Иван просто бздел попасть в ад за то, што сгубил уйму народа, залил кровью Русь. И вот, дабы показать Богу раскаяние и смирение, он и лег в свой склеп в одежде монаха.

– А-а… Кинул Господу леща, – сообразил Кеша. – Мыслил, что, типа, Бог его помилует и в ад не пошлет.

– Ага. Вполне, што и наш жмур мыслил похожим образом. – Митя откашлялся и подхватил топор с земли. – А может, и не мыслил. Давай робить, в общем, ща узнаем…

Сдернув с гроба веревки, мужички с помощью топора и выдерги принялись ломать крышку. Послышались скрежет выдираемых гвоздей и пыхтенье.

– Харэ! – подытожил Кеша.

Мужички отбросили инструмент и вновь отерли пот. Отряхнули руки. Оставалось поднять крышку.

– Ты знаешь, Кеша, почему живым гаврикам принято выкать, а жмурикам – тыкать? – ни с того ни с сего озадачил Митя.

Кладбищенская тишина придала пустяковому вопросу неожиданно весомое значение.

– Живым тоже тыкают, – удивился Иннокентий. – Я ж не выкаю тебе, а ты… мне. А?

– Я говорю ваще, о правилах в обчестве, – пояснил подельник. – Мы с тобой кореша и без церемоний. А в… трамвае, в аптеке, в…

– В магазине?

– Да, и в магазине… – незнакомые граждане выкают. Ты ж не гришь халдею: «Дай мне пива»? А ты гришь: «Дайте пива»!

– Ну… верно… – задумался Кеша.

– А жмурам всегда тыкают. Им всегда грят: пусть те земля будет пухом.

– И… что с того? – удивился приятель. – Какого хрена?

Митя с превосходством ощерился:

– У живого гаврика есть душа. А у жмура души нетути, она отлетает в момент смерти. Поэтому ему тыкают, а гаврику выкают. Так-то, Кеша. Вся соль в душе!

– О, б…! – поразился подельник, с веселым удивлением глядя на Митю. – Ну ты ваще, б…! Знаешь… я вот што скажу – добрый бы из тебя получился монах, если б не выгнали из обители за пьянку.

Торжество, на удивление, исчезло из глаз Мити, он грустно усмехнулся. И рыкнул:

– Харэ болтать! Робим!

Мужички приподняли крышку на «попа», выдирая остатки гвоздей… Толкнули ее, крышка упала на землю.

– Фу-у! – выдохнули в один голос, глянув на мертвеца.

В деревянном ящике лежал молодой мужчина с разделенной прямым пробором прической. Руки крест-накрест, а на мизинце мутно переливался в лунном свете желтый перстень с большим зеленым камнем.

– Ой-ой! – воскликнул Митя и с усилием приподнял руку трупа. – Знатный изумрудик!

– И кафтанчик в цвет, нулевый, – обрадованно произнес напарник, щупая воротник серого фирменного костюма, в который был облачен покойный. – Тыщ пять бакинских, не менее…

Мужички подхватили труп за ноги и голову:

– Раз… Два…

На «Три!..» труп был вынут из гроба и уложен на сырую после дождя землю рядом.

Сам гроб мужички скинули назад – в могильную яму. Затем с изрядной сноровкой освободили покойника от дорогого костюма. Кеша отошел к ногам, чтобы снять с покойного лакированные туфли, а Митя попробовал стянуть с холодного пальца перстень. Любое кольцо не так просто стащить с трупа, и мародер тихо матерился, безуспешно дергая тяжелую безжизненную руку.

– Твою маму!.. Кеша! – не выдержал он. – Дай бабочку, ща отрежу палец ему…

Приятель не спешил подавать испрошенное, и Митя повернул голову. Последнее, что он увидел, – падающий топор на фоне темно-синих небес. Лезвие с противным чавканьем глубоко и точно вонзилось Мите между лопаток. Бывший монах прошептал нечто невнятное и упал ничком на жмура.

– Так-то лучше. – Кеша приподнял топор за топорище.

Инструмент так глубоко засел в спине убитого, что тело Мити согнулось дугой, словно не желая выпускать топор. Убийца взялся обеими руками за топорище, потянул, но мертвый подельник не отпускал. Выматерившись от души, Кеша столкнул труп в могилу вместе с засевшим в спине топором и вернулся к выкопанному жмуру. Он опустился на колени, взялся за кольцо основательно и дернул изо всех сил. Безуспешно! Тогда убийца вынул из кармана нож-бабочку, выкинул лезвие и два раза с нажимом полоснул по суставу. Палец отскочил, а перстень плавно соскользнул в жаждущие лапы Иннокентия.

– Супер! – пробормотал осквернитель и подставил украшение лунным лучам, любуясь. Огромный зеленый камень в золотой оправе заиграл причудливыми гранями. Фееричное зрелище!

Кеша долго еще наслаждался бы зрелищем, но в его шею с тяжким всхлипом вонзился клинок длинной финки. Он захрипел, схватившись за рану, из носа истекла кровь, и подонок, в свою очередь, рухнул на злосчастного жмура. Кеша лежал на том самом месте, где пять минут назад раскинулся убитый им подельник. Практически в той же позе.

Здоровенная ладонь с грязными ногтями схватила Кешу за плечо, рванула. Труп перевернулся с живота на спину. Над Кешей склонился косматый, бородатый мужик в телогрейке. Он поднял выпавший перстень, глянул на него с прищуром, крякнул:

– Седни у меня ниче так улов.

Мужик без суеты, деловито положил драгоценность в карман, любимую финку отправил следом, прежде обтерев о Кешу, заглянул в пакет с костюмом за пять тыщ и одобрительно хмыкнул. Пакет он отставил подальше, а обоих покойников сбросил в могилу.

– Эх, – выдохнул мужик, поднимая лопату-штыковку с кучи земли, рядом с ямой. – А сторожем быть тоже… ниче так себе работа…

Он принялся сноровисто кидать землю, засыпая яму с тремя покойниками и насвистывая в такт движениям разухабистую мелодию.

6. Ранним солнечным утром

Мое сознание пробудил солнечный луч, погладивший лицо. Я открыл глаза и с наслаждением потянулся затекшим от неудобного положения телом. Я по-прежнему полулежал, прислонившись к стене спиной. Ощутимая нагрузка на позвоночник!

– Семь часов утра, – услышал я женский голос. – Пора завтракать.

Неловко повернув голову к окну, я рассмотрел свою любезную портье, рассматривающую улицу через ту самую трубу.

– Эля… – выдавил я.

Я быстренько себя ощупал и понял, что одет. Это немного успокоило. Я рывком сел на кровати, пружины нежно скрипнули.

– Доброе утро, отец Борис, – продолжила девушка.

Мне показалось, что она улыбается, хотя по профилю определить эмоцию было трудно. Эльвира повернулась, навела на меня прибор. С минуту она рассматривала меня во всех подробностях, потом опустила трубу и подмигнула.

– Я принесла вам супчик, как и обещала.

– А-а… эм… – попытался ответить я, но язык мой окаменел. Верно, что человеку со сна куда труднее выражать свои мысли, нежели в любом другом состоянии.

– Я стучала! – сказала Эля. – А когда вы не открыли, толкнула дверь на всякий случай. Она оказалась не заперта. Я и вошла.

Поскольку я не сводил с нее суматошного взора, портье добавила дрогнувшим голосом:

– Я неправильно поступила, да?..

– Где вы взяли прибор, что у вас в руке?! – спросил я, обнажая причины своей тревоги.

– Ч-что?.. – выдохнула Эля и недоуменно глянула на прибор. – Лежал рядом с вашей кроватью, на полу.

– И что вы сейчас увидели?!

Мне хотелось заорать, но я сдерживался.

Взгляд Эльвиры отразил тревогу, она словно хотела вымолвить что-то участливое, но сдержалась. Пожала плечиком:

– Что можно увидеть в подзорную трубу?.. Улицу. Дома. Людей…

Я поднялся, молча и требовательно протянул руку. Девушка с опаской сделала шажок и подала прибор. Я цепко схватил трубу и прижал ее к груди. Портье явно не знала, то ли плакать от моей одержимости, то ли смеяться, – вид растерянного священника всегда немного комичен.

– Неужто мне все приснилось? – пробормотал я.

Глянул на стол, приметил остатки вчерашнего ужина и понял, что Бог позаботился о тайне и наблюдать грехи мог один я. Для всех других труба была обычным оптическим прибором. Выходит, прибор мой вроде шкатулки с двойным дном. Я чуть не засмеялся, но лишь улыбнулся. С довольным выражением лица глянул на портье.

– Я забыл вчера запереть дверь, – сообщил безмятежно.

Эльвира тут же списала мое странное поведение на послесонное состояние и тоже повеселела.

– Вы кушайте, – пригласила она и сдвинулась к столу, сдернула белую салфетку. Под тканью оказалась тарелочка, испускающая ароматный пар. – А я пошла отсыпаться после суточного дежурства. До вечера! Думаю, что дорогу найдете…

Девушка пошла к выходу.

– Какую дорогу?.. – машинально удивился я.

Портье вернулась к столу, взяла листок бумаги, что лежал рядом с тарелкой, развернула и поднесла под мой нос.

– Видите? Это адрес моей квартиры, очень подробный, с подъездом и этажом. Улица Марксистская, здесь 20 минут ходу.

Моим глазам предстали три печатные строки и схема, нарисованная от руки.

– Вижу, – согласился я. – Но зачем…

– Хочу расспросить вас о вашей курсовой! – объяснила девушка. – Часиков в шесть буду ждать. Приготовлю знатную курицу.

Она пошла к выходу, не забыв аккуратно положить бумажку с адресом на стол.

– Постойте, Эля! – вскинулся я нетерпеливо.

– Да! – Девушка остановилась. Медленно повернулась. Спросила удивленно: – Позвольте узнать причины вашего отказа. Может, я вам не нравлюсь?..

Вероятно, последняя фраза мне лишь послышалась. В глазах портье лишь недоумение и нет ни тени «женской обиды».

Сестра моего однокурсника не похожа на гулящую женщину, и поэтому моему целомудрию вряд ли что угрожает. А поесть домашних пирожков не грешно.

– Я не отказываюсь, – сказал я, подавив смущенный кашель. – Я только… хочу попросить постную пищу. Кхм… Я в добровольном посту и скоромного не ем.

– Да-а. – Теперь недоумевала девушка. – Ну… хорошо… То есть… Конечно, я придумаю аналог курицы!.. Есть еще пожелания?..

Я немного подумал и решительно кивнул:

– Да, есть один вопрос. Но он… интимный.

– Я не замужем, – кокетливо сморщила личико Эльвира.

«Это видно», – улыбнулся я про себя, а вслух вымолвил:

– Я всего лишь хочу узнать адрес общественной бани. Желательно поблизости от гостиницы. Хочу омыть тело перед визитом к патриарху.

– Ну уж нет! – категорически заявила Эльвира и погрозила мне пальчиком. – Даже не думайте! Хотите подцепить грибок или что похуже?.. Помоетесь у меня!

– Нет! – вскрикнул я в испуге, прежде чем успел подвергнуть ситуацию анализу.

– Да! – торжественно изрекла портье. Она уперла руки в бока и молвила задушевно: – Вы будете мыться один! В ванной есть крепкий шпингалет, на который вы закроетесь! Полотенце дам сразу.

7. Благочестие

Я сидел за столом и пытался кушать теплый супчик с лапшой. Как только портье ушла, меня атаковала целая армия мыслей из категории «добро и зло»! Или «любовь и ненависть» – так точней, наверняка. Я болтал ложкой в простывающем бульоне и думал, думал, думал… Прибор греха лежал рядом, не давая мыслям соскальзывать с благочестивой колеи, рядом с ним покоилась Библия, так, на всякий случай.

Случай на Ваганьковском кладбище вытолкнул на поверхность моей памяти высказывание одного русского святителя: «Превыше земного закона есть справедливость, а выше справедливости может быть только милосердие». Надругательство над мертвыми заставило меня продолжить фразу. От себя я добавлял: «Да, милосердие – это высшая ценность в мире, но есть люди, которые его недостойны. Они заслуживают именно справедливого суда, к тому же без судей. Око за око, как говорили древние!»

Я в сердцах чуть не плюнул в супчик и поскорее отодвинул его от себя, от греха подальше. Во мне проснулся командир взвода военной разведки, лет двадцати от роду, умеющий восстанавливать подлинную справедливость. Огнем и мечом, и только так!.. Однако мне уже не двадцать лет, и я давно не машу кулаками, а верю в слова Христа «Любите ближних». А чем более человек тебе неприятен – тем и твоя любовь ценнее. Никакой пользы нам от того, что любим любящих нас. Любовь к нелюбимым есть любовь к Христу. Сын Божий всепрощающий. Мне до него пока далеко…

Я вскочил и сделал по номеру круг, не переставая думать. Беспрерывно теребя бороду.

Кажется, я начал понимать, зачем Господь оставил мне прибор греха. Он желает испытать мою веру. Выдержу ли я, не сломлюсь ли духовно, просматривая картины страшных пороков? Не заполонят ли душу мою ненависть и отвращение?.. Невозможно приказать сердцу любить, когда его переполняют ужас и отвращение! Христос смог. Распятый, он просил Отца простить своих мучителей. И мне предстоит повторить сей подвиг с поправкой на то, что физических жертв от меня не требуется.

Я сел и взял в руки Библию. Помедлил, приводя дух в нейтральное состояние, – Святую книгу нужно открывать как минимум очистившись от грязных помыслов.

– Так, запомним, – произнес я вслух. – Бог дал мне крест, и я пронесу его, как в свое время Он нес свой.

Ближайшие полчаса мой скромный гостиничный номер наполняли библейские стихи, звучащие в идеальной тишине особенно торжественно:

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими[3].

8. Баня для священника

Через некоторое время я спустился в холл. У стойки портье меня встретила пухленькая бабца лет тридцати, объективно безобразная. И речь не о чертах лица или фигуре, а об эмоциональной составляющей ее человеческой сущности.

Глаза излучали лютую неприязнь. У меня возникло чувство, что она в силу неведомых причин ненавидела весь мир.

– Слушаю вас, господин поп, – немедленно выказала свою суть портье.

Я смолчал, и она продолжила ехидно:

– Итак, чего желает ваше преосвященство?.. – Бабца встала и прямо-таки рявкнула: – Короче, чего надо?

Было бессмысленно с ней спорить. Ярая богохульница… Зло – это лишь низшая ступень добра. Что-то вроде персонального плинтуса, и эта девушка сейчас как раз под ним. И не вылезет, пока сама не захочет… Но обиду мне удалось прогнать:

– Я хочу спросить, где находится ближайшая баня.

– Попы моются? – удивилась портье. – Даже не знала…

А чего я ожидал?.. Странно, что такую работницу держит на такой должности начальство отеля. Все ж «совок» канул в Лету, и твой клиент – это твои деньги…

– Несчастное дитя, – произнес я тихонечко, отходя.

– Сукин сын! – практически крикнула портье. И выставила мне вслед средний палец руки, иначе говоря, «fuck». Я не видел сей жест, но был уверен, что он имеет место быть.

* * *

Да, я решил прийти вечерком к Эле, но помыться намеревался все же в общественной бане. За полчаса я обошел всю Таганку. Ни один из двух десятков человек, к которым я обратился, не подсказал адрес бани. Более того, меня разнообразно игнорировали. Кто-то не отвечал, кто-то буркал нечто невнятное, а одна женщина просто шарахнулась. В отчаянии я заприметил милицейскую машину, наклонился к открытой фортке и спросил на предмет бани. Жирный страж порядка показал мне красноречивый кулак.

Быть может, и это Господь подстроил? Выступает в роли сводника?.. Богу, конечно, видней… Совсем рядом я заприметил большой парк и ступил под своды деревьев. Парк оказался шикарным, со множеством растений и скамеек, укрытых гутой тенью. Я намеревался разыскать укромное местечко и продолжить наблюдение.

Один в свободное время веселится, другой строгает доски, третий пишет или рисует, пятый посещает танцпол, а восьмой учит английский язык… Я до вчерашнего дня насыщался духовно – читал и анализировал святые книги. Но отныне придется уделять время созерцанию сцен насилия и убийств.

Сидя на скамейке в углу парка, я достал из полиэтиленового пакета прибор, взялся поудобней.

Я сейчас нахожусь в Москве, и прибор показывает московские грехи. Когда приеду домой, вероятно, прибор покажет и грехи Ораниенбаума. Да! Теперь я понимаю замысел Господа до конца! Ведь видя жителей моего городка в Стене греховности, я могу не просто наблюдать за ними, но и воздействовать на их поступки. Кроме того, я теперь могу содействовать полиции в раскрытии преступлений.

– Спасибо, Господи, что дал возможность спасать заблуждающихся! – сказал я твердо и поднес прибор к правому глазу.

Движение пальцами по кольцу. Щелчок. И я увидел людоеда.

Людоед

С потрета на стене улыбался президент.

Людоед являлся невзрачным мужичонкой, наголо бритым. Лет тридцати. Он имел оттопыренные уши и толстые губы. Сидел людоед напротив следователя Бузеева, на руках его поблескивали наручники, застегнутые спереди, на лице царила ухмылка.

– Ну-с, Залихватский, как же ты дошел до такой жизни? – вдумчиво спрашивал Бузеев.

Следователь был обычным следователем, мужиком сорока пяти лет с интеллигентным лицом и побритыми кистями рук.

– Какая разница? – равнодушно усмехнулся людоед вместо ответа. В целом он сидел очень даже свободно, будто не в кабинете прокуратуры, а на лавочке возле дома. В идиллию мешали поверить только наручники.

– Оставим философию, – легко согласился Бузеев. – Ответь по существу: зачем ел мясо?

– Вам не понять, – ощерился людоед.

– Слушай сюда, Залихватский, – задушевно шепнул следователь. – Если ты будешь заявлять отговорки типа «вам не понять» или «какая разница», то ты получишь пожизненную крытку. «Черный лебедь», видел по телику?..

Людоед убрал ухмылку и с неким удивлением глянул на Бузеева.

– Я расстараюсь, ну очень расстараюсь и найду для суда железные доказательства. Понимаешь?.. – Следователь вгляделся в задержанного.

Тот слегка кивнул, в глазах заметалось беспокойство волка, увидевшего флажки.

– Но если ты честно ответишь на мои вопросы, то это отразится в материалах дела, и ты, возможно… Возможно! Получишь двадцать лет строгого режима, – сказал Бузеев, потянулся через стол к людоеду и закончил почти весело: – Знаешь, Залихватский… В данном кабинете за двадцать один год работы я видел разных. Были наркоманы, алкоголики, маньяки были. И хотя я не являюсь ни тем, ни другим, ни третьим, я всех понимал. Работа такая.

Он вытащил сигарету из пачки, лежащей на столе, прикурил, а пачку протянул.

– Угощайся.

– Не курю, – швыркнул носом людоед. – Дайте лучше водки.

– Могу предложить крепкого чаю, но после допроса, – флегматично ответил Бузеев. – Идет?

Залихватский немного подумал и заговорил эмоционально:

– Пообещайте вытянуть меня на срок! Я не хочу сидеть пожизненно! А может… – осекся он, во взоре мелькнуло подозрение. – Вы про срок завели, чтоб расколоть меня? И ваши слова ничего не значат? Ничего я не скажу.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал советник юстиции. – Спроси у любого в камере – слово я держу.

– Ну… хорошо, – решился людоед. – Что вас интересует?

– Зачем ты ел мясо?

– Вкусное очень. Вообще, первый раз я убил безо всякой мысли о еде, – интимно шепнул Залихватский, оглянувшись на дверь. – Бухали с приятелем, возникла ссора. Не помню, из-за чего, я был в дрова… Приятель меня ударил. Я схватил топор и дал ему по башке. Потом лег спать. Просыпаюсь утром – гляжу, труп на полу. Очень испугался тюрьмы… Оттащил трупик в ванную и разрубил на части.

– Когда это было? – следователь затушил окурок, придвинул протокол.

– Ровно три года назад, – без раздумий ответил людоед. – Как раз на Рождество.

– То есть в ночь с шестого на седьмое января?

– Ага.

– Фамилия приятеля?

– Забубенный. Игорь. Отчества не знаю.

– А дальше?

– Разделать-то я труп разделал, – с небольшими паузами рассказывал Залихватский, вспоминая. – А выносить из дома боялся. Светло, утро, мало ли… А меня мутило с похмелья. От свежерубленного мяса шел такой аромат… И… решил попробовать. Чем достанутся бродячим животным, так лучше я их сам оприходую. Забубенному уж все равно, кто будет им питаться.

Людоед замолчал, по лицу плавала блаженная улыбка человека, вспоминающего нечто приятное. Бузеев цепко отслеживал реакции «подопечного» и слегка морщился.

– Потом я взял кухонный нож, наточил на плитке. – В тоне зазвучало бахвальство. – Срезал с ляжки большой кусман и съел сырым, с солью и без хлеба!

– И как? – с интересом спросил следователь.

Залихватский показал большой палец в жесте «супер»:

– Шикарно! Сырое мясо вкуснее, чем жареное или вареное. Позже я готовил мясо по-разному, но бросил. Все не то. Попробуйте сырое, не пожалеете…

Следователь не смог сдержать гримасу отвращения.

– Куда девал кости? – спросил он, склоняясь над протоколом.

– Выкинул в мусорный бак в двух километрах от дома. – Людоед ностальгическая улыбнулся. – Четырем сотням людишек могилкой стал мусорный бак.

Залихватский увидел, что его слова записывают, и вдохновенно заговорил. Его «понесло»:

– Я кушал Забубенного, пил спирт, и тут… ко мне постучалась… бомжиха-побирушка. Я впустил ее в квартиру, мы выпили… А после перерезал ей горло. Освежевал, разрубил, мясо в холодильник.

– Съел?

– Частично. Тут как раз кончился спирт. А без водярки я не могу… я ж алкоголик. Тогда я перекрутил мясо бомжихи, взял фарш и продал его рыночным торговцам-мясникам за полцены. – Людоед мило улыбался. – После догнал, что продажа человечинки – выгодное занятие. Устроил бизнес. Заманивал бомжей в квартиру, поил и убивал. Быть может, и вы ели мое мясо, – осклабился Залихватский. – Вы ведь ходите на рынок за мясом? Я на разных продавал…

Бузеев перестал писать, а людоед ухмыльнулся ему в лицо:

– Знаете, гражданин следователь, я многих перепробовал. Среди бомжей попадались бывшие учителя, инженеры, врачи и даже один бывший начальник… Вот только следователей не было. – Меж толстых губ убийцы высунулся язык – большой, с белым налетом.

Бузеев непроизвольно откинулся на спинку кресла – подальше от задержанного, вставил в рот новую сигарету. Прикурить он не успел. Открылась без стука дверь, и на пороге нарисовались двое крепких парней: короткие стрижки, грубые лица, кожаные куртки.

Залихватский остро глянул через плечо, лицо искривила усмешка.

– Какого хрена уголовный розыск врывается ко мне? – удивился Бузеев. – Рамсы попутали, да?..

Оперативники замялись на пороге.

– Да, тут… – Один достал бумагу.

– Короче! – Второй вырвал бумагу и уверенно подошел к следователю: – Это не терпит отлагательства. – Положил бумагу на стол.

Напарник встрепенулся и тоже подошел. Теперь оперативники стояли по бокам следователя, словно взяв его в клещи. Тот взял бумагу, повертел в руках. Лист был совсем чистым.

– Что за?..

Игла шприца воткнулась Бузееву в плечо. Тот дернулся.

– Тихо! – прошипел разыскник и зажал советнику юстиции рот.

В Бузеевское плечо истек кубик прозрачной жидкости, и затем шприц снова отправился в оперский карман. Следователь обмяк. Оперативники быстренько прибрали бумагу и сделали по реверансику:

– Кушать подано, Залихватский!

Во взгляде людоеда брезжила надежда, он даже привстал со своего стула:

– Кто вы?

– Благотворители, – усмехнулись оперативники. – Мы знаем, какой бурдой кормят в СИЗО. Вот, решили попотчевать тебя свежачком.

– Хорошо, – согласился людоед. – Вы благотворители. Только я-то при чем?..

Полицейские переглянулись.

– Видишь ли, Залихватский, твой следователь отпускает на свободу вполне себе богатых гадов, – объяснил один. – После того, как их долго и упорно ловят опера. А шантрапу вроде тебя загоняет в камеры. Нам данный расклад совсем не по душе.

– От тебя никакой опасности порядочным гражданам, – развил мысль другой. – Хавал бы и дальше грязных бомжей. Они все равно не люди. А тут… тюрьма и кандалы, ай-ай-ай…

– Короче! Жри этого ублюдка. – Один показал на тело следователя. – Чтоб ему, суке, и после смерти не было покоя!

– Изуродуй его хорошенько, – поддержал второй. – А за нами не заржавеет. Выведем из прокуратуры, и гуляй.

Залихватский немножко подумал и заявил без затей:

– Складно трепете. Но… возможно, что вы сводите счеты со следователем. Ща я его съем, а вы меня застрелите. И повесите убийство на меня.

Оперативники вновь переглянулись – людоед четко переглядку отследил и нахмурился.

– У нас нет пистолетов. – Полицейские распахнули курточки, погладили себя по бокам. – Видишь?..

Людоед наклонил голову в знак согласия:

– Вижу.

– Ты умный сукин сын! – подмигнули разыскники. – Не зря тебя вычисляли целых три года.

– Ладно. – Людоед вытянул руки. – Снимите наручники.

– Не, не снимем, – извинительным тоном вымолвил один. – Вдруг ты, почуяв запах крови, на нас кинешься? Мы ж не знаем, как там у маньяков… в их голове.

– Снимем наручники за оградой прокуратуры, – дополнил второй. – Зуб даем!

Казалось, людоед ничуть не расстроился. Он сделал шаг к трупу и ухмыльнулся:

– Правильно! Маньяков нужно бояться…

– Скажи, ты правда съел четыреста человек? – с некоторым подобием уважения спросил розыскник постарше.

– Съел и продал четыреста людишек, – поправил Залихватский. Он широко облизнулся. Осклабился: – Оставить вам по кусочку?

Людоед взял труп за волосы… приподнял голову и, рыча, вцепился в левый глаз. Послышался звук рвущейся плоти и чавкающие звуки.

Оперативники стыдливо опустили глаза, страдальчески морщась. Чудовищный обед происходил всего-то в паре метров от них.

Залихватский обернулся к свидетелям трапезы. Словно заострившаяся морда его была испачкана кровью. Сказал, жуя:

– Вкуснотища!

Когда он снова наклонился над трупом, щелкнули два затвора, и грохнули четыре выстрела. Людоед покачнулся, хотел укоризненно посмотреть на оперативников, но не смог – жизненные силы покинули его тщедушное тело, и маньяк упал на пол. Пули засели глубоко в спине.

Опера деловито убрали пистолеты туда, откуда достали, за пояса сзади. Сплюнули с облегчением. В кабинете стало тихо.

– Точно яд не обнаружат? – спросил один, чтобы прервать гнетущую паузу.

– Лепила дал 102 процента. Яд растворяется в крови, и его невозможно отличить от кровяных телец. Решат, что Бузеев умер от болевого шока, что неизбежно, когда… тебя кушают живьем.

Из коридора донесся звук хлопающих дверей, неясные возгласы, крик… Дверь кабинета вновь отворилась, пропустив полноватую даму в форме с погонами, на которых желтели шесть звезд. За ней шли двое в камуфляже и с автоматами, это ОМОН, и замыкал шествие человек в белом халате и с чемоданчиком в руке.

– Что? Здесь? Произошло? – спросила женщина, с прищуром глядя на оперативников.

Те рассказали:

– Мы зашли к следователю за поручением. Видим, кто-то рычит и его терзает.

– На звук двери убийца обернулся, и мы узнали людоеда Залихватского. Вы бы видели его рожу, товарищ прокурор!

Оперативники расступились, открыв глазам пришедших вид на два трупа. Прокурор шагнула было к месту преступления, но тут же вернулась. Неожиданно покачнулась. Человек в белом халате трепетно взял женщину за руку.

– Светлана Петровна!..

– У Бузеева нет верхней губы и века… – ответила женщина без эмоций. Потом повернулась к полицейским: – Вы правильно сделали, что открыли огонь на поражение!

Она прошлась по кабинету, пытаясь совладать с испугом и отвращением. Сказала властно:

– Сейчас мы проводим вскрытие и оперативно-разыскные действия. Эксперт на месте, надо вызвать анатома… – осекшись на полуслове, она заинтересовалась:

– Где, интересно, носит конвойного, что доставил Залихватского из СИЗО? Он должен был присутствовать при допросе. Опасный преступник…

– Хорошо, что уже поздний вечер и в прокуратуре никого нет, – заметил человек с чемоданчиком.

Омоновцы недвижно возвышались у двери, поглаживая автоматы. Лица их были бесстрастны.

– Одно радует, – грустно усмехнулась прокурор, – что висяка не будет. Все ясно. Убийца мертв благодаря оперативникам уголовного розыска. Они сработали четко и слаженно. Правда, бумаг придется понаписать, но это уже другой момент.

Разыскники приосанились, самодовольство проступило на лицах. По всей видимости, на нечто подобное они и рассчитывали.

– Демонтаж камеры! – вдруг сказал человек в белом халате.

– Что? – удивились присутствующие.

– Надо демонтировать видеокамеру, – объяснил эксперт. – Вон, видите, у портрета президента – черный кругляш? Это объектив скрытой камеры. Я лично монтировал.

Оперативники насторожились.

– Запись допроса скрытой камерой незаконна, – машинально сказала прокурор.

– Бузеев попросил не для суда, а для себя. Покойный писал книгу о маньяках, собирал материал. Вот и решил заснять допрос, чтобы потом ничего не упустить.

– Ой-ой, здорово! – оживилась женщина и впервые слабо улыбнулась. – Запись является вещественным доказательством преступления и, следовательно, из свидетельства противозаконного деяния превращается в улику!

– Несомненно, – поддержал эксперт.

– С помощью записи мы установим, что явилось причиной агрессии Залихватского! – все больше воодушевляясь, излагала прокурор. – Да и операм писать меньше на предмет применения оружия. Камера зафиксировала, что оружие оправданно. Так-так-так!

Разыскники окончательно приуныли.

Омоновцы с бесстрастными лицами поглаживали автоматы.

9. Против лома нет приема

…Темные шторки на окне сами собой сомкнулись, и я с облегчением отнял прибор от глаза. Поморгал, привыкая к дневному свету. Впрочем, солнце явственно катилось на запад, наступал вечер. Я уж привык к тому, что наблюдаемые мною грехи занимали в реальном времени десять-пятнадцать минут, а по факту проходило несколько часов.

Ни неприятия, ни сожаления я ныне не испытал. Мной владело равнодушие. Если несчастная семья вызывала жалость, а грабители-подонки – ненависть в чистом виде, то… данные сволочи не всколыхнули во мне эмоций. Никаких! Может, я жалел покойников, однако не настолько, чтобы осуждать их убийц. И наоборот…

– Этот крест оказался тяжелее, чем я предполагал, – выдавил я резюме. Зашуршал пакетом, убирая трубу. Пора было идти в гости.

– Что, святой отец, Бог поднимает голову в нашей стране? – услышал я мужской голос.

Я огляделся. Рядом, на лавочке, сидел мужичонка неопределенного возраста, невзрачной телесной конституции, в драном пиджаке и рваной кепке. Заросший густой щетиной (не путать с бородой), несвежий, немытый… Типичный бомж.

– Или это временно? – усмехнулся «попутчик».

– Думаю, что власти одумались, – ответил я, чуть помедлив.

– Семьдесят советских лет думали, – подхватил мужик. – Приличный срок, а? Три поколения.

Мужичонка выглядел вполне трезвым, и поэтому цели затеянного разговора для меня были неясны. Пьяному-то охота поболтать, а пьяному бомжу – тем паче. Но бомж, глаголящий о Боге просто так, – это нонсенс!.. А может, это и не бомж вовсе?.. Тогда кто?..

– Для Господа времени не существует. Для него тысяча лет – как один день, – осторожно сказал я. – Семьдесят лет для Бога – цветы во поле…

– Любое дитя – как тесто. Из него можно вылепить и пасхальный кулич, и фигурку вождя, – гнул мужик. – Мне на иконах рисовали Ленина, а моим детям рисуют Иисуса Христа. А детям детей, может, будут рисовать Горбачева.

– Люди во все времена жили по Божьему промыслу, – ответил я с небольшой паузой. – И будут жить. Иногда сложно прийти к Богу, иногда – нет, согласен… Только истинные врата одни. Вы… кто вы?

– Нельзя одной рукой пить святую воду, а другой поднимать стакан с водкой – изобретением Сатаны, – выдал с усмешкой мужик. – Человек же, как редкая сволочь, именно так и делает. Днем носит по улицам портреты Сталина или Ельцина, а вечером тайно, чтоб никто не видел, бежит в церковь поклониться настоящим иконам.

Мужик достал из кармана пачку папирос и закурил. Потом придвинулся ко мне, поманил меня пальцем:

– Иди-ка сюда.

В безропотно подставленное мною ухо мужик сказал:

– Ибо благодатию мы спасены через веру. Ты, я, они… Так вот, священник! – он встал, сказал умиротворенно: – Меня зовут Даня. Но мое имя известно лишь паре приятелей с Марксистской улицы, с коими мы вместе живем в подвальчике. Моя прошлая жизнь, до бомжатника, не интересна ни хрена, а будущего у меня нет. Купи мне пивка, а, священник?..

* * *

Даня показал короткий путь к нужному мне дому на Марксистской. Как оказалось, это было по соседству с его подвальчиком. Интересная картина: идут рядком рослый здоровяк в рясе, с пакетиком в руке, и маленький человек с испитым лицом, с бутылкой пива и котлетой (из столовой комплексных обедов).

В пустынных дворах нам встретился полицейский патруль из трех человек.

– Привет, бродяги! – сказал их жирный командир. Как две капли похожий на того стража, что четыре часа назад показал мне красноречивый кулак. – Какого хрена вы тут шляетесь?

– Бес попутал… – процедил Даня, поводя испуганными глазами.

Жирдяй вырвал у него бутылку пива, отбросил брезгливо. Даня сожалеюще крякнул, суетливо запихал в рот остатки мяса и убежал. Рысцой! Никто за ним не погнался.

– Так! – сказал командир, и двое его подручных схватили меня под руки.

– Ну-ка! – жирняй потянул к себе пакет, но я держал крепко.

– Нельзя трогать то, что здесь лежит! – страстно произнес я.

– Дай бомжаре, Витя, – попросили подручные.

Тогда милицейский боров стукнул меня по носу. Головой! Боров был высоким и сильным, наверняка тоже из бывших десантников. Я дернулся в крепких руках и почувствовал, как пакет у меня вырвали. Из носа закапала кровь, крася бороду и впитываясь в рясу. Во мне всколыхнулось мирское зло. Я напряг было руки, дабы вырваться из ублюдочных лап и дать скоротечной рукопашный бой в условиях незнакомой местности. Но меня оставили моральные силы. Физика бушевала, а дух затвердил о предначертанности происходящих событий. В ключе появления и исчезновения бомжа это было логичным. Да и только что я наблюдал смертоубийственный грех из жизни полиции, что тоже укладывалось в логическую цепочку пока непонятной ситуации.

Жирный страж достал прибор из пакета. Командир и его помощники в восхищении присвистнули. Наверняка они оценили раритет, а я в их глазах был лишь грязным бомжом, который спер сей благородный предмет.

– Неплохо! – не выдержал один из сержантиков, что меня держал.

Командир поразмышлял и кивнул патрульным. Те с готовностью меня отпустили, развернули и дали пинка.

– Чеши отсюда! – кратко произнес жирдяй.

Он был уверен – бомж без лишних слов убежит от стопроцентного тюремного срока за кражу антиквариата. Радуясь полицейской алчности в лице отдельно взятых представителей! Только я развернулся и попросил:

– Отдайте прибор.

– Ч-что?! – изумился жирдяй.

Я понял, что ситуацию исчерпал, и молча пошел прочь, рукой зажимая нос. Ряса была основательно измазана кровью. Правда, на темном фоне ее было почти не видно. Чрезвычайно любопытны пути у Господа! То дарит прибор, то отнимает. А может, это вовсе не Его промысел, а череда случайностей?.. Опять же, драться с полицией, какая бы она ни была, – себе дороже! За ними Система, которую через 10 лет назовут Вертикалью. Против лома нет приема.

Я уже почти вышел со двора и вдруг встал посреди дороги, не сводя глаз с лежащего на асфальте предмета. Я смотрел на лом. Новенький, игриво блестящий и подмигивающий мне – в самом центре столицы. Лом больше походил на Знак, нежели бомж и стражи порядка вместе взятые.

– Придется, пожалуй, вернуться… – пробормотал я.

* * *

Дальнейшее было делом несложной и привычной техники. Взмахнув ломом, я вспомнил навыки борьбы, кои не применял уже несколько лет.

С хрустом ломаемой кости жирдяй рухнул на колени, схватился за поврежденный локоть:

– Ну ты, мля… – заревел он, морщась от боли. – Руку сломал!

Подручные не стали испытывать судьбу, свои автоматики не применили и к рациям не кинулись. Они покорно легли мордами в асфальт. Я забрал прибор греха, сковал бандитов в форме наручниками и ушел. Правда, поначалу перепутал направления, и ноги меня понесли в сторону от дома Эли. Понял я ошибку, выйдя из дворов на проезжую улицу поблизости. Хотел поймать машинку, дабы умотать до того, как объявят план «Перехват бомжа в рясе и с окровавленным носом», но передо мной сама остановилась белая потрепанная иномарка.

– Садись! – пригласил полнолицый румяный шофер в красной рубахе и с небольшой ухоженной бородой.

10. Ангел

Через восемь минут мы въехали во двор серой многоэтажки. Улица Марксистская, д. 1. Машина остановилась у второго подъезда. Едва это случилось, я произнес нетерпеливо:

– Я весь внимание!

– Довез бы вас до квартиры, но, к сожалению, а может, к счастью, автомобили в подъездах не могут передвигаться, – ответил водитель и залихватски подмигнул.

– Да я не о том! – взбрыкнул я. – Вы ведь наверняка хотели мне что-то сообщить.

– Гм. Нет как будто. – Бородач озадаченно почесал темя.

– Ну как же, – не согласился я. – Когда Господь вас послал ко мне, Он наверняка просил передать что-то на словах.

– Я похож на посланника Господа? – искренне засмеялся водитель.

– Стопроцентно! – В моем тоне сквозила убежденность. – Я уже разбираюсь в таких вещах. Сначала вы приняли облик бомжа! А потом дали лом!

Румяный бородач лишь недоуменно крякнул.

– Потом вы остановили автомобиль. Позвали меня в салон, развернулись в противоположную сторону от той, куда ехали. Провезли и помогли отыскать нужный дом. При том, что все сделали бескорыстно и не задали ни одного вопроса. Кто же вы после этого, если не ангел во плоти?

– М-да, – усмехнулся шофер. – В некотором роде, может, я и Божий посланник…

– Я был прав! – обрадовался я. – Итак…

– Отец Борис, я не знаю ни о каком бомже и прочем… А объяснение моего личного поступка тривиально, – объяснил румяный бородач. – Просто я тоже священник. Иеромонах[4]. Мы, служители Господа, должны помогать друг другу в это непростое для Церкви вре…

– А откуда вы знаете мое имя? – взалкал я, не дослушав.

– Вы ж мне сказали свое имя, как только сели! – поразился водитель.

Осознанная ошибка перестает быть ошибкой. Это не стопроцентно, это абсолютно.

– Хм… действительно… Простите, обознался, – повинился я.

– Ничего, – успокоил иеромонах. – Это хорошо, что вам видятся ангелы. Значит, есть тому причины.

– Да-да!.. Позвольте узнать ваше имя, коли вы уж знаете мое.

– Андрей.

– И где вы служите? – спросил я, чтобы просто поддержать знакомство.

Однако иеромонах помялся и ответил очень уж неохотно:

– У меня нет своего прихода… Служу я в Москве и… не хотел бы раскрывать место службы.

– Нет, все-таки вы ангел, – заявил я недоверчиво. – А под иеромонаха работаете. Не пойму только, зачем?

Иеромонах поколебался, пристально глянул на меня и протянул кусочек картона:

– Я вижу, что вы из настоящих служителей, отец Борис. Не знаю, что с вами случилось, только вы – настоящий, что бы ни случилось. – Он покивал и глянул на часы. – Мне пора.

Ангелы не раздают визитки. И не ездят на иномарках. Я взял бумажный кусочек доверия и вылез из авто с неловкой улыбкой:

– Спасибо, отец Андрей!

– Будет трудно – звоните, – ободрил румяный бородач и дал по газам. Машинка развернулась, бибикнула «До свидания!» и покатила прочь. Тогда я рассмотрел визитку. И обнаружил, что в жизни нет случайностей, а есть закономерности, принимающие вид случайностей.

Я хорошо помнил тот разговор.


– Меня зовут отец Андрей. Я иеромонах, секретарь патриарха…

– Очень приятно, отец Андрей! – воскликнул я несколько робко.

– Мне тоже приятно… – с паузой ответила трубка. – Я могу записать вас к патриарху на послезавтра.

– Хорошо, – смиренно констатировал я.

– Тогда до четверга. Вы записаны на 12 часов. До свидания…

11. О душе человеческой

Эля удивилась моему внешнему виду, но смолчала. Радушно проводила в ванную комнату и нежно погладила ручкой здоровенный шпингалет.

– Располагайтесь, – пригласила она и добавила после паузы: – Отдайте мне свою рясу.

* * *

Люди делятся на две категории. Одни не выдерживают испытания злом и рано или поздно становятся частью неправедной паутины, по которой бегает паук – дьявол. Других зло закаляет, и они, наоборот, становятся чище.

Так размышляя, я отмокал в ванне, полной воды с пенкой. Извне доносились неясные звуки – Эля хлопотала на кухне.

Дьявол ловит нас на мелочах, в том числе и на тяге к подражанию. К примеру, малолетка, услышав, как взрослые дяди выражаются матом, повторяет их слова. Сначала механически, не понимая смысла. Затем сознательно, считая, что это признак зрелости. Да что там ребенок! Те же самые дяди, насмотревшись фильмов о крутых парнях, желают быть такими же. А стоит человеку один раз войти во грех, и все, дальнейшее развитие греховности в душе подобно снежной лавине. Если, конечно, нет в душе истинной веры.

Мне стало грустно. Вот ты здоров. Потом что-то заболело, ни с того ни с сего. Это тело. Так же бывает и с душой. С душой священника – тем паче.

Люди разные. Кто-то курит, но это его единственный грех. А кто-то не останавливается на табаке и, согрешив единожды, уже не в силах остановиться. И бывает, что проходит путь с невинного, непонятого матерного слова, произнесенного в пятилетнем возрасте, до зверского убийства двадцать лет спустя.

Вообще, природа человека, на мой взгляд, не менее загадочна, чем божественная. Года два назад я вывел парадоксальное суждение: человеческая душа может сконцентрировать в себе больше зла, чем сам дьявол. Ведь, по сути, дьявол – он только сеет сомнения в душе. Поддастся человек сомнению или нет – его личное дело, и никакой бес тут не при делах. Библейская Ева вот поддалась, тем самым открыв ящик Пандоры для всего человечества.

Пред моим мысленным взором прошли три истории из жизни, и все были убийственны в прямом смысле. В первом случае причиной явился гнев, второй раз – зависть, а последнее убийство случилось из-за подлости. Возможно, это список смертных грехов, и, возможно, просмотр будет продолжаться до тех пор, пока я не зафиксирую все. Католическая традиция выводит их семь, но их может быть и восемь, и двадцать пять, и сто двадцать пять. Богу видней.

– Тоже вариант, – пробормотал я.

12. Два диалога

Причиной разговора стал перстенек с маленькими камешками, сверкающими на среднем пальце радушной хозяйки.

– Не бриллианты красят девушку. Вот уж воистину…

– Но делают жизнь прекраснее…

– Красота порождает красоту.

– Мне кажется, не всегда все зависит от душевной красоты…

– Зависит, Эля. Но не все.

– Возможно.

Мы сидели на уютной кухоньке квартиры портье и вкушали не очень питательную, но вкусно приготовленную постную пищу. Диалог возник сам по себе, неожиданно, и так же вдруг оборвался.

За окном смеркалось. Горел яркий светильник. Моя ряса сохла на балконе после чуткой стирки, а тело облегал халат толстяка Виталия, моего бывшего однокурсника и брата Эли. Мы молчали, сидя друг напротив друга.

– Скажите, отец Бориска…

– Да, Эля?..

– Вы… давали обет безбрачия?

– Нет…

– Тогда… Можно я стану вашей матушкой? – совсем тихо спросила Эля и глянула призывно, опустив нежную ручку на мои пальцы: – Попадьей!

13. С небес на землю – автостопом
Глава, записанная со слов Эли

Ровно в семь часов утра в моей квартире на Марксистской улице раздался наглый и уверенный дверной звонок. Сразу же еще один… и еще. Я проснулась, но встать не захотела. Тогда звонок затрезвонил так часто и бесцеремонно, что я быстренько вскочила и, приготовив для посетителя ругательную тираду, открыла входную дверь.

На пороге меня ждал мальчишка лет десяти, светловолосый и зеленоглазый. Он был одет в форму почтальона и с почтовой сумкой на ремне.

– Тебе чего, мальчик? – спросила я и хлопнула глазами.

Я ожидала дурака из ЖЭКа, случайного алкаша, перепутавшего дверь, курьера с работы, в конце концов!.. Но не вырядившегося юнца.

– Почта Советского Союза! – бойко ответил мальчишка.

– Что за хреновина! – рявкнула я, не стараясь изображать благочестивую дуру и называя вещи своими именами. – Какая, к дьяволу, почта?..

– Ты что, ледя, не проснулась? – встревожился пацан. – Та самая почта, которая доставляет письма, журналы и пенсии!

Оказалось, что малолетний клоун грамматически правильно выговаривает слова. Например, слово «что» так и произносил – «что», через «ч».

– Будем считать, что розыгрыш удался, – покивала я грозно.

Почтальон порылся в сумке и подал запечатанный конверт.

– Вот. Заказное!

Поскольку я не реагировала, а если реагировала, то совсем не так, как хотел визитер, он добавил нервно:

– Эй, ледя, отпусти-ка дверную ручку и возьми письмо! Ты не одна вообще-то… мне еще сегодня в Уганду лететь. Автостопом, между прочим…

Я, поколебавшись, взяла письмо. Нахальный юнец подсунул мне ведомость и ручку:

– Распишись в получении.

Я насмешливо глянула на клоуна, будто не замечая его руки:

– Скажи-ка мне, кто именно тебя, маленького актера, нанял? И зачем?..

– Я что, похож на актера?.. – взбрыкнул вестник.

– Абсолютно! – заверила я.

– Это еще почему? – удивился гонец.

– Не знаю как в Уганде, но в России почтальонами работают люди, достигшие как минимум восемнадцати лет, – пояснила я, зевнув. Когда рассказываешь очевидные вещи, всегда тянет спать.

– В какой такой России?.. – открыл вестник недоуменный рот. – России нет, а есть Советский Союз. А?..

– Бэ! – усмехнулась я.

Мимо прошел полицейский – сосед с верхнего этажа.

– Доброе утро! – радушно кивнул он мне и удалился.

Гонец погладил грустным взглядом российский шеврон на кителе и пробормотал неохотно:

– Говорила мне Баба Яга, учи историю.

Он смущенно помял фуражку на голове и выдал:

– Признаю свой конфуз. Но это неважно. Тебе надо расписаться в получении и передать письмо парню, что дрыхнет в гостевой комнате.

Вестник вновь протянул ведомость и ручку. Тыкнул пальцем в бумагу.

Однако! Похоже, я тут совсем не при делах! Очень интересно! Я тотчас же расписалась, где было тыкнуто.

– Пока, ледя! – Мальчишка подмигнул мне, довольный. – Будешь у нас в деревне, захаживай. Ты симпотная!..

Он поправил сумку и заспешил вниз по лестнице.

Я закрыла дверь и обернулась. Моим глазам предстал отец Бориска, в семейных трусах и растерянный.

– Вы отдали прибор греха ему? – спросил священник без предисловий, кивнув на выход. – Как они выглядят – ангелы? Расскажите?..

14. Письмо Господа

Здорово, Борис. Объясняю. Последние десять лет за Московией присматривал один из моих сыновей, по имени Дьявол. Это его вотчина. Я не влезал, дабы не давить, пусть, думал, мальчик привыкает к самостоятельности.

Однажды всего за один день Я получил на него столько жалоб, сколько не получал за все годы. Это было в день 17 августа 1998 года от Рождества Христова[5]. После этого Мне и пришлось вникнуть в русскую жизнь. Тогда же Я понял, что теряю Московию. Я лишил Дьявола власти и Сам занялся разбором дров, что Мой сынок наломал. Я уже почти все сделал, когда повстречался с тобой. Незадолго до сего Я утерял апокриф. Прибор греха, иначе говоря. Встреча с тобой и потеря апокрифа – это две разные Случайности в одном и том же месте, никак друг с другом не связанные. Так получилось.

Непросто разыскать человека в златоглавом городе – даже для Меня. И вот пока Я вел твой розыск, ты видел грехи. Но. Я определил в тебе честного и правильного священника, а Я всегда горжусь такими людьми, благо их не столь и много. Мне понравились твои мысли и устремления во время просмотров греховных дел. И Я хочу лично с тобой пообщаться. Жди Меня в гости и приготовь кофе с сахаром.

Бог.

П. С. Баба, у которой ты ночевал, – хорошая баба.

15. Встреча с прошлым

Было 7 мая 2000 года[6]. Этот день стал началом новой эпохи в России. К патриарху мне попасть не удалось. Точней, и не желалось. Ведь пришло известие, что наш мэр сбежал за границу, испугавшись ареста, и все мои проблемы таким образом были решены. Однако проблемы меня уже и не касались. Я приехал домой и тут же был вызван к благочинному для поздравлений! Оказывается, церковное начальство возвело меня в ранг протоиерея и дало приход в храме Мартина Исповедника, в Москве, в самом центре города! А возвернувшись в Москву, я узнал, что этот храм – тот самый, что я наблюдал из окна гостиницы. Сама же гостиница… Ее престарелый владелец собрался и уехал (говорили, в монастырь), а отель завещал Эле! Как наиболее подающей надежды работнице, к которой он испытывал отцовские чувства. То есть свершилась череда чудес, всю полноту коих смогли оценить только я и бывшая портье. Через месяц мы обвенчались, а год спустя у нас родился сын. Эля вела гостиницу, а я служил в храме. Жизнь текла тихо-мирно и в абсолютной благодати.


Как только я набрал на компьютере слово «благодати», в кабинет вбежал Ярослав.

– Папа, я хочу мяса! – заявил малец, заглядывая мне в глаза.

– Потерпи, сынок. Пасха через четыре дня, – попросил я с улыбкой.

– Но я хочу сейчас!..

– Ярослав, не лезь к папе. Он работает, – строго одернула малыша моя жена Эля. Она появилась в дверях с полным подносом в руках.

– Уже заканчиваю, – отозвался я. – Литературный агент прислал электронное письмо. Завтра приедет, заберет готовый вариант рукописи. Наконец-то придумал название – «Апокриф».

– Хорошее название, – покивала Эля. – «Апокриф» – греческое слово, в переводе означает «тайный».

– Люди сочтут историю вымыслом. Но я бы сказал, что это мемуары.

Ярослав понял, что мясо не будет раньше, чем сказано, и разочарованно удалился.

– Ладно, пока… Вечером мы с Ванькой придем на службу.

Эля ловко сняла с подноса и поставила передо мной блюдце с медом, тарелку с сухариками, большую кружку чая. Промурлыкала:

– Твоему труду прочат статус бестселлера. Значит, много денег заработаем.

Она зашла сзади, обняла меня за шею. Я прижался к ее руке бородой и ответил мягко:

– Эля, я сел за книгу не ради заработка. Я желаю донести до людей знание о том, что Бог всеведущ и наблюдает за нами. За любым человеком, как бы высоко он ни поднялся!

– Не вижу между нами противоречий, – усмехнулась Эля.

– Я хочу, дабы человек, вбирающий чтиво, очищался посредством грязи! – выдал я страстно.

– Знаю, ты у меня самый умный и правильный, – согласилась Эля, поцеловала меня в щеку и выпрямилась. – Только, Бориска, людям наплевать на глубину. Им, главное, подать грязь, и чем ее больше, тем лучше!

– Если хотя бы один человек почувствует снизошедшую благодать, прочитав книгу, значит, автор трудился не зря, – изрек я и мечтательно улыбнулся.

– Растлится после чтения гораздо больше, чем один, – произнесла матушка. – И вот это точно. Работай, дорогой…

Она ушла.

– Любой добрый поступок можно извратить во зло, – сказал я ей вслед. – И наоборот.

Я потянулся. Попил чаю и пожевал сухариков с медом. Потом встал и через окно полюбовался на пятиглавую церковь. Храм Мартина Исповедника.

Господь действительно не вникал в дела Московии как минимум 10 лет. Для понимания этого не нужно даже Его признания. То, что сотворил дьявол в девяностые годы, не поддается разуму. Повальная нищета на фоне кучки жиреющих олигархов и их приспешников; дикий, бесконтрольный бандитизм; финансовые пирамиды, падение нравов…

Я воочию убедился, что пути Господни неисповедимы. Бог не желал проверять мою веру, внимать моим молитвам и составлять вместе со мной список смертных грехов. Ничего такого. Он просто-напросто апокриф потерял!

Я вернулся к столу с компьютером и склонился над клавиатурой. Быстренько соорудил заголовок: «Послесловие». Немного подумал и начертал первую строчку:

«К дому на пригорке подлетело синее легковое авто с московскими номерами!»

И же тут уловил боковым зрением, что кто-то вошел в кабинет. Этот «кто-то» оказался мужчиной высокого роста с проницательными очами, изящным жестким ртом и гладко выбритым подбородком. Во рту его тлела трубка.

– Меня зовут Бог, – сказал он с усмешкою. – И я приехал на беседу. Надеюсь, ты припас кофе с сахаром?.. Разговор будет долгим.


Послесловие

К дому на пригорке подлетело синее легковое авто с московскими номерами! Из-за руля прямо-таки выпрыгнул Бог. Оставив дверку открытой, а мотор включенным, он легко проскочил двор и крыльцо. Вбежал в библиотеку и, натужно кряхтя, отодвинул пустой стеллаж. Распахнул тюремную дверцу! На тюремной лавке лежал детский скелет, белый, как выпавший снег, и такой же неподвижный. Лицо было повернуто к окошечку под потолком. Лишь слабенькое подрагиванье плечевых костей выдавало наличие жизни.

– Сын, – негромко позвал Бог от порога.

Скелет чуть пошевелился, поворачивая истомленное чело к выходу.

– Сын, – повторил Бог. – Нельзя… без Дьявола – никак! Так сказал человек с чистым сердцем…

На лице сына дрогнул быстро наросший мускул, затем второй… Он заворочался на лавке, приподнимаясь.

Бог крикнул, да так, что задрожали стены:

– Поезжай в Москву, Дьявол! Так будет лучше… Наверняка.

Он кивнул и ушел прочь.

Сын сел на лавке, опираясь о нее слабыми, еле-еле обросшими плотью руками. Неуклюже встал. И, пошатываясь, направился к выходу.


Тёмная засада


О'Рэйн
Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко

На дне темной старой штольни некому было говорить Женьке, какой он дурак. Но он и сам прекрасно знал.

Сломанная нога пульсировала болью, ужас бил в голову красным набатом.

– Ду-рак, бу-бух, ду-рак, бу-бух.

Мама всегда говорила: «Если с тобой, Жека, что-нибудь случится, я ж не вынесу, будь поосторожнее!»

И руки заламывала, и брови поднимала трагически, как когда была Ларисой Огудаловой, а потом в нее стрелял из пистолета противный зализанный хмырь, и она падала и умирала под красивую музыку. Маленький Женька в первый раз заревел на весь зал – с него чего взять, а вот папа додумался четырехлетку в театр притащить. Занавес упал, скрыл лежащую маму, а Женька сопли глотал от ужаса, пошевелиться не мог, что ему шептали, не слышал.

Но уже через пару минут мама вышла кланяться, живая, смущенная, искала его глазами. Ей люди в зале хлопали, а к Женьке поворачивались и ободряюще улыбались. А хмырь в длинном пиджаке потом представился дядей Борей, дал подержать бутафорский пистолет и купил в буфете батончик «Марс». Шоколаду в нем было больше, чем Женьке обычно за целую неделю разрешалось, он слопал лакомство и тут же простил мужика. Тем более что мама ему все объяснила про ненастоящую смерть, притворное горе и судьбу актрисы.

Женька представил, как мама, закусив губы, сидит и ждет звонка. Все чаще набирает его номер. Потом начинает ходить по квартире, каждую минуту выглядывает в окно, и от волнения лицо у нее становится белым-белым, кроме грязно-розового шрама через щеку.

Женька застонал, немного поплакал. Покричал «Помогите!» и «Спасите!». Звук никуда не уходил, вяз в тоннах слежавшейся земли, в древних гранитных глыбах Батарейной горы. Даже корни деревьев не слышали. Да и кричал ли он или просто рот открывал? Не понять было, реальность плыла, прорастала черными пятнами.

Выпавший из кармана телефон вдруг завибрировал в двух шагах от него, осветил сломанную балку, земляной пол штольни в гранитном крошеве и оскаленный череп, покрытый клочьями бурых волос. Женька думал, что человеческие черепа более аккуратные, чистые, как в музее. Этот же был покрыт коричневыми потеками и буграми и лежал, присохший к груде тряпья.

Телефон погас. Женька от ужаса и боли неожиданно то ли отключился, то ли уснул. Он открутил время назад и шел из школы через лес не один, а с Илонкой из параллельного пятого «Б», и она опять рассказывала, как друг друга ее брата, черный археолог, нашел в лесу в Пальцево то, о чем все поисковики мечтают, годами копая между корней и обшаривая болота.

– Он типа лаз в склоне приметил, – говорила Илона, и ее карие глаза, подведенные зелеными тенями, блестели от возбуждения. – Там весной дерево старое упало, корнями полхолма выворотило. Залез и видит – кладка каменная. Пополз по ней с фонариком – неглубоко, ноги еще у входа были, когда он нишу в стене нашел, а там – горшочек чугунный засмоленный.

– Клад?! – ахнул Женька.

Конечно, это был клад. Больше сотни монет, серебряных, византийских. В баксах, наверное, тысяч пятьдесят. Или сто. Вот же повезло!

У Женьки аж сердце зашлось – ему-то надо было всего двадцать тысяч. Нет, можно и больше, конечно, но двадцать очень нужно маме на пластику, ожог убрать и глаз поправить.

Она бы вернулась в театр, снова носила бы красивую одежду, а не спортивные куртки с капюшонами. По ночам бы не плакала. Они бы вернулись в Питер. И все стало бы, как было до того, как семилетний Женька полез на новогодний стол за вазой с шоколадными конфетами, убранной от него подальше, и спихнул на елку открытую бутылку коньяку и свечку…

Воспоминание было таким обжигающим, что Женька снова очнулся в темноте, сквозь которую невидимо щерился череп предыдущего охотника за сокровищами, обнаружившего когда-то неприметный лаз в конце линии старинных укреплений на Батарейной горе. Его не нашли, и Женьку не найдут.

Но телефон ведь звонил! Мальчик потянулся, заорал, когда пришлось двинуть ногу. Зашипел, наткнувшись на череп. И вот, наконец, холодный гладкий пластик лег в дрожащую руку. Женька облизал губы, нажал на кнопку.

Связи не было. Глупо было надеяться, что сигнал пробьет тонны земли и камня. На экране высветилась напоминалка «ПОЗВОНИ РОДИТЕЛЮ» – отец установил, чтобы Женька не забывал ему звонить хотя бы раз в неделю, по четвергам. Говорил – скучает, и зря они с мамой уехали из Питера, к ним не наездишься, особенно когда молодая жена на сносях… Будет девчонка, Женьке на замену. Папа утешится быстро, будто и не было у него непутевого толстого сына, сплошного разочарования.

Женька еще немного порыдал от жалости к себе, но сквозь сладковатую детскую беспомощность пробивалось холодное, взрослое понимание, что мама-то не утешится, что ее горе будет глубоким и безвылазным, как эта штольня. И значит, надо попытаться что-то сделать, пока есть силы, пить хочется умеренно и боль можно терпеть.

Невелика заслуга – лечь тут и помереть, как этот, с черепом. Женька включил экран, осмотрел товарища по несчастью. Решил, что тот, наверное, шею сломал, когда падал. Нога-то – это еще ничего. Больно, конечно – Женька орал как резаный, но с третьей попытки удалось встать на четвереньки. Он посветил вокруг экраном – крошево булыжников, пара сломанных балок, в ширину метра два, а в длину надо проверить. Мальчик зажал телефон в зубах и, царапая руки, пополз через штольню. Противоположную стену нашел, сильно долбанувшись о нее лбом. Сел, посветил. И ахнул.

Стена была из светлого серебристого материала, очень плотного и холодного. Если б можно было сплавить серебро с мрамором, получилась бы именно такая штука.

В гладкую поверхность были врезаны контуры створок больших дверей, таких высоких, что слабый свет не дотягивался до их верха, рассеивался, тенями стекал вдоль глубоких линий. Женька потер лоб, измазав руку кровью – ссадина сильно кровила. Снова потрогал чудесную стену, оставив смазанный отпечаток. И вскрикнул от удивления – белый камень тут же впитал кровь, как и не было. В плотной тишине подземелья вдруг раздался треск, рокот камня, трущегося о камень. Створки дверей дрогнули, между ними возникла щель и начала расширяться, разрезая темноту полосой неяркого серого света. Мальчик отполз назад, наткнулся на что-то мягкое, податливое – ох, еще один мертвец? Оказалось – его собственный рюкзак.

Хорошо: там была бутылка сока и фрукты, мама ему всю неделю давала с собой по яблоку, а он не ел, покупал шоколадки в буфете. Плохо: остался бы рюкзак там, наверху, может быть, его бы нашли, а по нему и Женьку отыскали?

«История не знает сослагательного наклонения!» – говорил папа. Женька не без труда утешился этой глубокой мыслью и стал ждать, когда дверь полностью откроется. За нею клубилась светло-серая муть, как в парной бане. Потом сквозь нее шагнул коренастый, очень широкоплечий человек – виден был лишь силуэт. Остановился у порога.

– Ты готов? – спросил он хриплым, тихим голосом, которым, тем не менее, заполнил все пространство, как если бы певец Высоцкий очень устал, тихо спел песню, а кто-то потом на колонках звук выкрутил на полную мощность.

Конечно, Женьке сразу захотелось спросить «К чему готов?» или «А вы кто?», или состорожничать и сказать, что, наверное, не готов… пока еще. Но тут же представил, как человек после такого ответа закрывает двери и уходит, а он опять остается в темноте под горой с четырьмя яблоками, сломанной ногой и половиной телефонной зарядки.

– Я готов, – сказал Женька решительно. Пусть его только отсюда вытащат, а он потом разберется.

– Твоя служба нам продлится три года. – В голосе послышалась улыбка, словно человеку понравилось, как Женька ответил. – Для твоего мира за это время пройдет около трех дней, а для твоего тела – пара месяцев. Так соотносятся время и плоть между Мидгардом и Нидавеллиром. Когда твоя служба кончится, ты получишь награду. Еще раз спрошу – ты готов?

Женька подумал, что сильно ударился головой. Или вообще спит. Сейчас телефон заиграет «Прекрасное далеко» (друзьям он говорил, что на будильнике у него – «Гангем стайл») и надо будет вставать, собираться в школу, торопить маму, чтобы не смотрела полчаса в свой кофе, а то опять на работу опоздает.

Но он никогда не понимал героев, которые, сталкиваясь с магией или приключением, по полкниги отказывались верить и бродили по сюжету, бухтя: «Это сон, не может быть». Действовать нужно по ситуации. Сон так сон. Не сон – так тем более.

– Я готов, – сказал Женька. – А что мне нужно делать? И это… у меня не очень хорошо обычно получается. Но я буду стараться.

Человек шагнул ближе к двери, так что светящегося тумана между ними почти не осталось, и внезапно оказался не человеком. Голова у него была слишком большой и круглой, лицо заросло густой седой бородой до середины щек, мясистый нос выглядывал из зарослей, как рыжий кот из куста. Но самыми нечеловеческими были глаза – большие, выпуклые, золотистые, без белков. У Женьки раньше была любимая мягкая игрушка – толстый белек Ва-Вась с такими же огромными глазами из янтарного пластика.

Одет человек был в куртку и штаны из плотной темной ткани. У пояса висел длинный топорик, с одной стороны было лезвие, с другой – что-то вроде колотушки.

«Гном!» – мысленно ахнул Женька, и вопросы из него полетели, как горошины в игре «Цветы против зомби». Он даже про боль в ноге забыл.

– Вы – гном? Вы забираете меня в подземное королевство? В эту… Мэрию, как у хоббитов? И что, правда здесь всего три дня пройдет, а у вас три года? А побыстрее нельзя, а то моя мама совсем изведется? А что я у вас буду делать? Помогать в волшебной кузнице? Я могу, мне в прошлом году паяльник подарили. А работать много надо будет? А там все по-русски говорят? А вас как зовут?

Гном прикрыл огромные глаза тяжелыми веками.

– Ты желаешь знать все, дитя Мидгарда. Это хорошее качество. Мы говорим не на твоем языке, а на моем, из которого произрастают наречия вашего мира. Кроме венгерского, – добавил он, подумав. – Я – Нар из народа цвергов, которых вы называете гномами. Ты не будешь работать в кузнице…

Женька вздохнул.

– Ты будешь сидеть на Кристальном троне, – продолжил гном. – Твое отчаяние и решимость исказили структуру мироздания так, что перед тобою возникли врата Подземных королей. Твоя кровь их отворила. В третий раз я спрошу тебя, готов ли ты войти в Нидавеллир и начать свою службу?

– Я готов, – ошеломленно сказал Женька.

– Тогда войди в свое королевство. – Гном отступил на шаг назад и поклонился.

– Ногу больно очень. Вы мне не поможете? Пожалуйста?

– Это врата королей. В них может пройти только король.

Женька попробовал подняться, заорал, упал на четвереньки.

– Можно и так, – сказал гном мягко. – Чтобы попасть из одного места в другое, не обязательно идти величаво. Нужно просто двигаться, преодолевая расстояние и боль. И не останавливаться, пока не окажешься там, куда нужно попасть.

Женька продел руки в лямки рюкзака и пополз в свое царство.

Светящийся туман оказался плотным и холодным на ощупь, он расползался с хрустом, как сахарная вата. Женька все полз и полз, ничего не видя и не соображая от боли в ноге. Поверхность под руками и коленями сделалась ровной, стала клониться вниз все сильнее, скользить было страшно. Тело холодело. Когда он подумал, что больше не может двигаться, его подхватили крепкие руки, поставили, осторожно поддерживая, чтобы он не наступил на больную ногу.

Женька поморгал и увидел, что стоит на каменном возвышении в невероятно огромном зале, под руки его держат двое гномов с одинаковыми темными бородами. Перед ними стоит Нар, зал заполнен гномами, и сотни лучистых глаз смотрят на него с бородатых лиц.

– Начинаются годы короля, – сказал Нар негромко, и голос заполнил огромный зал, и сотни других голосов с ликованием подхватили его слова.


Женька открыл глаза в светлую пустоту. Взгляд было сфокусировать не на чем, это было странно и даже приятно, будто спать с открытыми глазами, грезить об удивительном.

Женька сел и встретился с янтарным взглядом Нара, сидевшего на каменной скамье рядом с его… мальчик огляделся – он сидел в прозрачном длинном саркофаге, заполненным светящимся туманом.

– Как гроб хрустальный из сказки, – медленно сказал Женька.

Улыбку Нара скрыла борода, но она проявилась в голосе.

– Это целительный короб Дарина, – кивнул он. – В нем – радостное для плоти время Асгарда. Мы собрали кость в твоей ноге, она начала срастаться. Но ты не можешь вечно лежать в безвременье и ждать. Хотя бывало и так…

Нар потянул рычаг у изголовья, и стенки «гроба» ушли вниз, туман впитался в темную блестящую плиту. Женька увидел, что на нем – одежда из плотной серой ткани, такая же, как на гноме, а нога до самого бедра как будто отлита из серебристого бетона. Он потрогал – и на ощупь бетон.

– Камень поверх кожи будет держать твой вес, – сказал Нар. – Пойдем, Безбородый король. Пора начать службу и назвать народу твое имя.

Нога была как бревно – тяжеленная и не гнулась. Внутри бревна сидела боль, глухая, глубокая. Женька пару раз охнул, волоча ногу, но Нар посмотрел на него странно, и мальчик сжал зубы, выпрямился и пошел ровнее, зажимая боль в тиски воли и монотонного счета (и рраз-дватри, рраз-дватри). Совсем скоро стало легче, и Женька увидел, что они идут то ли по узкой улице, то ли по очень широкому коридору. За высокими арками стен виднелись дома из разноцветного камня, очень красивые, с широкими входами без дверей и квадратными окнами. Пол был гладким, а потолка не было вовсе. В высоком зеленоватом небе скользили облака.

– Я думал, здесь нет неба, – удивился Женька.

– Везде есть небо, – сказал Нар. – Всем разумным существам нужно смотреть вверх. Мечтать о полете, о преодолении силы, которая нас держит внизу.

Женька вскрикнул от удивления – большое белое облако вдруг пришло в движение, помчалось через небо и набросилось на другое, поменьше и розоватое. Оно дернулось, попыталось ускользнуть, но белое уже обволакивало его, поглощало, забирало в себя.

– Небесная охота, – кивнул Нар. – Небо Нидавеллира – это внешняя оболочка Мидгарда. Ты видишь духов своего мира в их отдыхе и борьбе.

– Послушайте, а зачем вам царь? – решился Женька. – Ну, в смысле, я как царь? Человек. И ребенок. И еще и не из лучших.

– Почему ты не из лучших? – спросил Нар с интересом. – Объясни.

Женька подумал.

– Ну я не особенно умный, – сказал он. – Неусидчивый. Силы воли у меня мало, ничего делать толком не умею. Играть люблю и сладости. А надо учиться, запоминать все и полезную еду есть. Думаю только о себе, а из-за этого с другими людьми всякое плохое случается…

Он всхлипнул, задыхаясь. Гном остановился и положил ему на плечо тяжелую, очень горячую руку.

– Я слышу много чужих голосов в твоих словах, – сказал он. – И совсем не слышу твоего собственного. Но, думаю, ты его скоро найдешь. По завету Дарина, когда потомок Аска и Эмблы проходит границу миров, мы сажаем его на Кристальный трон. Вы вершите суд, говорите с нами, ведете нас в бой. Из ваших образов, как из осколков зеркала богов, мы собираем великую картину бытия. Ты решил, под каким именем будешь править народом цвергов?

Женька подумал о супергерое, которым иногда себя воображал. Джонсон, или Джон-Сон, умел летать, видел будущее во сне и не горел в огне из-за особых свойств кожи, полученных при падении в радиоактивное озеро в лесу под Выборгом.

– А двойное можно имя? – спросил он и сказал заветное.

– Джон-Сон, – кивнул гном. – Такого еще не было. Джон-Роланд был, он славно правил.

Они вошли в огромный зал без крыши. Под полом из прозрачного хрусталя неисчислимые звезды и сияющие вихри туманностей медленно кружились в бездонной черноте. Женька из созвездий знал только Большую Медведицу, но даже знай он звездное небо лучше, разобраться в этой бесконечности он бы не смог. Он задохнулся и упал бы на колени, если бы нога гнулась.

– Звезды не мигают, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Нет, – ответил Нар. – Мерцание звезд – это иллюзия неба Мидгарда. Пройди по звездному пути, Джон-Сон. Если кружится голова, смотри вверх.

В зеленом небе над ними танцевали, ластились друг к другу облачные духи. Сквозь боль и страшное одиночество крохотной песчинки в бесконечности мироздания Женька хромал к Кристальному трону, стоявшему далеко-далеко в конце зала. Двести сорок три шага спустя он дошел.

– Подземный король Джон-сон принял службу, – провозгласил Нар.

Женька полусел-полуупал на трон – высокое кресло из хрусталя, абсолютно гладкого, но бархатистого на ощупь и очень теплого.

Пол в зале помутнел, космос спрятался. Из арок в стенах толпами повалили гномы, они говорили возбужденно, радостно, басовито. У всех были бородатые лица, крупные носы, разноцветно-сияющие глаза.

– Сейчас начнешь решать накопившиеся споры, – сказал Нар.

– Я? – очень удивился Женька. – Я же ничего не знаю!

– Знать не нужно, – усмехнулся гном. – Слушай, пытайся понять. И говори, что кажется правильным.

– И будет по-моему?

– И будет по-твоему.

Цверги разошлись по залу, некоторые выстроились в очередь, остальные обступили трон, переговариваясь, смеясь, оглаживая бороды.

На площадку перед троном вышли два очень похожих цверга с рыжими бородами. Глаза у одного были темно-голубыми, а у другого – почти желтыми. Гномы поклонились, назвались Витом и Летом.

– В доме, подвале глубоком, – начал Вит, – мы старого эля высокую тунну нашли вместе с братом.

Второй цверг, кивая, подхватил.

– Тут же возник у нас спор – распечатать и выпить напиток? Нам на двоих его хватит на год или дольше. Или всех цвергов созвать на веселье хмельное? Меньше достанется нам, но умножится радость. Трудно решить, рассуди нас, Джон-Сон.

Женька сидел ни жив ни мертв, как будто его к доске отвечать вызвали, а он не только ответа не знает, а еще и вопроса не слышал и вообще, сейчас, кажется, громко пукнет.

– Это официальный королевский слог, – прошептал ему в ухо Нар. – Тебе не обязательно в ритм отвечать. И вообще думать можешь сколь угодно долго. Мы народ терпеливый.

И действительно, оба искателя Женькиной мудрости спокойно посматривали по сторонам, не выказывали никаких признаков нетерпения.

Женька задумался. Потом решил – буду вести себя, будто вот-вот проснусь, и что бы ни случилось, расхлебывать не придется.

– Радость делить хорошо, – сказал он, чувствуя себя магистром Йодой. – А в подвале вдвоем напиваться – не очень. Друзей созовите.

Цверги низко поклонились, пряча в бородах одинаковые улыбки, и молча отошли в толпу. На площадку вышел огромный гном – на голову выше окружающих и гораздо шире в плечах.

– Ночью глубокой я шел на прогулку однажды… – неожиданно тоненьким голосом начал он.

Женька посмотрел на очередь цвергов – сеанс ритмической поэзии, похоже, ожидался долгий. Сжав зубы, чтобы не застонать, подвинул ногу поудобнее. Глубоко вздохнул. И продолжил нести службу.


Королевские покои оказались едва ли больше однокомнатной квартиры, где Женька уже больше года спал на раскладном кресле, а мама – на диване. На мраморном столе стоял глиняный горшок, от которого вкусно пахло. Женька вдруг понял, насколько голоден.

– Что это? – спросил он, опустошая вторую миску. Ложек не было, суп надо было хлебать через край.

– Корни, – ответил гном. – Наши миры пересекаются так, что цверги могут брать лишь то, что скрыто под землей. И только в северной части вашего мира.

Женька вздохнул – какао-бобы явно не росли под землей на Севере, а значит – три года без шоколада. Он угостил Нара яблоком, тот поблагодарил и, прежде чем откусить, долго вдыхал его запах.

– Свет Мидгарда заперт под кожей этих плодов, – сказал он. – Много столетий назад у нас была королева, которая, себе на беду, очень любила яблоки… Ложись спать, Джон-Сон. Ты выглядишь усталым.

Женька с сомнением посмотрел на каменное ложе, которое, впрочем, с готовностью приняло форму его тела, когда он лег.

– Как может камень быть мягким? – спросил он.

– Камень – плоть Нидавеллира, – улыбнулся Нар. – Плоть щедра.


Женька спал как убитый, а когда проснулся, за столом сидели два почти одинаковых темнобородых гнома, те самые, что подняли его с колен, когда он выбрался из штольни. Они пили из больших глиняных кружек. Женька сел и понял, что нога болит уже меньше.

– Доброе утро, – сказал он.

Цверги повернулись и посмотрели на него одинаковыми темно-зелеными глазами. У одного из них не хватало куска ноздри и нос был весь в шрамах.

– Приветствуем короля, – сказали они хором. – Когда ты будешь готов вести нас в поход?

– Эммм… – Женька не нашелся, что ответить.

Пока он думал, в комнату вошел Нар.

– Аустри, Вестри, – сказал он. – Традиции требуют обсуждения походов и планов, когда король сидит на троне, а не спит в своих покоях.

– У нас все меньше времени, – сказал гном с рваным носом. – Коренница умирает. Если не напоить ее сияющей кровью, мы обречены.

– Нас слишком мало, – покачал головой Нар. – Выступив в поход, мы можем не вернуться. Коренница умрет, а оставшихся цвергов будет до самого конца терзать отчаяние и горе о погибших братьях. Вестри, ты согласен со мной или с братом?

– Пусть решает король, – сказал Вестри и отпил из кружки. – У нас теперь есть король.

– Расскажите мне, – попросил Женька, подсаживаясь к столу и, сжав зубы, задвигая под него свою ногу-бревно. – Только не в стихах, пожалуйста.


У цвергов не было женщин.

– Мы знаем, как продолжают себя народы Мидгарда, – поморщился Аустри, и его разрубленная ноздря на секунду разошлась. – Мужчину и женщину создали их, Аска и Эмблу. Вы коротко живете, но любой мужчина, растящий бороду, может продолжить род с любой женщиной, роняющей кровь…

Коренница была живой пещерой, в которую входил готовый к таинству, уставший от груза жизни цверг. Там его воспоминания сливались с жизнями предков, а тело разделялось на двух, реже трех новых цвергов – юных, почти безбородых, имеющих лишь изначальные черты прежней личности.

– Познавая и взрослея, они вливаются в свой народ, – сказал Вестри. – Они впитывают опыт и черты тех, кто был до них, выбирая их по внутреннему наитию и потребностям своей новой души. Иногда они становятся такими же, как были. – Он посмотрел на брата. – Иногда – совсем другими.

– Но тот, кто вошел в пещеру – он же, получается, умирает? – медленно сказал Женька. – Его больше нет?

– Вы делаете людей из людей, – вздохнул Нар. – Коренница делает цвергов из цвергов. Народ растет, народ живет. Плоть создается из плоти, жизнь – из жизни.

Он налил из кувшина в кружку темной пенистой жидкости. Комната наполнилась запахом имбиря.

«Интересно, – подумал Женька, – не тот ли это старый эль, что нашли Вит и Лет?»

– Коренница больна, – сказал Аустри. – Год назад в нее вошел старый Яри – у нас были сомнения, но ждать дольше было нельзя, его усталость делалась все сильнее. Сыны Яри не вышли из пещеры. Не разделенные до конца, несформированные, они вросли в Коренницу и кричали страшно…

Он коснулся своего топора и мрачно посмотрел на Нара. Тот тоже потрогал топор и залпом выпил стоявшую перед ним кружку.

– Если напоить Коренницу сияющей кровью йотуна – ледяного великана – у нас появится будущее. Но чтобы добыть ее, предстоит рискнуть настоящим – мы не знаем, сколькими жизнями придется заплатить. Этот выбор предстоит сделать тебе, король Джон-Сон. Если ты выберешь поход, то сам нас в него поведешь. Но можно немного подождать, пока заживет твоя нога.

Женька почувствовал облегчение – не нужно решать прямо сейчас.

– А можно мне того, что вы пьете? – попросил он.

Гномы расхохотались, Вестри подвинул ему кружку и дружески хлопнул по плечу.

Женька отхлебнул. На вкус было – как квас.


Коренница оказалась похожей на огромное полое мраморное яблоко, гладкой, теплой на ощупь. Внутрь он заходить побоялся – вдруг она его тут же начнет… переваривать и приращивать.

– Не бойся, Джон-Сон, – сказал Нар. – Коренница понимает. Она – центр нашего мира, видишь, как он нее расходятся корни? Они пронизывают Нидавеллир и знают в нем всех существ.

Женька положил руки на теплый камень у входа и ощутил такую радость и спокойствие, какие знал только совсем маленьким, сидя у мамы на руках. Спираль воспоминаний начала раскручиваться, наполняя его горячим чувством, и только когда оно взорвалось в нем миллионом воздушных шаров, он понял, что это – любовь. Мама легко поднимала его и подносила к большой теплой груди, и ничего, кроме мамы, любви и молока, в мире не было. Мама лежала с ним, когда он болел, и пела ему «Прекрасное далеко» в горячечной темноте, и сжимала его пухлую руку своими гладкими прохладными пальцами. Мама смеялась и бежала за ним по гальке черноморского прибоя, а за нею бежал папа и рычал, как медведь, и тоже смеялся. Сквозь брызги Женька видел и другие события, происходившие не с ним, но столь же важные и полные сильных чувств. Молодой цверг выходил из темноты в свет рука об руку с другим, незнакомым, но таким же, как он, и тысячи братьев приветствовали его, и волна радости вставала за волной. Кто-то смотрел на звезды в ночном небе – Женька не мог понять, он или не он, – и душа его переполнялась восторгом и благоговением.

– Ее нужно спасти! – воскликнул он горячо. Потому что почувствовал в Кореннице глубокий надлом, болезнь, которая лежала на ее сути, как безобразный, стягивающий кожу ожог на прекрасном мамином лице, проникая все глубже, мучая и искажая то, чем она была. – Как можно скорее, любой ценой. Нужно идти в поход.

– Цена велика, – вздохнул Нар. – Вернутся не все. И цверги не любят убивать.

– Кого убивать? – не понял Женька.

– Кореннице нужна кровь, – сказал Нар. – Кровь ледяного великана. Есть лишь один способ забрать у кого-то кровь.

Он положил короткопалую сильную руку на топор у своего пояса, и Женька задрожал.


Машины цвергов работали день и ночь, пробивая проход между мирами. Сломанная Женькина нога срасталась медленно и все же каждый день болела чуть-чуть меньше.

Он нес свою службу на Кристальном троне – выслушивал споры, отвечал на вопросы, говорил стихами. Часто цверги просили его почитать «с таблички», и Женька читал вслух книжки, которые мама в свое время закачала ему на телефон в надежде, что он будет приобщаться к мировому литературному наследию, а не играть в «майнкрафт» и птичек. Цверги слушали зачарованно – они очень любили истории.

Телефон волшебным образом не разряжался, так и оставался на половине зарядки – Нар сказал, что в Нидавеллире силы, рождаемые земными металлами, не могут иссякнуть.

– Йотуны – изначальные существа, – говорил Нар. – Космическая энергия в Йотунхейме проявляет себя их плотью. Они, как вы, – мужчины и женщины. Мы и они не умеем общаться – они не произносят слов, а поют звуки, а цверги к музыке не способны. Но у нас с ними старая вражда. В бою они сильны и яростны – много столетий назад король Уле водил нас в поход за сияющей кровью – тогда нас было гораздо больше, и Коренницы было две… Вернулся лишь один цверг из пяти, а Уле был тяжело ранен, и короб Дарина не смог его исцелить…

– Король может здесь умереть? – спросил Женька. Такая мысль не приходила ему в голову.

– Любой может умереть, – сказал Нар. – Все умирает. Хоть и не навсегда. Пойдем, Джон-Сон, я покажу тебе оружейную палату цвергов. И стойла скрукетроллов.

Женька стоял у высокого каменного зеркала, облаченный в легкий доспех из красного металла. Он смотрел в свои глаза и не узнавал. Это был не он, это был подземный король Джон-Сон – худой, решительный, повзрослевший, с ногой, залитой в серебро, и с топором на поясе. Он потрогал лезвие, представляя, как вонзает его в ногу великана, и оттуда фонтаном бьет светящаяся кровь.

– Кто ты? – спросил он свое отражение. – И где же тогда я?

Джон-Сон не ответил, только сощурился.


Двести сорок цвергов вошли во врата между мирами. Туман за воротами был таким же, как Женька помнил, – плотным и хрустким. Когда он рассеялся, перед ними был другой мир – под огненно-красным небом лежала иссиня-черная холмистая земля. Было очень холодно, и воздух пах электричеством, как после грозы.

Цверги ехали по трое на платформах, закрепленных на спинах скрукетроллов – мокриц размером с маршрутку. У них были мощные зазубренные жвала, по десять коротких ног и по три пары красных глаз, умных и недобрых. Женька очень волновался, что упадет с платформы и ему придется в них взглянуть вблизи.

– Они не жрут без команды, – успокаивающе сказал Аустри. Король с советниками ехали впереди остальных, с Женькой были чернобородые братья и седобородый Нар. – Хотя если команды «не жрать!» нет, то могут попробовать…

Он задумчиво потрогал свой разорванный нос. Женька покрепче уцепился за борт платформы.


Через несколько часов пути они увидели первого великана.

Вестри махнул рукой, и отряд остановился.

– Повезло, – сказал Нар. – Это ребенок. Битва будет быстрой. Наполним тунну и уйдем побыстрее.

Женька оглянулся на тунну – большую бочку червленого серебра.

Потом на великана.

Она танцевала между холмов – гибкая, светлая, высотой с двухэтажный дом. Сложена она была совсем как человек, а одежды на ней не было.

– Одежды они не носят, – эхом Женькиных мыслей тихо сказал Нар. – Им не бывает холодно, а стыда, как у вас, в них не заложено.

– Вы собираетесь на нее напасть? – с ужасом спросил Женька. – Броситься с топорами?

– Мы не убиваем без нужды, Джон-Сон. Не как вы. И ты сам видел, насколько велика наша нужда. Ты сам отдал приказ выступать в этот поход. Веспри, командуй построением.

Гномы начали спешиваться. Женька смотрел на прекрасную девочку-великана. Она танцевала, и мир звенел мелодией, неслышной, но видимой в ее движениях, и в ней была такая сила и такая красота, что Женька понял – никакая нужда на свете не может оправдать того, что они сейчас собираются сделать.

– Стойте! – крикнул он. – Я запрещаю!

Он обернулся – и встретил угрюмые взгляды сотен цвергов, уже стоявших в боевом построении, с топорами наизготовку.

– Весь наш мир, Джон-Сон. Весь наш народ, его мудрость и опыт. Неужели они не стоят одной жертвы? – медленно спросил Нар. – Их народ тоже убивал наш.

– Но не она же, – сказал Женька. – Она невинная. Она ребенок.

– Они сильнее, – сказал Вестри. – У них преимущество. С нею у нас куда больше шансов получить то, что нам надо.

– Ты читал нам истории своего мира, Джон-Сон, – подключился Аустри. – Хорошо героям, когда их выбор – между добром и злом. А если выбор – между злом и злом, между смертью и смертью? Вспомни Коренницу, король. Она умрет. И весь наш народ – с нею.

Женька подумал о Кореннице. И о маме. И о танцующей девочке. И о сестренке, которая у него должна была родиться. Смог бы он пожертвовать ею ради мамы?

– Нет, – сказал он. – Если так, то поворачиваем обратно.

– Мы не отпустим тебя в Мидгард, король, – зло сказал Вестри, и его борода затряслась. – Ты будешь сидеть на Кристальном троне всю свою жизнь – долгие столетия. Служить цвергам и смотреть, как мы умираем, не продолжаясь. Отойди и дай нам взять то, что нам надо.

– Нет, – сказал Женька, и тут девочка заметила их. Она подняла голову и пропела тревожную ноту, снова и снова.

– Ну вот, Джон-Сон, – вздохнул Нар. – Ты хотел справедливой битвы? Сейчас ты ее увидишь.

Земля задрожала, и из-за холма выбежал другой великан – шире, мощнее, на две головы выше девочки. Увидев цвергов с топорами наперевес, он запел тревожно, зло.

– Рубите ему связки на ногах, – крикнул Астри. – Если он упадет – у нас будет шанс. Вперед!

Гномы побежали лавиной, как крысы на кота. Женька, хромая, бежал позади, тянул за собою тяжеленную ногу. Великан отодвинул девочку подальше, присел перед нею, сжав кулаки над самой землей.

«Может, это его дочка, – подумал Женька. – Или сестра. Или просто они все друг друга защищают».

Великан разбросал руками первую волну цвергов, но их было много, они рассредоточились и забегали со всех сторон. Он закричал, когда сразу несколько топоров ударили его по ногам. Сильно пнул рыжебородого цверга – тот полетел, вопя, ударился о камень и сполз на черную землю. На топорах гномов, на камнях вокруг, на коже великана светились мягким голубым цветом капли его крови. Великан схватил сразу двух гномов, стукнул их друг о друга и отшвырнул. В одном из них Женька с ужасом узнал Нара. Тот упал неподалеку, мальчик бросился к нему. Голова Нара была неестественно вывернута, он дышал с трудом, в огромных янтарных глазах стояли слезы.

– Теперь справедливо, Джон-Сон? – просипел он. – Теперь количество зла для тебя приемлемо?

Девочка набрала камней и стала бросать их в цвергов. Как в замедленной съемке, Женька сначала увидел, а потом уже почувствовал, как булыжник размером с мяч ударяет его в бедро, как идет трещинами каменная оболочка его ноги, как страшная сила толкает его назад, опрокидывает на спину и мир взрывается ярко-белой, раскаленной болью.


– Стойте! – протолкнул Женька сквозь стиснутое горло. – Стойте! Назад!

Подниматься было трудно, как толкать в гору огромную тяжесть. Но он поднялся, поморгал, и когда зрение вернулось, то увидел, что цверги послушались, остановились, отступили. Великаны тоже замерли – взрослый зажимал рукой рану на ноге. В мякоти руки торчал глубоко засевший топор.

«Они не разговаривают, – сказал Нар. – Они поют».

Снимая и бросая на землю доспехи, король Джон-Сон хромал к великанам.

Остановился прямо перед ними. Ледяной ветер Йотунхейма взъерошил его волосы. Сквозь боль дышать было трудно. Но он набрал в грудь воздуха, как можно больше.

– Слышу голос из прекрасного далека, – запел Женька, изо всех сил напрягая связки. – Голос утренний, в серебряной росе…

Великаны смотрели на него, склонив головы.

Женька пел песню – старую, детскую, любви к которой стеснялся, но сейчас, в минуту отчаяния, она была единственным, что пришло ему в голову. Он пел и думал о родителях, о своей сестренке, которая должна была вот-вот родиться в том мире, где толстый мальчик метался между мамой и папой после развода и никак не мог определиться, кого и как любить. Думал о своих цвергах – об их ярких глазах, когда он читал им истории, их стихах и низком смехе, их древних корнях и безнадежной тоске, и о Кореннице, которая чувствовала тебя всего и принимала, понимала и любила. О ее неизбежной смерти, о том, что когда-нибудь все умрут, погаснет солнце, из мира вытечет кровь и пространство и время сожмутся в безумной плотности точку, семя нового Игдрасиля.

Женька пел песню, на которую у него никогда не хватало голоса, мучительно выдирая звуки из своего стиснутого горла, и цверги вокруг него плакали.

Девочка-великан положила руку на плечо взрослого. Он поднялся и, тоже хромая, пошел к гномам. Наклонился над тунной, протянул над нею руку и, вскрикнув, выдернул засевший топор. В бочку полилась голубая сияющая кровь – каплями, потом струйкой. Девочка улыбнулась Женьке. Не допев до конца, он почувствовал, как в до предела напряженном горле что-то захрипело и надорвалось. Он качнулся на разбитой ноге и без памяти упал на черную ледяную землю Йотунхейма.


– Спи, Джон-Сон, – говорил Вестри, сидя рядом с ним на платформе, мерно покачивающейся от движения скрукетролла. – Отдыхай. Ты хорошо послужил нашему народу.

Женька хотел спросить про Нара, но не смог – звуки не произносились, будто нечем было. Он повернул голову и увидел, что Нар лежит рядом, голова его все так же вывернута, но он жив – веки поднялись над янтарными глазами и снова опустились.

Тогда и Женька закрыл глаза.

– Спи, Безбородый король, – сказал Вестри. – Спи.


– Мы отпускаем тебя, – сказал Аустри, когда Женька проснулся в своих покоях, ставших такими привычными за последние месяцы. На нем была его старая школьная форма. – Твоя служба окончена. Но прежде чем я отведу тебя к вратам, позволь показать тебе то, чего ты еще не видел, Джон-Сон.

В комнату вошел Вестри и поклонился Женьке. Братья взяли его руки, закинули себе на плечи, помогая идти. Выходило не слишком величаво, но довольно быстро.

– Чертог подземных королей, – сказал Аустри, когда они вошли в огромный зал, заполненный сотнями серебряных статуй. Девочки и мальчики в одеждах всех эпох улыбались, хмурились, смотрели строго.

– Когда служба короля кончается, мы отливаем статую, – сказал Вестри. – Касаясь ее, король оставляет нам свой отпечаток. Вы уходите в свой мир, но новые цверги, выходя из Коренницы, проходят по чертогу и разговаривают с вами. Пройди и ты. Ты можешь стоять?

Шатко, но Женька мог. Любопытство было сильнее боли. Он дотронулся до серебряного плеча худенького вихрастого мальчика и задрожал – образы заполнили его, чужие воспоминания, обрывки мыслей и карусель лиц.

Ферма под Дрезденом, злая толстая гусыня Альбертина, болезнь брата, любимая заводная машинка, которую он подсовывает под его холодную маленькую руку в гробу. Вишни. Он сидит на дереве и ест сладкие вишни, сок наполняет рот.

– Пора в школу, Гюнтер, – кричит мама.

В церкви, через ряд, – красивая девочка с тяжелой светлой косой. Она притворяется, что смотрит в молитвенник, но на самом деле смотрит на него.

– Псалом восьмой, – говорит священник.

Девочка улыбается. Гитлер говорит по радио, захлебываясь своей правотой. Война, новые порядки, папа хмурится: «Нас это не касается, мы – от земли». Американские бомбардировщики в высоком голубом небе, взрывы, старая кладовая под холмом, и мама кричит «забирайся поглубже». И удар, и тишина.

Женька отдернул руку, тяжело дыша. Шагнул дальше.

Двенадцатилетняя Хавронья, провалившаяся в старый колодец, о котором никто в деревне и не помнил, – дедушкины сказки, щенки псицы Марки, отец прячет в бороде улыбку, огромная поляна лисичек, нужно две корзинки, мама дает поносить спеленутого братика, тесто на пирожки поднимается, лезет из кадки, как живое…

Десятилетний Джон-Роланд, заблудившийся в меловых пещерах Малвернских холмов – мамина мягкая рука на его волосах, няня поет старую африканскую песню, с красного цветка на руку прыгает огромный черный паук, бумага подарка рвется, открывая обложку книжки про индейцев, мама не поднимается с постели третий день, мальчишки зовут купаться на речку, учитель в школе бьет линейкой по пальцам, старый дуб шелестит, будто говорит с ним…

– Мы помним всех, – тихо сказал Аустри. – Они все с нами. Коснись своего отпечатка, Джон-Сон. Останься, уходя.

Женька повернулся и оказался лицом к собственному серебряному лицу. Он положил руку на плечо своей статуи. Что он мог в ней отпечатать?

Он едет на шее у папы, хватается за его уши, папа ойкает, смеется. Мама сидит у зеркала в костюме Гвиневеры, ее синяя, как вечернее небо, юбка расшита бусинками, Женька учится считать, водя по ним пальцем. Вкус шоколада во рту – такой сложный, прекрасный, глубокий, как счастье. Елка горит, полыхает жаром, все вокруг кричат, елочные игрушки лопаются с трескучим звоном, ему страшно, мама бросается к нему сквозь язык пламени. Слезы, смех, страх, крики, книги, восторг, тоска – Женька шевелил губами, не в силах произнести ни звука. По щекам катились слезы.

Он обернулся, и оба цверга низко поклонились ему.

– Подземный король Джон-Сон закончил службу, – сказали они хором.


Женька лежал в штольне и смотрел в темноту, туда, где когда-то увидел вырезанные в гладком камне ворота. Под головой у него был рюкзак. Света не было – на прощание он оставил цвергам телефон, пусть играют, он знал, что многие пристрастились. Идти обратно оказалось очень холодно – туман лип к телу, высасывал живое тепло, нога ломила, как больной зуб.

Но он дошел, врата закрылись, он упал на острые камни. Его дыхание ускорилось, сердце билось часто-часто, в глазах темнело. Аустри сказал, что так будет – телу нужно заново привыкнуть ко времени Мидгарда.

Уже через несколько минут Женьке стало казаться, что все произошедшее было сном, фильмом, который показал ему сломанный отчаянием разум. Что не было ни цвергов, ни великанов, ни космоса под ногами, ни огромных мокриц с острыми жвалами. Он попробовал что-нибудь сказать вслух, но горло не слушалось.

Сверху донесся звук – кто-то кричал в шахту. Женька не мог ответить. Он ждал. Долгое время ничего не происходило, а потом сверху донеслись шуршание, скрежет, голоса. Кто-то спускался в штольню на спасательном тросе. Позвал его. Включил фонарь и Женька увидел свет – яркий, безжалостный, прекрасный.

– Он здесь! Живой! – ликующе закричал человек кому-то наверху. Женька помахал ему рукой.


Наверху было темно, моросил дождь, пахло грибами, землей, жизнью. В свете прожектора стояли люди – мама, папа со своей новой женой Олей, МЧС-ники, почему-то дядя Боря из театра.

Когда Женьку вытащили, мама страшно закричала и бросилась к нему, но тут его нечаянно приложили о камень сломанной ногой, и он отключился.

Очнулся в больнице – понятно было по запаху. Ничего не болело, но тело было онемевшее, чужое. В обеих руках стояли капельницы, а по разные стороны кровати сидели мама и дядя Борис. Он протягивал к ней руку, как тогда, когда был Карандышевым, только без пистолета.

– Всю душу ты мне измотала, Маша! – сказал он. – Измучила! Я тебя люблю все эти годы, кругами хожу, а ты бы мне и не позвонила, если бы не беда с Женькой. Почему мы не можем быть вместе? Почему ты не даешь мне о вас позаботиться?

– Я не хочу быть твоим благотворительным проектом! – прошептала в ответ мама, прижимая руку к изуродованной щеке. – И если ты принимаешь жалость за любовь, то я…

Дядя Боря потянулся, отнял ее руку от щеки и прижал к своим губам.

«Актеры!» – подумал Женька и крепко уснул.


Когда он проснулся, мама была одна. Она сидела в кресле с ногами, обняв колени. В руках у нее была Женькина старая игрушка, белёк Ва-Вась. Она плакала и рассеянно вытирала им слезы.

На этот раз она заметила, что Женька открыл глаза, бросилась к нему, гладила его по лицу, по рукам, по голове, оторваться не могла.

– Как же ты нас напугал, Жека, – говорила она. – Нет-нет, не пытайся говорить, у тебя связки сорваны. Слава богу, слава богу, сыночек. Мы совсем в других местах искали, но тут проходил какой-то странный коротышка в халате и в темных очках, сказал, что видел, как мальчик шел вдоль рва в лес, туда, где шахта когда-то была. У меня сразу будто в голове щелкнуло. Нога срастется, ничего, на физио походим, скоро будешь бегать, как раньше. А час назад у тебя сестра родилась, здесь же, в этой больнице – твой папа с тетей Олей приехали помогать тебя искать, и тут…

Через полчаса в палату зашел дядя Борис. В руках у него была упаковка шоколадных батончиков.

– Вот, – сказал он. – Я же помню, что ты любишь. Ты как, Женя? Молодцом?

Женька кивнул. Молодцом.

Дядя Боря сказал, что отвезет маму домой, поспать, а то она сейчас тут свалится. Мама поотнекивалась, но Женька махнул рукой – иди! – и она позволила себя увести. Она тревожно оглядывалась на Женьку, но дядя Боря ей сказал что-то успокаивающее и показал Женьке большой палец.

Женька поднял свой в ответ.


На тумбочке стоял его рюкзак – как новенький, не порвался и даже почти не испачкался. Женька потянулся достать блокнот и ручку и ахнул: карман был забит монетами – золотыми, серебряными, медными, с разными лицами и значками, с неровными краями, некоторые – с пробитыми дырками.

Цверги наградили его за службу.

Женька посмотрел в выпуклые глаза своего Ва-Вася и подумал о Наре.

Он представил, как молодые цверги с янтарными глазами выходят из ожившей Коренницы и идут по чертогу королей, вглядываясь в серебряные лица и дотрагиваясь до сияющего металла. Оба останавливаются перед Женькиной статуей, поднимают к ней руки и улыбаются.

Женька видел это так ясно, будто действительно какой-то своей частью навсегда остался стоять в подгорном зале Нидавеллира и улыбаться им в ответ.


Татьяна Романова
Вольденская пустошь

1

Мистер Уиллиг оказался ровно таким, как Эван его представлял: рослым стариканом с колючим взглядом из-под кустистых бровей. А вот железнодорожной станции удалось превзойти худшие ожидания. Собственно, это и станцией назвать было нельзя – скользкая, перепачканная сажей дощатая платформа, от которой тянулась в поля расхлябанная колея дороги.

– Господин доктор, надо полагать? – Уиллиг протянул Эвану руку в грязноватой перчатке. – Честно сказать, не очень-то вы тут нужны. Но раз уж приехали, добро пожаловать.

Он развернулся и, чуть прихрамывая, направился к старой двуколке, запряженной парой гнедых. Эван уныло побрел за ним, поскальзываясь на заледенелых досках и щурясь от яркого мартовского солнца.

– …Тут, значит, в чем дело. – Уиллиг тронул поводья, и лошади уныло потрусили по мерзлой дороге. – В прошлом году наша управа, не пойми с чего, расстаралась и отгрохала больницу на сорок мест – вот ту самую, в которую вам назначение дали. Больница-то хорошая, спору нет. Только вот, коллега, с практикой тут совсем беда.

Ну, может, прежнего Эвана это бы и огорчило, а Эван нынешний только плечами пожал. Все равно жизнь кончена.

– Из Вольдена сюда добираться неудобно, у шахтеров в поселке своя клиника, а деревенских к нам с вами на аркане не затащишь, – продолжал Уиллиг. – Терпят до последнего, лечатся травками да заговорами, а к нам добираются, только когда… – он размашисто перекрестился. – Да вот хотя бы девчушка эта со швейной фабрики, Карен Гилкрист. Пришла позавчера – мол, все отлично, жалоб нет, только родинка на спине беспокоит. Угадаете, что там была за родинка?

– Меланома?

– И здоровущая, дрянь, – Уиллиг вздохнул. – Такую режь не режь – все уже, ничего не поделаешь. А дуреха эта спрашивает, можно ли, мол, такую мазь выписать, чтоб все поскорее зажило, а то у нее свадьба. Я ей говорю – деточка, да тебе месяц остался! А она смотрит и улыбается. Не понимает. И вот что мне с ней делать? Хорошо хоть, мистер Бойд помог, забрал ее в городской хоспис.

– Что за мистер Бойд? – рассеянно спросил Эван.

– Так вы же вроде сами из Вольдена. Неужели о Бойде не слышали? – удивился Уиллиг. – Хороший человек, благотворительностью занимается. Газету выпускает, у него своя типография в городе. На должность мэра уже черт знает сколько раз свою кандидатуру выставлял, но все без толку.

– Почему?

– Бойд парней из Альянса сильно не любит. В газетке своей постоянно по ним прохаживается. А у нас – да вы сами, небось, знаете – каждый второй за автономию. Террористы – выродки, конечно, но так-то, если посмотреть, – присосалась к нам Империя, как слепень. Люди в шахтах по шестнадцать часов работают, света белого не видят, а денежки все на континент утекают…

Эван скривился, как от зубной боли. Сепаратисты – и все, что с ними связано, – были последней темой на свете, на которую он хотел бы беседовать.

Главное, еще месяц назад все было хорошо! Отгремели выпускные экзамены. Ректор медицинского колледжа подписал Эвану назначение в новую больницу в пригороде («Отличное начало карьеры, – говорил он. – Обширная практика. И жилье предоставляется»). В ящике секретера лежало обручальное кольцо для лучшей девушки на свете. Будущее казалось простым и безоблачным – пока Ида не призналась, что полюбила другого.

– Понимаешь, Эван, Льялл способен на поступок, – сбивчиво объясняла она. – У него есть цель. А ты – хороший, славный, но…

Да нечего тут было понимать. Льялл (черт знает, как там его на самом деле зовут) выпускает подпольную газету «Солнце Свободы», разъезжает по всей стране по таинственным делам Альянса, носит красный шейный платок, – орел, в общем. Куда до него врачишке из провинциального городка. Ну шейный платок, положим, можно было бы купить – так не в нем же дело!

Нечуткий Уиллиг продолжал вещать о тонкостях местной политики. По обеим сторонам разбитой дороги тянулась унылая пустошь – глазу не за что зацепиться. Больница стояла на отшибе. Красивая, новая – и бесполезная.

– Тут мы и обитаем. – Уиллиг указал на пристройку, притулившуюся к глухой стене больницы. – Моя Мод вам комнатку приготовит, в тесноте, да не в обиде. Конечно, можно и в городе жилье снять, но замаетесь добираться. А тут десять метров прошел – и ты на работе.

– А в том доме кто живет? – Эван указал направо. Там, в стороне от дороги, темнела крыша двухэтажной усадьбы.

– Никто. Как умер последний из Рейнольдсов, так дом и стоит пустой.

– Ну так, может, я туда вселюсь? – робко предложил Эван. – Чтобы вас не стеснять?

– Нет, – сквозь зубы процедил Уиллиг. – Плохое место.

И ни на какие вопросы больше не отвечал.

2

За ужином говорили в основном о новой железной дороге от Вольдена до столицы. Точнее, говорила Мод, жена Уиллига, – молодая, рыжеволосая и невероятно жизнерадостная. Восхищалась железнодорожным мостом через реку Блай – такой, мол, красивый, тонкий, как паутинка, – жалела, что охранники никого не подпускают посмотреть на него поближе. Раз десять повторила, что в воскресенье она уж точно пойдет на новый вокзал посмотреть на отправление первого поезда. Эван рассеянно поддакивал, не забывая подливать в стакан дрянненький бренди.

Ночью Эван долго пытался уснуть, ворочаясь на продавленном диване. В комнате было душно. С пыльных портретов хмуро таращились предки четы Уиллигов, где-то в бесприютной темени на просторах пустоши тоскливо выла собака.

Мод и Уиллиг шептались о чем-то за тонкой стенкой. Потом заскрипели пружинами кровати. Клопы им, что ли, покоя не дают, – раздраженно подумал было Эван – и покраснел. Господи, стыдно-то как!

Он кашлянул, давая понять, что не спит. Кашлянул громче. Какое там.

Эван торопливо сунул ноги в разношенные штиблеты, сорвал с гвоздя пальто. Оставаться здесь, через стенку от чужой радости, было просто невыносимо.

Снаружи было холодно. И хорошо. На небе сверкали звезды, каких не увидишь в городе – яркие и неправдоподобно крупные. Хрустела под ногами присыпанная инеем трава, сухие стебли вереска цеплялись за одежду.

Нет, если уж хоронить себя в этой глуши, то надо быть последовательным. Не портить людям настроение своей унылой рожей, а вселиться в мертвый брошенный дом.

За невысокой оградой виднелся запущенный, разросшийся сад. Эван толкнул калитку, и та с жалобным визгом подалась вперед. Ветер пробежал по траве, заскрипели ветви осин. А ведь жутко! Как в детстве, когда бабушка рассказывала истории о красных колпаках, злобных гномах, которые караулят запоздалых путников в развалинах замков на пустошах.

Тропинка вывела Эвана ко входу в особняк – и он невольно замер, глядя в темный проем распахнутой настежь двери. Нет, что-то и впрямь было не так с этим домом. Хотя стекла в окнах были целыми, и кирпичные стены, казалось, простоят еще не одно столетие.

Что-то темное мелькнуло в густой траве. Эван резко обернулся – но, конечно, никого не увидел. Рассердился на себя: надо же было так упиться! Красные колпаки ему мерещатся, видите ли. Древнее зло пустошей.

Нет, настоящее зло – оно другое. Оно в извиняющемся шепоте Иды, в невежестве и трусости…

В чем еще – додумать не удалось. Что-то обожгло висок. И стало темно.


Эван открыл глаза. Попробовал вдохнуть – и не смог.

– Тихо! – просвистел чей-то голос прямо над ухом.

Естественно, Эван пренебрег этим разумным советом и заорал. Точнее, попытался – из горла вырвался только хрип.

Очень кстати выползла из-за туч луна и осветила ситуацию во всей ее неприглядности. Он лежал на траве, жесткой и холодной. А на его груди сидела какая-то косматая тварь размером с лисицу и таращилась на Эвана равнодушными желтыми глазищами.

– Кто ты? – всхлипнул Эван.

Тварь широко улыбнулась и выхватила из-за пояса нож. Лезвие коснулось шеи. И Эван с ужасающей ясностью понял: это все. Больше ничего не будет. И успел выкрикнуть – отчаянно и безнадежно:

– За что?

Тварь замерла.

– Ты пришел в мой дом, – проговорила она хриплым, но вполне человеческим голосом. – Я убиваю людей. Этого мало, что ли?

– Да! – прохрипел Эван, чувствуя, как щекотная струйка крови побежала по шее. – Отпусти меня! Я никому не скажу!

– О чем? – удивленно спросила тварь, усаживаясь поудобнее. – Что тебя, шестифутового идиота, вырубила девчонка ростом тебе по колено? Хвастать тут нечем, согласна.

– Тебе же все равно, кого убивать? Ведь правда?

– Пожалуй. – Желтые глазищи впились в его лицо.

– Не надо меня, пожалуйста. Я могу…

– Ну?

Привести другого, – чуть не сорвалось с губ. Нет, а что? Она же сама сказала – ей наплевать…

– А, к черту, – выдохнул Эван и крепко зажмурился. – Убивай. Хуже не будет.

– Экзистенциальный кризис? Ах, как некстати, – усмехнулась тварь – но нож от шеи убрала. – Мне ведь, милое дитя, действительно все равно. Раз уж ты у нас не такой, как все эти жалкие людишки, и твоя жизнь уникальна и бесценна – замани сюда кого-нибудь, кто действительно заслуживает смерти. Согласен? Ну и славно. Приходи с утра. Поговорим.

Гномка спрыгнула в траву. Эван дотронулся до шеи, посмотрел на пальцы, окрашенные темным, всхлипнул – и лишился чувств.

3

Очнулся он уже утром. Как ни странно – в своей постели, хотя и полностью одетый. Путь домой память милосердно не сохранила, да и воспоминания о ночной прогулке были, мягко говоря, расплывчатыми. Очевидным было одно: вчерашний бренди впрок не пошел.

Впрочем, стоило бросить взгляд на часы, и мысли о потустороннем вылетели из головы мгновенно. Хорош врач – в первый же день опоздать на прием!

Слава богу, в коридоре больницы никого не было – только девчушка лет семи сидела на лавочке, болтая ногами. Небось, ждет кого-то из родителей.

– Доброе утро, мисс! – окликнул ее Эван, на ходу пытаясь нашарить в кармане пальто ключ от кабинета.

– Вы доктор?

– Да, – рассеянно кивнул он, остановившись перед дверью.

– Помогите мне.

Эван резко обернулся.

Девочка, склонив голову, стояла прямо за ним – и когда она успела подойти? С темных волос на плечи стекала вода, платьице, мокрое до нитки, было перепачкано речным песком. Господи, март на дворе!

Эван толкнул ногой дверь в кабинет – оказалось, она не заперта – растерянно заметался по комнате в поисках одеяла. Девочка, не поднимая глаз, присела на кушетку.

– Что случилось? Ты упала в реку, да? А где твои родители?

– В поезде, – всхлипнула девчушка. – Было воскресенье, мы ехали по мосту, так красиво было. А потом все закричали, и я ударилась о дверь, и не помню…

– Покажи, где ударилась.

Девочка, поколебавшись, отвела спутанные волосы от лица. Эван медленно попятился, не отводя глаз от открытого перелома височной кости. Да как так-то? С такой раной она должна была уже…

– Помогите, – повторила она. – Пожалуйста. Воскресенье. Поезд на Бриттбург.

И исчезла.

Эван выскочил в коридор – и чуть не столкнулся с мужчиной в испачканном илом праздничном костюме. На белом рукаве распласталась водоросль.

– Они говорили, мост выдержит, – глухо пожаловался он. – Это был ад, доктор. Сущий ад. Сначала – тот взрыв, а потом…

Что «потом», Эван уже не дослушал: есть же предел человеческим силам.

– …должны помочь нам! – неслось вдогонку.


– Что ты со мной сделала, тварь? – заорал он. – Что это за кошмар? Откуда эти мертвяки и что мне с ними делать?

Со старой осины сорвалась испуганная стайка воробьев. Дом молча таращился на Эвана пустыми глазницами окон.

– Так, судя по всему, ты их тоже увидел, – раздался знакомый хриплый голос. Гномка, выбравшись из вересковых зарослей, ловко взобралась на истоптанные ступеньки крыльца и уселась там, забросив ногу на ногу. – Они тут уже вторую неделю бродят. Все ноют про свой рухнувший мост. Но, насколько я знаю, тут и мостов-то таких нет, по которым ходят поезда?

– Есть один. Через реку Блай. Но он еще закрыт, поезда пустят только в воскресенье.

– Интересненько… – протянула гномка.

– Интересненько? – возмутился Эван. – Почему я вообще их вижу?!

– Мой подарок, – усмехнулась гномка, проводя длинным острым ногтем по шее. – Ты казался таким одиноким и разочарованным. Зато теперь тебе по крайней мере не скучно. Но ты не бойся, царапина затянется, и все пройдет. Что? Как ты им поможешь? Ох, не ной. Мы знаем, где произойдет крушение. Знаем, когда. Что ж тебе еще надо-то? Сделай так, чтобы этого не случилось – и ты поможешь потенциальным мертвякам не стать мертвяками де-факто. Их, думаю, это устроит.

Гномка выжидающе уставилась на него.

При свете дня она совсем не казалась зловещей. Ростом с ребенка, но телосложение как у взрослой женщины. То, что ночью представилось Эвану непропорционально большой головой, на самом деле оказалось выцветшим красным колпаком. Кожа гномки была неестественно бледной, почти серой, но черты лица опять же почти человеческими. Почти.

– Познакомимся, что ли? – предложила она. – Я Эми.

– Ладно… Эми. Что мне делать? Если я приду в мэрию и скажу, что мертвецы из будущего сообщили мне о крушении…

– Ну ты же не настолько туп? – жалобно спросила гномка. – Ты вот что пойми. Раз эти мертвяки говорят о взрыве – значит, мост рухнул не просто из-за изъяна в конструкции. А раз есть кто-то, кто собирается протащить взрывчатку в поезд, – значит, его можно и нужно остановить. Но я, как видишь, немногое могу предпринять.

– Я вот чего не пойму. А тебе все это зачем?

– Мне скучно, – призналась она. – Должно же быть у человека хоть какое-то увлечение? А человек, который способен забрать несколько сотен жизней, ой как заслуживает знакомства с моим ножом. Куда больше, чем ты.

4

– Итак, поезд отправился вовремя, ровно в полдень, – отчитывался Эван. Гномка внимательно слушала, не сводя с него желтые глазищи. – Там еще несколько человек подошло – я их всех расспросил, записал в этот вот блокнот, у кого какие повреждения. Посмотришь?

– Ты мне лучше нормальных книг потом из города принеси. Что тебе рассказали о взрыве?

– Да можно сказать, ничего. Говорят, посадка прошла спокойно, на Блайский мост въехали через полчаса после отправления – тогда-то и рвануло. Судя по всему, в начале состава. Все пострадавшие – из вагонов второго и третьего класса, так что первый класс, видимо, вне подозрений.

– Видимо, ты балбес. – Эми обхватила руками колени. – Тех, кто ехал первым классом, размазало так, что костей не соберешь, раз уж они к тебе не заявились. Кстати, и багаж у богатеев обычно не досматривают – легче было бы протащить взрывчатку. Сколько мест в таком вагоне?

– Понятия не имею, – растерялся Эван. – Мне, знаешь ли, не доводилось…

– Горе-то какое. Ну так пойди и узнай. Раздобудь список тех, кто купил билеты в этот чертов вагон первого класса – скорее всего, наш друг из их числа. Поговори с ними, посмотри, что за люди.

– Да они меня и на порог не пустят!

– Выбор есть, – нехорошо ощерилась Эми.


Новенькое здание вокзала расположилось на вершине пологого холма. От стен еще пахло краской и строительным раствором, начищенные стекла блестели на послеполуденном солнце.

Эван остановился у главного входа. С огорчением посмотрел на забрызганные грязью туфли, поправил воротничок – и потянул еще липкую от лака дверную ручку на себя.

Зал ожидания пока был закрыт – строители торопливо разбирали леса у дальней стенки. А вот кассы уже работали. К ним-то Эван и направился.

– Добрый день, сэр, – вежливо улыбнулась ему пожилая дама, закрывая книгу с изображением влюбленной пары на обложке. – Чем могу помочь?

– Видите ли, мне очень надо попасть в воскресный поезд.

– Но билеты давно распроданы, сэр!

– Знаю! – горестно воскликнул Эван, мельком бросив взгляд на обложку романа. – Понимаете, у меня есть невеста. Я люблю ее больше жизни. И она, представьте себе, уезжает этим поездом в столицу – может быть, навсегда! Но не по своей воле, это все ее старший брат…

Сказал – и сам ужаснулся: ну кто поверит в такую ахинею? Однако дама заинтересованно подалась вперед.

– Несколько лет назад он уехал на континент, и от него не было вестей, – на ходу сочинял Эван. – Мы уже назначили дату свадьбы, разослали приглашения. И тут он возвращается и, конечно, приходит в бешенство из-за того, что все решили без его ведома. Он запретил нам общаться, настроил ее против меня – не знаю, как ему это удалось!

– Он мог вас оклеветать, – сочувственно сказала дама. – От человека с континента всего можно ожидать.

– Думаете?.. Ох, если бы мне только удалось с ней поговорить, все разъяснилось бы, я уверен! Но не стану же я пробираться к ней в дом, как вор, в самом деле? Есть лишь один шанс.

– Сожалею, сэр, но…

– Я точно знаю – она поедет этим поездом, в вагоне первого класса. Только представьте себе, у меня будет пять часов, чтобы с ней поговорить! Я уверен, мне бы удалось…

– …но билетов действительно нет!

– Конечно! Но если бы я знал, кто поедет в том вагоне, – может, я бы выкупил билет у одного из этих людей? Я бы никаких денег не пожалел! Просто для кого-то эта поездка – так, баловство. А для меня – последний шанс. Они поймут, должны понять!

– Мне очень жаль, сэр. Ничем не могу вам помочь.

Окошко захлопнулось.


Эван стоял как громом пораженный. Вот и все. Хорошо хоть, Эми не видела этого позорного спектакля – уж она поглумилась бы всласть…

Он вышел на перрон. По ту сторону новеньких рельс виднелось старое деревянное строение с выцветшей надписью над дверью – бывший склад. Жестяная крыша поблескивала в лучах заходящего солнца.

Кто-то тронул Эвана за рукав. Девочка-уборщица протягивала ему исписанный косым торопливым почерком лист.

– Мисс Нелли велела передать, – улыбнулась она. – Вы правда очень ее любите, невесту свою?

– Очень! – с чувством произнес Эван, впиваясь взглядом в список.

Семнадцать строчек. Фамилии и имена. И цифры напротив них – наверное, номера купе.

Номер три. Некая Эллен Бойд – видимо, сестра или жена того самого Вольденского филантропа. Наверняка Уиллиг знает, где она живет. Нет, вряд ли ее можно заподозрить, но с кого-то же надо начать!

Номер пять – Эндрю Смит-младший. Ищи, что называется, ветра в поле. Сколько Эндрю Смитов, пусть даже и младших, может обитать в городе с двадцатью тысячами населения?

Номер десять…

Эван нахмурился. Приблизил лист к глазам, перечитал строчку еще раз. Это было похоже на чью-то чертовски дурную шутку.

Под десятым номером в списке значилась некая Ида Монтгомери. Под одиннадцатым – Льялл Кори.

5

Ида, как всегда, вышла из здания института последней, когда ее сокурсницы уже успели разбежаться по узким улочкам Вольдена. Привычным изящным движением поправила выбившуюся из прически прядь, надела перчатки – и торопливо зашагала к остановке конного трамвая. Одна. Ну и славно.

Эван шагнул ей навстречу из темного переулка.

– Что вы с Льяллом затеяли? – прошипел он.

– Ты о чем? – Удивление в ее голосе казалось таким искренним. Господи, и когда она научилась врать?

– Ида, – выдохнул он, переводя дух. – Ты знаешь, мне плевать на политику. Но тебе не кажется, что отправить на тот свет двести душ во имя святой, мать ее, свободы – это слишком?

– Да о чем ты? – чуть не плача, спросила она.

– Вы купили билеты в вагон первого класса. Умно, что уж там. Кто в чем заподозрит богатую влюбленную пару?

– Так, постой-ка, – нахмурилась она. – Ты про воскресный поезд на Бриттсбург? Ну да, Льялл раздобыл для нас билеты. Но что ты плетешь? Какие двести душ?

– Поезд до столицы не доедет! Кто-то пронесет в него взрывчатку и устроит крушение на мосту!

Ида осторожно кивнула. Да она же думает, что я рехнулся, понял вдруг Эван.

– Я точно знаю, что так и будет! – Насколько же глупо это прозвучало! – Хорошо, раз ты ничего не знаешь… Но Льялл… Ты в нем уверена?

– Вполне, – сухо ответила она. – Эван, мы просто едем в столицу. Мы любим друг друга и хотим погулять по красивому городу. Без взрывчатки. Люди так делают иногда.

– Не надо. – Он понял, что все летит к чертям. – Только не этим поездом… Послушай, ради всего святого – спрячься где-нибудь до понедельника!

– Урод, – прошипела Ида сквозь зубы. Оттолкнула его и поспешила прочь.


– То есть ты зря потратил вчерашний день, – подытожила Эми.

– Ничего себе – зря! – возмутился Эван. – Я, можно сказать, нашел этого гада!

– Уверен? В твоем списке семнадцать человек. Нет, я понимаю, что только один из них увел у тебя девушку…

– Да при чем тут это! Льялл – сепаратист! И вообще, откуда у него деньги на эту поездку?

– Да, это интересно, – кивнула гномка. – Украсть билеты он не мог, они же именные. А с деньгами у подобной публики обычно плоховато. Чем он вообще занимается, этот твой Льялл?

– Газету выпускает. «Солнце свободы».

– Тогда вообще не понимаю. – Эми нахмурилась. – Содержать типографию – удовольствие недешевое. А если он еще и распространяет свою газетенку бесплатно, так вообще, одни расходы… Знаешь что? Раздобудь ее. И как можно больше легальных местных газет. Посмотрим на бумагу, шрифты. Если у него есть дружки в какой-то Вольденской типографии, то, по крайней мере, понятно будет, где его искать.

– Эми, у меня, вообще-то, работа есть! – простонал Эван. – Это несправедливо!

– Что несправедливо? – отчего-то разозлилась гномка. – Что ты вместо того, чтобы пускать слюни в стакан с бренди, занимаешься чем-то полезным? Ты хоть на миг себе представь, каково это – знать, что вот-вот случится что-то ужасное, и быть не в состоянии что-то изменить!

– Да какое тебе вообще дело до людей?

– Ты говоришь прямо как мой дядюшка!

– Дядюшка? Подожди. Так ты не одна такая?

– Само собой. Это же пустошь! – Эми посмотрела на него как на умалишенного. – Гномов здесь, конечно, меньше, чем встарь, но все же предостаточно. Просто наши не любят попадаться людям на глаза. Я – особый случай, да. Это у меня наследственное.

Она обернулась и с тоской посмотрела на дом.

– Раньше мне казалось, что это лучшее место на земле. Мы с отцом тут бывали чуть ли не каждый день. Прежний хозяин, Рольф Рейнольдс, был естествоиспытателем – довольно бесталанным, как я понимаю, но отец считал его интереснейшим собеседником.

И, что самое скверное, другом. Я рылась в библиотеке, а они часами сидели на этом вот крыльце и болтали без умолку. Рольф ведь так интересовался всем, что связано с нашим народом! Расспрашивал отца о наших легендах, обычаях, все записывал. Этот человек даже упросил папу показать ему, где мы живем – ух и досталось ему за это от наших!

А потом идиллия закончилась. Видишь ли, в Бриттсбурге решили провести зоологический конгресс. У нашего любимого мистера Рейнольдса был лишь один шанс впечатлить научную общественность. Сам догадаешься, какой?

В тот день отец ушел к нему с утра, как обычно. И не вернулся. Я испугалась, побежала к старине Рольфу за помощью – и нашла отца в хозяйском кабинете. В стеклянной банке. Заспиртованный экспонат – «гном Вольденской пустоши, взрослая особь». И рядом – стопка тетрадей с рассказами отца… Хорошо подготовился, сволочь. Несомненно, такое выступление произвело бы фурор. Вот только в Бриттсбург Рейнольдс так и не доехал, – мрачно усмехнулась гномка.

– Ты его убила.

– Да. И, как ни стыдно в этом признаваться, с превеликим удовольствием. Все-таки я слишком тесно общалась с людьми… Так что к нашим мне теперь путь заказан. Гномам ведь нельзя убивать. Мы хранители, творцы, но не разрушители.

Она вздохнула.

– У меня тогда было только одно желание – если бы я могла знать все заранее! Я бы предупредила отца, он бы остался в живых… И – вуаля! – желание исполнено. Теперь я вижу тени людей, которые умрут. Вот только по-прежнему ничего не могу с этим поделать.

– Так я за этим тебе и нужен? Ты не собиралась меня убивать?

– Нет, конечно. Просто хотелось, чтобы ты понял: в мире полно вещей более интересных и важных, чем жалость к себе. А еще мне до жути хочется разгадать планы этого мерзавца и изловить его. Можешь считать, что у меня такое хобби. Вот только без помощника я, сам понимаешь, как без рук. Так я могу на тебя рассчитывать?

6

Какого мнения были Мод и Уиллиг о его психическом здоровье, Эвану уже и знать не хотелось. Что можно подумать о человеке, который в день приезда напивается до звезд в глазах, на следующий день, побеседовав с воображаемыми друзьями в пустом кабинете, требует нарядный костюм, а теперь вот роется в ворохе кулинарных рецептов и занимательных статей, вырезанных Мод из старых газет? «Солнца свободы» у Уиллига, конечно, не оказалось. Пришлось снова тащиться в Вольден и обойти несколько студенческих пивнушек, пока не нашелся добрый человек из Альянса – и того пришлось напоить в стельку, чтобы заполучить несколько потрепанных экземпляров Льяллова детища.

Но оно того стоило.


Около десяти часов вечера Эван проклял все на свете. Уже третий час он сидел в дощатой подсобке во дворе типографии мистера Бойда. Найти прореху в заборе, от которой к одному из дальних корпусов вела вытоптанная тропинка, оказалось несложно – а вот ждать гостей, вдыхая едкую вонь хозяйственного мыла и застоявшейся в мусорном ведре воды, было просто невыносимо.

Территория почти не охранялась. Старый сонный сторож лишь несколько раз высовывался из караулки, чтобы покурить. Неудивительно, что Льялл с дружками облюбовали именно эту типографию.

Наконец, когда Эван почти отчаялся, на тропинке показались трое молодчиков. Льялл тащил увесистый ящик, его друзья шли налегке, спокойно и уверенно. Один из них помахал рукой сторожу – тот и ухом не повел.

Так, все ясно. Этот упырь с ними заодно!

На самом деле все складывалось паршиво. Выходило, что если придется драться, то сразу с четырьмя противниками. Вот и что делать? Бежать за констеблем?

В окнах цеха загорелся свет. Эван принял решение. Осторожно, стараясь не шуметь, он выбрался из подсобки (хотя жестяное ведро все равно предательски звякнуло) и пошел по тропинке. Ботинки вязли в сырой земле. Еще одна такая прогулка – и обувь можно будет нести на свалку.

– Куда это ты собрался? – грозно рявкнул сторож, возникший словно из ниоткуда.

Эван обернулся на голос. Надо было, наверное, дать стрекача, но по такой грязи далеко не убежишь.

– Я по поручению полиции! – брякнул он первое, что в голову пришло. – У меня бумага есть. Вот, смотрите!

Он достал из кармана уже порядком потрепанное рекомендательное письмо, предназначавшееся Уиллигу. Расчет был на то, что в темноте ни черта не видно, кроме жирной печати с гербом Вольдена. Да и почерк у декана был истинно медицинским – и при свете дня не разберешь.

Сторож поднес лист к лицу. Зачем-то перевернул вверх ногами. Да он читать не умеет! – сообразил Эван.

– Агент, значит? Ну извините, – буркнул сторож, протягивая документ обратно.

– Вы хоть знаете, что это за люди? – яростно спросил Эван, указывая в сторону цеха. – Хотя, конечно, знаете.

– Нет, господин. Честно, не знаю. Парни какие-то. Мое какое дело? Мне сказали их пропускать, вот я и пропускаю.

– Кто сказал? – насторожился Эван.

– Да сам мистер Бойд и сказал! Мол, по пятницам будут ребята приходить – ты им не мешай. Мне что? Они там возятся, как мыши, к утру уходят.

Вот ведь сволочь! Врет и не краснеет.

– Эти ребята – опасные революционеры, – сквозь зубы процедил Эван. – А за пособничество знаешь что светит?

– Не надо! – испуганно заморгал сторож. – Мое дело – сторона. Вы это самолично мистеру Бойду скажите, он и разберется… Вот, хотите, я вам его адрес дам? А то он у нас редко бывает.

Сторож потянулся к нагрудному карману куртки. Эван отвернулся – на миг, только на миг! – и тут ночную тишину разорвал оглушительный свист.

Свет в окне цеха сразу же погас.

Сторож подмигнул Эвану – и с неожиданной прытью пустился бежать. Эван бросился за ним…


– …Я бы его догнал, правда. Только подошва отвалилась, – буркнул Эван, заканчивая рассказ о ночных злоключениях.

– Ну да, ну да. – Эми вздохнула. – Нет бы за Льяллом проследить! Теперь, конечно, ищи ветра в поле.

– Почему? Он ведь придет на вокзал. А в поезд не сядет. Мы ему помешаем. – Голос предательски дрогнул. – То есть ты.

– Ты все-таки уверен, что это он? Просто я не пойму, какая ему в этом выгода? Меня смущает, если угодно, не этический, а рациональный аспект. Что, после этакой кровавой бани сепаратистов станут больше любить? Да черта с два.

– Зато их будут бояться.

– Это да, – вздохнула гномка. – Но все равно – не понимаю… Ладно, пойди пока поработай.

7

Мертвяки понуро толпились во дворе больницы, провожая Эвана ждущими взглядами.

Эван открыл дверь – и замер, изумленный. Коридор был заполнен людьми – настоящими, живыми людьми! Бедно одетые женщины с печатью усталости на лицах о чем-то оживленно переговаривались.

– Где. Тебя. Носило? – с чувством спросил Уиллиг. – Сам видишь, что здесь творится! Я тут с восьми утра сижу.

– Вы же говорили, тут никого не бывает!

– А это диспансеризация. – Уиллиг вздохнул. – Мистер Бойд всех работниц швейной фабрики привел сюда на осмотр – уж не знаю, как он хозяина уболтал их отпустить. Пообещал оплатить лечение всем, кому потребуется. Так что вперед, коллега.

Дело, конечно, хорошее, рассеянно подумал Эван. Но, черт, как же не вовремя! Надо успеть вернуться в Вольден, отыскать сторожа – он ведь наверняка знает, где прячется эта сволочь Льялл. Ведь осталось, страшно подумать, чуть больше суток…

Вот только сейчас важней было другое.


В половине девятого Эван, отпустив последнюю пациентку, запер дверь в кабинет. Только на пороге больницы заметил, что забыл снять белый халат. Улыбнулся.

Может быть, этот день оправдывал все его предыдущее никчемное существование. Эти двенадцать жизней, которые, конечно, когда-нибудь оборвутся – но в свой черед, а не в срок, указанный болезнью.

Пять случаев туберкулеза – из них два довольно запущенных, но не безнадежных. Семь опухолей на ранних стадиях. И без счета не столь серьезных, но отравляющих жизнь болезней. Мод еле успевала заполнять бланки рецептов. Присланный мистером Бойдом подручный подписывал чеки на оплату лечения с видимой неохотой – но подписывал же!

Все-таки дар Эми не слишком-то отличается от врачебного ремесла, подумалось ему. По сути, разве врач не беседует с призраками будущего, пытаясь превратить данность в несбывшийся вариант жизни?


Мод, закутавшись в шерстяной кардиган, курила на крыльце дома.

– А к тебе гость, – огорошила она Эвана. – Парнишка какой-то, по виду – студент.

Эван осторожно заглянул в комнату и оторопело замер на пороге. Льялл бросился ему навстречу:

– Ида у тебя? Где она? Скажи, умоляю!

– Ты рехнулся? – только и спросил Эван.

Льялл обвел мутным взглядом комнатушку, в которой могла спрятаться разве что Эми. Рухнул на стул, закрыл лицо руками.

– Она пропала. Что ты ей наговорил? – в отчаянии прошептал он, уставившись на Эвана покрасневшими глазами. – Поезд, взрывчатка… Она сегодня утром ушла на курсы – и до сих пор не вернулась. Где мне ее искать?

Ох, не так представлял себе Эван эту встречу. В мечтах Льялл валялся у его ног, размазывая по лицу кровавую юшку, и униженно молил о пощаде. И все это на глазах у Иды, ясное дело. Но сейчас светоч Альянса выглядел настолько жалко, что бить его просто рука бы не поднялась. Несмотря на.

– А может, она и не хочет, чтобы ты ее находил?

– Да… Все может быть… Но она же не могла вот так взять и уйти, даже не оставив записки! – вскинулся Льялл. – Главное, из-за чего? Господи, да я же при ней порвал билет на тот чертов поезд, чтобы ее убедить!

Ну что же за ничтожное существо. Ноет, как девчонка. Тут Эвану вспомнился один молодой человек, три дня назад оплакивавший загубленную жизнь, – и глумиться отчего-то расхотелось.

– А откуда ты вообще взял эти билеты?

– Мне подарили, – съежился Льялл.

– Кто?

– Не знаю! Ну что ты так смотришь? Мы с ним никогда не виделись, в интересах конспирации. Он нас в свое время просто спас! – Льялл шмыгнул носом. – В ноябре нашу старую печатню прикрыли, ребят арестовали. И тут я – представляешь? – нахожу в почтовом ящике записку – мол, приходите ночью в типографию Бойда, там сторож – свой человек. Мы сунулись туда – и правда, никто не помешал.

– А другие записки были?

– Редко. Он иногда подсказывал, о чем написать в новом номере. А в начале марта прислал те два билета. И листок из блокнота – дескать, в поезде случится что-то такое, что я как журналист, обязан видеть.

– И тебя не смутило, что второй билет был на имя Иды?

– Так многие знали… ну, о нас с ней, – Льялл покраснел. – Мы же еще с осени встречаемся.

С осени?!

Мир рухнул – в который уже раз за эти дни.

– Так что мне делать-то? – жалобно спросил Льялл.

– Иди домой, – процедил сквозь зубы Эван. – Жди ее там. И не смей завтра соваться на вокзал.

– Так что, это правда насчет взрыва?

Эван не ответил. Распахнул окно, закрыл глаза.

С осени, значит. Это же сколько месяцев она ему врала? А он-то, придурок, имена будущим детям придумывал. Что ж, по крайней мере, сейчас она в безопасности. Наверное, спряталась у какой-нибудь из подруг. Или нашла себе очередного дурачка.

Только теперь он понял, как устал. Эми, конечно, рассердится, но нет никаких сил идти к ней на пустошь.

8

– Балбес! – Эми топнула босой ногой. – Вот ни на минутку тебя нельзя оставить!

– Да просто он ей осточертел, и она ушла, – оправдывался Эван. – Что такого-то? А взрыв задумал не он, ты была права. Иначе какой смысл ему ко мне приходить?

– Не он, – спокойно согласилась гномка. – Это мистер Бойд.

– Шутишь? Его даже в поезде не будет! Только Эллен, его родственница. Господи, да даже не в этом дело! Он хороший человек!

– Высказался? Пока ты вчера бродил не пойми где, я читала газеты, которые ты приволок. Увлекательное чтение, скажу я тебе. «Солнце свободы» хает мистера Бойда на чем свет стоит, бойдовский «Глашатай» разносит Альянс в целом и Льялла в частности – в общем, любовь до гроба. Если бы не статьи в «Глашатае», кто бы вообще знал о Льялле? При всем уважении к выбору твоей Иды, в Альянсе есть рыбка и покрупнее, чем этот горе-репортер. Зато теперь каждая собака в Вольдене осведомлена о политической ориентации Льялла. И случись что в поезде – на кого подумают? Правильно. Мы и сами купились. Только представь себе: жуткая трагедия, все проклинают Альянс, а одинокий герой, столько лет предупреждавший об опасности, увенчан славой. Нет, Бойду это на руку как никому другому.

– Но в том вагоне поедет его сестра!

– И что? Лишний штрих к трагическому облику героя.

– Допустим. Но как бы он заставил Льялла пронести взрывчатку так, чтобы тот не знал? Он придурок, конечно, но не настолько же.

– О, поверь, он пронесет ее добровольно и с песней, – сухо усмехнулась Эми. – Если у Бойда найдется соответствующий аргумент. Поэтому я диву даюсь – с чего ты так уверен, что с твоей девицей все в порядке?


Зал ожидания был битком набит. От галдежа и запаха краски у Эвана закружилась голова.

Эми, конечно же, сказала, что будет ждать снаружи. Да и черт с ней, честно говоря. Как-то не верилось в эту чушь про мистера Бойда. Нет, искать надо другого человека. Раз Льялл разорвал свой билет, а Ида где-то прячется – значит, освободились два места. И если таинственному благодетелю так уж необходимо осуществить свой замысел, то ему придется себя проявить.

В части зала, отгороженной для пассажиров первого класса, было куда просторнее. Эван скользнул взглядом по ожидающим. Молодая пара. Элегантная пожилая леди со смутно знакомым лицом – наверное, сестра Бойда? Стайка банковских служащих, молодая мать с коляской…

И Льялл с чемоданом в руке.

Какого ж черта?

Рослый констебль ринулся было наперерез Эвану, но не успел: тот перемахнул через ограждение, чуть не сбив с ног молодую мать. В нос ударил сладковатый тошнотворный запах духов.

– Ублюдок, – прошипел Эван, поравнявшись с Льяллом. – Ты же обещал!

– Ида у него, – прошелестел Льялл, глядя в пол. – У Бойда. Не мешай. Я все сделаю, и он ее отпустит.

Краем глаза Эван заметил, что люди вокруг них начали расступаться. Поверх голов замелькали синие фуражки констеблей.

– Господа, у этого человека взрывчатка! – крикнул он, оборачиваясь. – Нужно осмотреть его багаж. Только не здесь, а подальше от людей.

Как ни странно, в глазах констебля промелькнуло что-то похожее на сомнение.

– Кто его сюда пустил? – визгливо возмутился Льялл. – Он не в себе!

– Сэр, вы не могли бы предъявить… – начал было констебль.

– Это бред! – неестественно рассмеялся Льялл, одарив Эвана ненавидящим взглядом. – Вы что, верите этому ненормальному? Вот, смотрите!

И – прежде чем Эван успел перехватить его руку – Льялл щелкнул застежкой чемодана. Крышка гулко стукнула об пол.

Тишина сменилась негодующими возгласами.

Эван замер, не веря своим глазам: чемодан был пуст!

– Не может быть, – выдохнул он. – Это ошибка…

Что-то взорвалось в голове – и мир пропал.

9

Эван открыл глаза. Увидел небо.

– Хорошо тебя отделали. – Эми склонилась над ним. – Идти-то сможешь?

– Это не Льялл. У него нет взрывчатки. Ты была права, Ида у Бойда, а я просто идиот…

– Не ной. Жива твоя Ида. Не знаю, как насчет «здорова», но жива.

– Вот только не надо меня утешать!

– И не думаю, – удивилась гномка. – Как бы они заманили Льялла в поезд, не будь он уверен, что Ида пока еще невредима? Вот сейчас, в этот самый миг – он точно знает, что она еще на этом свете. А откуда?

– Он ее видит?

– Вот и умница. А что он может видеть из окна зала ожидания?

– Склад, – прохрипел Эван, поднимаясь на ноги.


Эван стоял, упершись лбом в старую кирпичную стену. Очень кстати она была, эта стена, – окружающая действительность то и дело норовила пуститься в пляс, а так в пространстве был по крайней мере один ориентир. Эми топталась у него на плечах, заглядывая в зарешеченное окошко.

– Да, там она, – наконец проговорила гномка. – И мистер Бойд. Один, что отрадно.

У Эвана отлегло от сердца.

Эми ловко и бесшумно спрыгнула на землю. Сбросила шаль. Достала кинжал из ножен.

– Только не мешай мне. И не ходи туда. Незачем тебе такое видеть, хоть ты и врач.


Эван прижался к стене. Закрыл глаза, вслушиваясь в тишину.

– Эй, девочка, ты куда? Сюда не…

Короткий крик. Стук падающего тела. Возня. И истошный женский вопль.

Эван, опомнившись, ринулся ко входу на склад. Вовремя: Ида – с повязкой на глазах, со свежей ссадиной на скуле – упала бы, если бы он ее не подхватил.

– Боже, Эван, это ты? Я уже думала… – Она уткнулась в плечо мокрым от слез лицом. – Что там творится?

От нее пахло потом и кровью. Эван рассеянно и неловко гладил ее по волосам. И не чувствовал ничего кроме тихой, усталой жалости. Ида всхлипывала, как ребенок.

Ребенок?

Эван замер. От воплей Льялла в зале ожидания и мертвый бы проснулся – а малыш в коляске даже не захныкал. И его мать и не подумала отбежать в сторону, заслонить коляску – словно знала, что в чемодане Льялла ничего не найдется…

Пальцы Эвана сомкнулись на остроконечной заколке и вытащили ее из прически Иды. Каштановые волосы рассыпались по плечам.

– Ты чего? – прошептала Ида.

Он не ответил. И опрометью бросился к поезду.

Вокзальные часы показывали без четверти полдень.

10

Молодая мать, вопреки настойчивым предложениям помощи, сама внесла коляску в вагон. Остановилась напротив одной из лакированных дверей, вытирая испарину со лба.

– Извините, леди, здесь душно, – смущенно улыбнулся проводник. – Но в купе окна открыты, должно быть прохладнее.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Хочу побыть одна.

Закрыла дверь купе изнутри. Склонилась над коляской. И даже не вздрогнула, почувствовав прикосновение холодного металла к шее.

– Тихо, Карен, – проговорил Эван. – Убери руки от коляски.

– Откуда ты знаешь? – спросила она, не оборачиваясь. Удивительно спокойным, чистым голосом.

– Запах, – коротко ответил Эван. – Я же бывал в хосписах… Его духами не перебьешь.

– И, наверное, ребенок? – Краешек ее губ дрогнул. – Мистер Уильям говорил, что надо бы взять в приюте настоящего – но такое не по мне.

– А в поезде, чтоб ты знала, есть и другие дети. Настоящие.

– Перестань, – бросила она равнодушно. – Ну и что нам с тобой делать? Даже если ты мне горло перережешь, я успею все взорвать.

– Зачем?

– Мне осталось жить несколько недель. И кто, по-твоему, виноват? Такие вот богатенькие бездельники, как пассажиры этого поезда. Знаешь, сколько стоит билет в такой вагон? Да я за полгода на фабрике меньше зарабатывала! Этот доктор в больнице, сволочь, давай на меня орать, что ж я раньше не пришла. А когда – раньше? Я работаю каждый день по двенадцать часов! Эти гады, – она неопределенно дернула плечом, – могут себе позволить по врачам ходить. А такие, как я, – черта с два.

– Это ведь твоя идея, – догадался Эван. – Ты уговорила Бойда оплатить диспансеризацию.

– Ну да. Такая вот цена. По мне, так справедливо.

В дверь постучали.

– Миссис Гилкрист! – тревожно позвал кто-то. – У вас все в порядке?

Эван чуть сильнее прижал заколку к тонкой шее. И заговорил – отчаянно, быстро, лишь бы не молчать:

– Справедливо? Карен, да я и представить себе не могу, что тебе пришлось и придется пережить. И точно знаю: ты этого не заслуживаешь. Такого вообще никто не заслуживает, если честно. А еще знаю, что не будет никакого праведного возмездия. А будет – знаешь что?

Он потянулся в карман пальто за блокнотом. Откинул обложку. И начал читать:

– Мелоди Дэй, восемнадцать лет. Переломы костей свода и основания черепа, костей носа, верхней и нижней челюсти. Альберт Нильсен, сорок семь лет. Размозжение головного мозга при открытой черепно-мозговой травме, термические ожоги туловища и конечностей…

– Миссис Гилкрист! – Этот голос был ниже и уверенней первого. – Откройте, или я буду вынужден взломать дверь!

– …Энни – фамилия неизвестна, семь лет. Поперечный перелом височной кости…

– Черт с тобой, – проговорила она наконец, опуская руки. – Я не знаю, как это остановить…

Дверь отъехала в сторону. Эван увидел бледное лицо проводника, дуло револьвера в руке констебля. И успел подумать, что, как бы там ни было, справедливость – это самое бесполезное слово на свете. Всегда не то, что мы за нее принимаем.

11

Он поставил тяжелые чемоданы на крыльцо. С наслаждением выпрямился, подставив лицо солнцу и слушая, как в вересковых зарослях стрекочут цикады.

– Вернулся, значит? – раздался знакомый хриплый голос. – А это что за барахло? Умоляю, скажи, что книги.

Он обернулся. Эми стояла у старой осины. И улыбалась.

– Ну что, поговорил со своей ненаглядной?

– Они с Льяллом пообещали назвать сына в мою честь.

– Радость-то какая.

– Ага.

– Ты не бери в голову. Дура она. И ты тоже дурень, но я скучала. – Эми склонила голову набок. – Так что в чемоданах-то?

– Мои пожитки. Надеюсь, ты не против?

Она молча уставилась на него.

– Арендную плату буду вносить книгами, – улыбнулся Эван. – А вообще, я тут подумал – Вольден растет как на дрожжах. Скоро здесь все застроят, и в новые дома въедут новые люди. Не всегда хорошие. А значит, нам с тобой будет чем заняться. Ты же сама говорила, что у тебя такое хобби – выводить на чистую воду всяких мерзавцев.

– Хватит уже ходить вокруг да около. – Гномка подбежала к нему и, подпрыгнув, вытащила свежую газету из кармана пальто. – Что случилось-то?

– Вот, смотри. – Эван указал на обведенную карандашом заметку. – Позавчера у речной пристани обнаружили…


Юлия Остапенко
Костяных дел мастер

– Нам надлежит убить вас, – произнес эльф. – Нам чрезвычайно хочется это сделать.

Кирри сглотнул, прочистил горло и тревожно покосился на Тэйрина. Мастер стоял, широко расставив ноги, уперев кулаки в бока – другие народы почему-то считали такую позу вызывающей, хотя для гномов, отстоявших от земли на три локтя, это был всего лишь способ обозначить свое присутствие. Холодные, спокойные слова эльфа не произвели на Тэйрина ни малейшего впечатления. Он даже не шелохнулся, а вот Кирри не смог удержаться и беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Твое эльфийское благородие приняло нас, – сказал Тэйрин наконец. – Стало быть, не так уж и хочется.

Они находились в зале, огромном даже по эльфийским меркам – эти переростки, кажется, все до единого страдают боязнью тесноты. Иначе не объяснить, зачем им такие гигантские залы, с потолками десяти саженей в высоту, с массивными арками, еще сильнее расширяющими пространство. Ниши вдоль стен украшали статуи эльфийских героев – по исполнению весьма недурные, как заметил Кирри, вот только все они изображали согбенных или, наоборот, трагично выгнувшихся эльфов со страдальческими лицами, что делало зал похожим на помпезную усыпальницу. А еще зеркало. Чистейшей выделки зеркало, вделанное прямо в пол! По нему и ступать боязно, и взглянешь – голова закружится. Ох, до чего же Кирри все это не нравилось.

Эльф, принимавший их, сидел на хрустальном троне посреди зеркального зала. Звали его Аскандриэль, и Кирри не поспорил бы на медный грош, мужчина это или женщина. Волосы у эльфа были белые, как яблоневый цвет, они ниспадали по обе стороны трона к полу и терялись в складках мантии. Лицо эльфа было таким же неподвижным, как и глаза – большие, точно остановившиеся, с розовой радужкой и едва заметными белесыми ресницами. Кроме него, в зале находилась еще дюжина эльфов, стоящих позади трона, как истуканы.

– Когда нам сообщили, что у нас испрашивают аудиенцию двое гномов, мы удивились, – продолжил Аскандриэль мелодичным, ничего не выражающим голосом. – Прошло шестьдесят лет с тех пор, как эльфы в последний раз говорили с гномами. У вас должны быть значительные причины явиться сюда. Нам угодно их знать.

Манера говорить во множественном числе и о себе, и о собеседнике – еще одна эльфийская повадка, которой Кирри не понимал. Он был страшно рад, что вести переговоры предстоит не ему. Он бы сразу запутался, сбился и вообще все испортил. Пусть говорит мастер Тэйрин, у него точно получится лучше. На то он и мастер, верно?

– Причина есть, – сказал Тэйрин. – Правду говоришь, уже шестьдесят лет наши народы не знали мира. Вы пришли в гномьи горы за водой из целительных источников Кайярена – пришли за водой, а ушли с кровью. Мой народ не простил твоего народа и не простит. Но я здесь не для того, чтобы поминать старое. Скажи, знакомо ли тебе имя мастера Заркина?

Эльф встрепенулся. Нет, правда – у него даже пара волосков колыхнулась на прилизанной шевелюре, а это дорогого стоит. Эльф поднял худую руку, воздел палец, указывая куда-то вверх. Кирри невольно посмотрел – и охнул. Да, есть недостатки в том, чтобы быть гномом трех локтей от земли: трудно сразу охватить взглядом зал вроде этого и трудно заметить гигантский драконий череп, висящий в арке под самым сводом.

– Это, – проговорил Аскандриэль торжественно, – бесценный трофей, добытый нашим отцом в гномьих горах. Мастер Заркин – тот, кто огранил сей алмаз.

– Да, хорошая работа, – одобрил Тэйрин. – Стало быть, наши батюшки пересекались, да не порубили друг друга. Тесен мир.

– Вы говорите, что великий мастер Заркин – ваш отец?

– Ага, так и говорю.

Во взгляде эльфа явно прибавилось уважения. Кирри решил, что можно немножко расслабиться. Но только немножко – холодные розовые глаза по-прежнему не вызывали ничего, кроме острой неприязни.

Тэйрин откашлялся.

– Мой отец, как твое эльфийское благородие изволило отметить, и впрямь был великим мастером. Был – потому что умер в прошлом году. А умирая, оставил мне, его единственному сыну Тэйрину, завет. Во время войны, ясное дело, всякое случалось. Много полегло и гномов, и эльфов. Много осталось костей. Воины секут и рубят, это их работа. А костяных дел мастер подбирает кости и придает им форму – это его работа. Такая вот работа у нас, твое эльфийское благородие.

Тэйрин говорил и усмехался в бороду, вроде бы добродушно. Но Кирри знал, что такая ухмылочка обычно играет на губах мастера, когда он подбирается к нерадивому подмастерью с колотушкой. При мысли об этом зачесался бок, не единожды вкусивший той самой колотушки. Ну ничего. Если боги дадут, по окончании их опасной миссии Кирри тоже наконец получит звание мастера. Он считал, что давно заслужил.

– Мы понимаем, – проговорил эльф после недолгого молчания. – Однако по-прежнему не знаем, что привело вас.

– Да вот это, – сказал Тэйрин и, скинув заплечный мешок, с кряхтеньем развязал его и извлек на свет то, из-за чего они оказались здесь.

Это был подсвечник. Небольшой, тонкий, целиком вырезанный из кости – да так искусно, что на первый взгляд казался сделанным из тончайшего пергамента. Ажурная резьба и завитушки затейливо обрамляли верхнюю часть подсвечника, имитируя капли подтаивающего воска. Тэйрин приблизился к эльфу и с поклоном протянул подсвечник ему. Аскандриэль принял подношение и внимательно осмотрел.

– Тонкая работа, – сказал он. – Не столь величественная, как выделка драконьего черепа, но ничуть не менее искусная. Вновь отдаем должное мастерству вашего отца, о гном. И благодарим за подарок.

– Да это не то чтоб подарок, твое эльфийское благородие. Это, как бы ясней сказать… Кости возвращаю к костям.

Аскандриэль пристально посмотрел на него. Пальцы эльфа, сжимающие подсвечник, чуть дрогнули.

– Наш брат, – медленно проговорил эльф. – Наш брат Исгадрииль…

– Война – дело такое, твое благородие. Как говорится, кому война, а кому мать родна. У нас, костяных дел мастеров, материала в ту пору стало хоть отбавляй. Было из чего выбирать. А эльфийская кость – она хоть и хрупкая, и в работе капризная, но тонкая, нежная, резец ее любит. Так вот оно и вышло, что из берцовой кости твоего братца Исгадрииля получился славный подсвечник. Однако отец мой, умирая, чего-то себе надумал и потому оставил мне завет: вернуть кости наследникам, дабы погребли по своим обрядам и упокоили души с миром.

– И что же, – сказал эльф после долгого и довольно зловещего молчания, – вы собираетесь разнести по наследникам все кости, которые попали к вам в руки?

– Да нет, конечно, не все. На такое и жизни не хватит. Только тем, кого отец мне назвал. Тем, кого он почитал наиболее достойными. Вот как род вашего батюшки, великого драконоборца.

Эльф склонил голову. Он то ли размышлял, то ли так скупо отдавал дань уважения последней воле мастера Заркина. Потом посмотрел на Тэйрина и вдруг почему-то – на Кирри, заставив того подпрыгнуть от неожиданности. Ух, глазищи!

– Нашим народом, – глухо сказал эльф, – гномий народ издревле презираем. Но теперь мы видим, что и в гномьем народе есть истинно эльфийские черты: глубокое благородство и почтение к праху усопших. Мы удивлены и польщены. Мы признаем, что в презренном гномьем народе встречаются не только большие мастера, но и большие души.

Закончив изрекать этот сомнительный комплимент, эльф еще раз наклонил голову – на сей раз это был уже почти настоящий поклон. Тэйрин, в свою очередь, тоже низко поклонился, и Кирри поспешил последовать его примеру.

– Вас накормят, напоят и отпустят завтра поутру, – добавил Аскандриэль напоследок. – Сегодня гномы – наши гости. Пребывайте в мире.

И он не соврал: их накормили от пуза и напоили вдоволь, хотя терпкой эльфийской амброзии Кирри предпочитал крепкую гномью брагу. Но выбирать не приходилось, и, завалившись спать на пуховой перине, Кирри вздохнул с облегчением.

– Уф! – сообщил он Тэйрину, растянувшемся на соседней кровати. – Я уж думал, не сносить нам голов. Этот эльф так на вас зыркал – глядишь, прямо там с потрохами съест. А с виду вежливый такой!

– Она, – проговорил Тэйрин из темноты. Гномы не захотели зажигать холодные зеленые лампы эльфов и лежали теперь в полном мраке.

– А? – переспросил Кирри.

– Это не он, а она. Аскандриэль, дочь драконоборца Гелендиона, сестра наместника Исгадрииля, который стер с лица земли гномью столицу шестьдесят лет назад. И сам там полег. На куски порубили. Помню, отец чуть не ополоумел от радости, когда ему одну случайно уцелевшую косточку доставили.

– А не жалко вам было подсвечник отдавать, мастер? Ведь превосходный же образец! Чистая эльфийская кость, сапфировая гравировка…

– Так надо. Я дал обет. А теперь спи.

Кирри блаженно засопел – амброзия, конечно, не брага, но развозило от нее тоже знатно. И уснул.

* * *

– Арра! Бутуру, бутуру, бутуру – арра!

Дикий ор сотряс землю и небо, оборвавшись в барабанный бой, от которого голова грозила лопнуть. Кирри с огромным трудом удержался, чтоб не зажать уши руками. Но нельзя. Народ бутуру, как они себя называли, – или звероящеры, как их называли все остальные, – мог смертельно обидеться.

– Бутуру арра! – взревел вождь, перекрывая барабанный бой.

Все смолкло. Звероящер был не так высок ростом, как эльф, но казался вдвое больше. Широченные плечи, покрытые кожистой чешуей, мощный обнаженный торс, толстые, точно бревна, руки и ноги (Кирри так и подмывало сказать – «лапы»). Звероящеры с презрением относились к одежде, толстая чешуя защищала их и от зноя, и от стужи, а для отличительных знаков они использовали особую краску, рецепт которой тщательно скрывали от других народов. Чем выше статус бутуру, тем больше разных красок он наносит на тело, тем затейливее и сложнее рисунок. Звероящер, перед которым стояли Тэйрин и Кирри, раскрасил себя не менее чем шестью разными цветами, на всех частях тела, и рисунки изображали узоры в виде вихря, что означало высокое положение в воинской касте.

Все это Тэйрин объяснил Кирри еще до того, как они вошли в лагерь – на всякий случай, чтобы не слишком пялился. Бутуру были кочевниками, они ловили в степях гигантских диких быков, приручали их и обращали в ездовых животных. Кирри от одного вида этих быков, время от времени свирепо поводящих в его сторону налитыми кровью глазами, хотелось залезть под скамью.

– Гномья порода – грязь! – заявил воин, свирепо таращась на коленопреклоненных мастеров. – Гномий дух – смрад! Гномам погибель! Бутуру арра!

– Арра! – завопили остальные.

Кирри начинал всерьез тосковать по холодным эльфийским залам с подвешенной под потолком драконьей башкой. Там было как-то уютнее.

Тэйрин, однако, и здесь не утратил самообладания.

– Мы послы, – сказал он, смело глядя в зубастую пасть вождя.

– Какие послы? Зайтериг не ждать никаких послов! Зайтериг не говорить с гномьей падалью! Погибель!

– Погибель! – подтвердили его сородичи.

Они орали, прыгали, бухали в барабаны, кругом горели высоченные костры, и их жар опалял Кирри спину. Он мысленно взмолился всем богам, что если выберется отсюда живым, то непременно принесет в жертву тучного кролика.

– Ты не смеешь поднять руку на посла, Зайтериг. Ибо тот, кто меня послал, проклянет тебя и твой род из могилы.

Гомон тут же унялся. Зайтериг прекратил подскакивать, опустил чешуйчатые веки и пристально посмотрел на Тэйрина. Глаза у него были желтые, с вертикальными, как у ящерицы, зрачками.

– Что говорить гном? Гнома прислать мертвые?

– Меня прислал мой отец. И твой отец. Они говорили друг с другом из своих могил. Вот итог их беседы.

Когда звероящеры схватили гномов, то даже не потрудились разоружить. Они были слишком уверены в себе, да и что такое пара жалких полуросликов рядом с целым племенем диких бутуру? Поэтому то, что принес звероящерам Тэйрин, все еще оставалось при нем. Он снял со спины короткое копье с древком из красного дерева, отполированного и украшенного древними рунами. Согласно поверью, эти руны повышали пробивную силу оружия и увеличивали меткость, а также наводили страх на врагов. Но руны бы не сработали, если бы их сила не была упрочена наконечником копья. Костяным наконечником, таким крепким и острым, точно он выкован из стали.

– Пятьдесят лет назад, – сказал Тэйрин, – народ бутуру пришел в гномьи горы. Вы пришли за рабами. Вы угнали тысячи гномов, и тысячи полегли, защищая своих близких. Тот поход возглавлял твой отец – бутуру Гонглер, великий, ужасный, не знающий жалости. Он поверг мой народ в стенания и плач и ушел победителем.

– Бутуру всегда победитель. Бутуру арра!

– К сожалению для гномов, это верно, Зайтериг. Никто еще не сумел победить бутуру. Вас опасаются даже эльфы. Но твой чудовищный отец, Гонглер, все же не миновал в той войне собственной потери. Он лишился руки. Она какое-то время висела в оружейной палате нашего короля Вирина. А потом король решил, что не надлежит руке такого славного воина впустую гнить среди старого железа. Он позвал моего отца, мастера Заркина, и приказал найти костям твоего отца лучшее применение. Мой отец рассудил, что если это трофей для оружейной палаты, то ему должно стать оружием. И сделал это копье. Теперь, по предсмертному завету отца, я возвращаю кости к костям.

Звероящеры слушали в полном молчании. Кирри стоял ни жив ни мертв – он вдруг осознал, что, когда они прыгали и бесновались, это все-таки было как-то понятнее. А сейчас напряженное молчание могло сулить все что угодно. Кирри испугался, по-настоящему испугался, впервые с начала их путешествия.

Зайтериг медленно нагнулся и сомкнул чешуйчатые лапы на древке копья. Вскинул его. Со свистящим рыком крутанулся, так, что хвост хлестнул его по голому бедру. Встал в атакующую стойку, занеся копье над головой. Сердце Кирри остановилось. С этого дикаря станется немедленно воздать почести отцовском праху, пригвоздив к земле злосчастных гномов.

И вождь действительно пригвоздил – но не гнома, а первого попавшегося звероящера, стоявшего, на свою беду, ближе всех. Копье вошло в обнаженную грудь, как в масло, с легкостью пробив естественный панцирь из толстой чешуи. Окровавленный наконечник показался между лопаток звероящера, и тот, захрипев, повалился наземь. Зайтериг подскочил к убитому, выдернул копье у него из груди и победно взревел.

Судя по поднявшемуся ответному вою, эта дикая выходка привела народ бутуру в полный восторг.

Когда рычание, грохот, вой и барабанный бой улеглись, Зайтериг сказал:

– Гномий народ – падаль. Гномий народ – рабы. Но один гном – не падаль и не раб. Один гном сделать хорошее копье из отца Зайтерига. Один гном сделать большую честь отцу Зайтерига. Гном походить на бутуру. Гном знать, что есть доблесть!

И снова рев, прыжки, нескончаемое «бутуру арра». Кирри прикрыл глаза, чтобы не видеть кровавого зарева ярко полыхающих костров.

Ночевать в лагере звероящеров они не остались.

* * *

– Гляди, настоящие гномы! Взаправдашние, чтоб я сдох! Ну и дела!

Замок лорда Годфри с виду походил не столько на замок, сколько на хутор. Стены из грубо обтесанного камня, дощатые полы, небрежно присыпанные прелой соломой, прохудившиеся гобелены со стертым рисунком, едва защищавшие от жестокого сквозняка. Мебель вся деревянная, тоже довольно грубой работы. Зато на столе поблескивали серебряные и даже золотые миски и кубки, а сам лорд Годфри, как и сидящая с ним рядом леди, кутался в роскошную мантию из соболиных шкурок. Леди в придачу была увешана драгоценными побрякушками и шелковыми лентами, точно ярмарочное колесо, и с капризным видом грызла сочный персик, что в этих краях стоил немыслимых денег.

И все же люди скорее понравились Кирри. В камине весело полыхал цельный сосновый ствол, и хотя камин чадил, но в зале было тепло, а лорд Годфри беззаботно смеялся, тыча в гномов пальцем с обкусанным ногтем. Смех его звучал беззлобно, а в голосе не слышалось никакой угрозы. Напротив, он, похоже, искренне радовался таким гостям.

– Никогда гномов не видал. Жоржина, а ты видала?

– А то как же, – равнодушно отозвалась его супруга, не переставая грызть персик. – У меня в детстве был один. Смешной такой, все кувыркался и на лютне бренчал. Да потом от холеры помер.

– Это не гном был, дура, а карлик. Человечек, как мы с тобой, только маленький. А это – всамделишные гномы! А гномьей бабы с собой у вас, часом, нет? – спросил лорд с живым интересом.

Тэйрин покачал головой, сдержанно, но с видимым сожалением.

– Никак нет, твоя милость. Путешествие это долгое и опасное, поэтому пустился я в него только со своим подмастерьем.

– Тоже верно, – одобрил лорд. – А то знаю я таких, которые даже и на гномью бабу позарятся… потому как диковина. В сущности, – добавил он, – вы двое тоже как есть живая диковина. Знаю я кой-кого, кто за такими редкостями большой охотник…

И лорд смерил гномов оценивающим взглядом, от которого Кирри вдруг стало очень не по себе. А он-то уже обрадовался, что после надменных эльфов и безумных бутуру они наконец встретили нормальный народ!

Лорд Годфри немного помолчал, потом хлопнул себя ладонями по коленям и захохотал так, что затряслись гобелены на стенах.

– Что, поверили? Вишь, позеленели! Шучу я так! Шучу. Идите-ка к нашему столу, дорогие гости, и давайте уже поговорим о деле.

Кирри облегченно вздохнул. Гномы, как и было предложено, подошли в длинному дубовому столу и уселись. Кирри уставился на живописные объедки, где начиненные перепелиными яйцами куропатки соседствовали с ячменной кашей, а заморские фрукты и овощи – с местной свеклой и брюквой. Это мало походило на гномий стол и гномий быт, а все-таки казалось гораздо ближе и роднее, чем все, что Кирри успел увидеть за время их путешествия. Он покосился на Тэйрина, и, поймав в его взгляде знакомую насмешку – на сей раз и впрямь добродушную, – с радостью накинулся на еду.

– Так что привело вас в мои владения? – осведомился лорд, почесывая щеку над неопрятной бородой, усыпанной хлебными крошками.

– Это долгая история, твоя милость.

– А мы никуда не спешим, – сказала леди Жоржина, причем тон ее добавлял: «И невыносимо скучаем».

– Что ж, раз так… То, что ваши милости отродясь не видали гномов, – вполне объяснимо. Потому как тридцать лет назад войско людей пришло в гномьи горы за золотом. И случилась между нашими народами большая война.

– Как же, помню, – хмыкнул Годфри. – Я тогда тоже в поход рвался, да отец мне по шее накостылял в хлеву запер. Потому как годочков мне от роду было аж целых восемь, хе-хе.

– Быть может, боги хранили тебя, твоя милость. Ведь люди тогда ушли ни с чем, не добыв ни золота, ни славы.

– Но-но, – сказал лорд Годфри все еще беззлобно, но уже предупреждающе. – Попрошу относительно славы язык за зубами придержать. Потому как не тебе, гномишка, судить об этом. А что до золота – то сам видишь, добыли мы его в горах или нет, – и лорд демонстративно приподнял золотой кубок.

Тэйрин согласно кивнул. Как и прежде, лицо его оставалось неизменно спокойным и доброжелательным.

– Говоря о людях, я разумею весь народ человечий, а не тебя лично и не твой славный род, благородный Годфри. Потому как именно твой род изрядно потрепал тогда наши войска. Твой дед, лорд Седрик, зашел дальше всех. Когда почти все людские армии побросали знамена и обратились в бегство, он продолжал идти в горы, вырезая гномьи поселения на своем пути. И далеко зашел, прежде чем полег в последнем сражении – которое, впрочем, люди выиграли. Твой отец взял богатую добычу и с ней повернул назад. Так что когда я говорю, что та война обернулась бесславием для людей, я вовсе не разумею, что она была бесславной для твоего рода.

Годфри слушал и серьезно кивал. Кирри тем временем торопливо подъедал все самое вкусное, что обнаружил на столе, по прошлому опыту понимая, что, возможно, вскоре придется драпать.

– Ага, – проговорил лорд со значением. – Ну и что?

– Мой отец – костяных дел мастер. И после той войны ему в работу попал череп твоего деда. Не желаешь взглянуть, твоя милость?

На столе оказалась еще одна чаша. Не из серебра, не из золота – из гладкой выбеленной кости. Череп сохранился превосходно, даже челюсть, искусно соединенная с основанием, – так что выглядел череп весьма устрашающе. А в темени было выдолблено отверстие для чаши, залитое серебром.

Леди Жоржина подавилась персиком. Лорд Годфри наклонился вперед, и глаза его зажглись смутным огнем.

– Ох ты ж… – проговорил он и грязно выругался. А потом добавил: – Сколько?

Тэйрин улыбнулся.

– Неуместный вопрос, твоя милость. Это работа моего отца. И его воля, чтобы я возвратил изделия из останков великих воинов их родне – чтобы кости вернулись к костям. Поэтому…

– Сколько? Говори, гном, не испытывай мое терпение! – заревел лорд Годфри и громыхнул кулаком об стол.

Кирри ожидал, что Тэйрин поднимется на ноги и вежливо простится. Но, к его несказанному изумлению, мастер лишь ухмыльнулся. И сложил руки на поясе, словно решил вздремнуть.

– Сто золотых, – сказал лорд Годфри.

Тэйрин переплел пальцы на животе и шмыгнул носом.

– Двести. Триста? Триста пятьдесят?! Проклятье на твою голову, сколько ж ты хочешь?

– Если бы это был череп моего предка, – проговорил Тэйрин почти нараспев, – того, кто озолотил меня и прославил мои владения… если бы мне его предложили, чтоб я им мог всюду похваляться… То я бы дал не меньше тысячи.

– Тысячу! За старый прогнивший череп! Да ты с ума сошел! Я дам пятьсот.

– Девятьсот золотых и ни монетой меньше.

Они препирались и торговались до тех пор, пока не сошлись на шестистах семидесяти. Кирри следил за торгом разинув рот. Разумеется, мастер Тэйрин не был транжирой, ему случалось и торговаться, например, за материалы для инкрустации изделий или рабочие инструменты, а порой и с заказчиками за готовую работу. Но ведь тут дело совсем другое, тут – священная миссия, данный обет… Кирри ничего не понимал.

– Правду о гномах говорят, – сказал лорд Годфри, когда Тэйрин наконец вручил ему костяную чашу, а вызванный лордом слуга отсыпал гному обещанное вознаграждение. – Не зря вы там на своем золотишке в горах веками сидите. Испортило оно вас.

– Золото всех портит, твоя милость. Никому от его злого блеска спасу нет.

– Это точно, – хохотнул лорд. – Что ж, по крайней мере, это объединяет наши народы. Тут мы с вами прямо-таки как братья родные!

Тэйрин услужливо засмеялся, улыбнулась даже надутая леди Жоржина – похоже, ее все-таки развлек этот вечер. Гномов удостоили ночевки на сеновале, с тем они и простились.

Теперь можно было возвращаться домой.

* * *

– А знаете, мастер, люди – они еще ничего. Они мне даже понравились. Хотя бы не обзывали нас презренным народцем и грязью.

– То, что они так не называли нас в лицо, не значит, что они так не думают, Кирри. Просто люди умнее, чем эльфы и бутуру. Как ни странно это звучит.

Они сидели на лесной опушке, в окружении вековых дубов, мирно шумевших на ветру. Ночь выдалась тихая и теплая, и гномы сидели у костра рядом в сторожкой тиши ночного леса. Тэйрин время от времени подбрасывал в костер сухие ветви и что-то бормотал себе под нос. Кирри задумался, каково сейчас должно быть мастеру, после исполненного наконец обета. Но спросить постеснялся – хоть Кирри и уважал Тэйрина безмерно, друзьями они не были.

– Забавно, – проговорил мастер, глядя в огонь, – как каждый из них встречал нас. И что говорил, узнав о нашей цели. Ты заметил?

– Ну они все были поначалу удивлены. А потом… не то чтоб обрадованы… но польщены.

– Потому что все ценят память предков. И чтут ее. Это единственное, что роднит все наши народы. Только это. Что же до остального… Эльфийка сказала, что в нас тоже есть благородство души. И тут она права. Вождь бутуру сказал, что гномам, как и звероящерам, ведома доблесть. И тут он не ошибся. Ну а люди – люди как никто знают, что такое алчность. Да и мы, положа руку на сердце, это знаем. Потому все они и остались довольны. Каждый воображал, будто понял гномов, если нашел что-то, чем мы на них похожи.

Мастер замолчал. Взял свою котомку, раскрыл ее и достал оттуда маленький кожаный мешочек. Кирри никогда этого мешочка раньше не видел.

– Они решили, будто поняли гномов, – повторил Тэйрин. – Будто знают нас. А раз так, то имеют право нас презирать. Но они знают не все. Они не знают самого главного.

Он перевернул мешочек над костром. В огонь тонкой струйкой посыпался какой-то порошок, от чего пламя вдруг вспыхнуло ярче, а затем стало лиловым. Кирри невольно отпрянул и в изумлении обернулся к Тэйрину.

– Мастер, что вы делаете? Что это?

– Мастер… – проговорил Тэйрин, все так же глядя в пламя, теперь уже не красное, а пурпурное. – Да, я мастер. Это они тоже обо мне знают. Гномы – мастера своего дела. За что ни возьмемся, какое ремесло ни изберем, все нам дается легко. Я избрал костяное ремесло. Не по своему выбору – этим занимался мой отец, мой дед и дед моего деда. Но я сызмальства знал, что никогда мне не достичь высот моего отца, великого Заркина. Не дали мне боги и половины его таланта… даже осьмушки не дали.

Он говорил медленно, словно бы про себя. Кирри смотрел на него широко распахнутыми глазами. Он провел в подмастерьях у Тэйрина десять лет и ни разу не слышал, чтобы он так говорил. Ни разу не видел у мастера такой страстный и в то же время совершенно непроницаемый взгляд.

Кирри вдруг стало страшно.

– Но не смел я нарушить вековых традиций, предначертавших каждому его семейное ремесло. Костяных дел мастер – так костяных дел мастер. А то, к чему у меня на самом деле лежит душа… Что ж, на это пришлось выделять свободное время. Которого никогда не бывало много. Потому это – так, не более чем увлечение. И мне всегда приходилось скрывать его. Ведь наш народ не одобряет занятия черной магией. Как, впрочем, и все остальные народы.

– Черной магией? – прошептал Кирри.

– Конечно. А ты ничего не замечал все эти годы, верно? Я был очень осторожен. Ты правда думал, что я проделаю весь этот путь, только чтоб вернуть на родину кости убийц? Что я почту их память после того, как они резали, жгли, калечили наш народ? Нет. Нет, Кирри, нет.

– Так вы не давали никакого обета… и ваш отец…

– Мой отец был алчен. Как и все гномы. Только и всего. Прости, Кирри, – сказал Тэйрин и, обнажив кинжал, который всегда носил у бедра, одним движением перерезал Кирри горло.

Кирри моргнул. Булькнул. И умер, не успев почувствовав боли – но сполна ощутив безграничное изумление.

Мастер Тэйрин, сын великого Заркина, поддержал тело своего подмастерья, не дав ему рухнуть в костер. Развернул еще теплый труп так, чтобы кровь, обильно хлещущая из горла, полилась прямо в огонь. Вкусив свежей крови, пурпурное пламя взвилось выше, переливаясь синим, зеленым, белым, золотым. Крепко обнимая труп подмастерья, Тэйрин начал читать заклинание. Это была очень древняя, очень темная магия, завязанная на крови. Гномы почти всегда проигрывали войны – а войны случались часто, потому что другие народы, презирая гномов, всегда хотели что-то у них отобрать. Гномы не были великими воинами. Но они были великими мастерами. Хотя и не всякий из них мог предаваться своему любимому делу открыто.

Гном Тэйрин читал заклинание над колдовским огнем, а вдали от него, внимая древнему призыву, оживали кости.

Вот подсвечник в доме эльфийки Аскандриэль медленно наклоняется – и роняет вставленную в него поминальную свечу на пол. Огонь охватывает дорогие ковры, лижет зеркальный пол, перебрасывается на парчовые занавеси – и вскоре весь огромный эльфийский дворец поглощает пламя.

Вот копье, висящее в шатре звероящера Зайритага, отделяется от стены, разворачивается острием вперед – и вонзается в горло спящего вождя.

Вот чаша, стоящая на каминной полке в спальне лорда Годфри, отделяется от доски и парит. Глаза черепа вспыхивают пурпурным светом, он щелкает зубами и стрелой летит на брачное ложе, где, разбуженная дурным предчувствием, визжит обезумевшая от страха леди Жоржина. Но тщетны ее крики. Никто не поможет.

Несподручно гномам заниматься магией – но от гномьей магии нет спасенья.

Тэйрин смотрит, как умирают потомки мучителей его народа, как корчатся в агонии наследники палачей. И улыбается. Он смотрит долго; потом, когда костер начинает затухать, бережно кладет тело Кирри наземь и закрывает ему глаза. Быть подмастерьем некроманта – тяжкое бремя. Но никто не выбирает свою судьбу. Тэйрин тоже не выбирал свою. Он – костяных дел мастер. Тэйрин-маг закончил свое первое, главное и единственное дело. Теперь он вернется домой и вновь примется за старое ремесло, прозябая в тени своего великого отца. И лишь иногда, может быть, смешает и высыплет в огонь немного порошка, натолченного из сухих костей…

Лишь иногда. Ведь это не более чем увлечение.


Андрей Лисьев
Копье прозрения

Глава 1

Ах, если бы деревья могли мурлыкать от удовольствия! Неяркие, но еще теплые лучи осеннего солнца заливают опушку, листья кажутся золотыми. Где-то вдалеке слышится будто стук копыт, словно невидимая кавалькада несется через лес. Это перестукиваются дятлы. Неслышно крадусь на звук, наступаю на ветку, пугаюсь хруста и прячусь за стволом широкой сосны. Авось не заметит. Дятел замирает на миг, но снова начинает стучать. У меня достаточно зоркие глаза, чтобы искать грибы, но я недостаточно остроглаз для охоты на птиц. Но я вижу, как на вершине сухой тощей сосны мелькает черный хвост. Стук раздается оттуда. Сейчас я обойду сосну по кругу и наконец увижу пеструю шапочку. Опускаю глаза к земле, чтобы видеть, куда ступаю, моргаю… Стук прекращается… Черный хвост исчезает, словно и не было его. Отец фыркает, как лошадь. Не поднимая глаз, я рассматриваю его сапоги, жду.

– В другой раз, – обещает отец.

Я осмеливаюсь посмотреть ему в лицо. Морщинки в уголках улыбающихся глаз над широкими скулами – единственный признак возраста. Мой отец, князь Дмитрий из рода Друцких, правитель Велижский, берет меня за руку, как маленького, и мы углубляемся в лес. На отце темный охотничий костюм, ткань добротная, выделана тонко. Его мягкие кожаные сапоги ступают бесшумно.

Я самый младший в семье, Юрий Дмитриевич Друцкий. Род наш многочисленный, старшие князья владеют богатыми землями южнее, близ Днепра и Березины. Мой отец тоже был самым младшим, вот ему и достался в удел болотистый край на Севере, в верховьях Двины. Мне четырнадцать лет.

– Жалуется на тебя Стефан, говорит, что ворон считаешь, ленишься рубиться мечом, – говорит отец.

Я с опаской разглядываю двуручный меч, который висит за спиной отца огромной рукоятью вверх. Моих ладоней нужно четыре, чтобы взяться за нее. А поднять?

– И братья твои так же мыслят, за то и дразнят тебя книжным червем. Много чего прочел?

Я пытаюсь уловить издевку в словах отца, но издевки нет. Отвечаю, все еще робея:

– Обе.

Кроме Библии, в нашем замке есть только две книги – «Поучение Мономаха» и «О Тристане и Изольде».

Отец кивает.

– Хочу, чтобы ты и дальше учился. Книжник и одновременно человек меча – это будет неплохо. Для того я вызвал тебе учителя. Он не смерд, хоть и не шляхтич. Они с женкой пришли к нам тому несколько лет назад, с болота. Когда татары набегали, – ты мал был, не помнишь, – Савелий помог нам на болотах укрыться, на руках тебя нес. Я пустил их пожить, в благодарность. Старуха знахаркой оказалась, крестьян наших лечила. Год как померла. Сам Савелий – лесной человек, сейчас увидишь.

– Почему лесной?

– Леса не боится. А еще он слов знает больше, чем мы все, вместе взятые. Прислушайся. Шаги слышишь?

– Нет.

Из леса появляется человек, совершенно седой, но лицо его не выглядит стариковским. Оно словно пеплом припорошено, а я не могу оторвать глаз от рук, в которых он теребит шапку, здороваясь. Пальцы кривые, темные, одной масти с костяной рукояткой ножа, что висит у Савелия на плетеном поясе. Тщательно выделанный пояс тот делает его широкую фигуру по-шляхетски статной. Одет же он по-крестьянски. Льняная, бывшая когда-то белой рубаха почти целиком прикрыта плотным зипуном, от древности ставшим коричневым. Савелий подходит к нам неспешным шагом, лапти по земле ступают бесшумно. На отца он смотрит, почтительно склонив голову. Разговор первым не начинает.

– Савелий, я хочу, чтобы ты обучил этого отрока лесной науке, – говорит отец.

Савелий испытующе смотрит на меня темными глазами, исподлобья.

– Не плутать научишь, грибы покажешь, ягоды, травы всякие, – продолжает отец, и я слышу в его словах не приказ, просьбу.

Косматые брови Савелия ползут на лоб.

– Заодно за парнем присмотришь.

Видно, что отец чего-то недоговаривает, и потому Савелий недоуменно смотрит ему в глаза, но ничего не спрашивает, переводит взгляд на меня, молчит.

– Ты на моей земле живешь! Я твои условия выслушаю. Завтра, может быть… А пока за грибами его возьми, – с напускной строгостью продолжает отец и указывает рукой на опушку. – Туда идите! Охота близко.

Мы с Савелием отходим. Батя разминает ноги, извлекает из-за спины меч и несколько раз рассекает прозрачный осенний воздух. Он ждет загонщиков, это братья, соседи, челядь – все на лошадях. Они и псари с собаками где-то по лесу уже гонят сюда зверя. Отец не знает, что за зверь выскочит на него из лесной чащи, для князя это сродни испытанию. Но я знаю: батя встретит любого зверя как положено. Сучья трещат, на поляну вываливается огромный вепрь. Подслеповатыми глазами он оглядывает округу, замечает неподвижную фигуру отца. Во всей нашей земле никто лучше князя не владеет двуручным мечом, я не боюсь за отца. Единец пятится. Поет рог – охотники близко. На тяжелых конях они ломятся сквозь лес, как и вепрь, ничуть не заботясь о тишине. Кабан рывком бросается на отца. Князь ловким, как в танце, движением уворачивается от клыков и опускает меч на поросшую жесткой щетиной холку. Раздается мерзкий хруст. Разрубленный почти надвое вепрь валится вперед, его кровь хлещет отцу под ноги. Князь отступает, высоко поднимая ноги, чтобы не испачкать дорогие сапоги, и ворчит:

– Эх, на вершок, а промахнулся!

Я спешу похвалить отца:

– Батя, вот это ты его располовинил!

– А хотел-то голову срубить! Теряю ловкость.

Вот бы мне так уметь! Я не могу оторвать от отца восхищенного взгляда. Савелий тоже смотрит на князя, но в глазах его равнодушие. Он замечает мой восторг, морщится:

– Не люблю охоты и не люблю собак.

Неожиданно Савелий замирает, словно пес в стойке. Что он учуял? Я тоже начинаю жадно шмыгать носом. Обычная лесная сырость, запах грибов, листьев, болота. И вот! Тонкий, чуть сладкий запах карамели. Через лес ломится кто-то большой, неуклюжий и пахнущий карамелью.

Охотники ближе, но из кустов на противоположной стороне поляны появляются не они, а лошадь.

Отец хохочет при виде неожиданной добычи. Убирает меч. Лошадь огибает отца, вепря и кровавую лужу по широкой дуге, спотыкается израненными ногами, роняет пену из пасти, трясет седой гривой. Словно по наитию, она находит меня и тыкается носом мне в грудь. Лошадь слепа.

Из леса выезжают загонщики, три моих брата с друзьями и челядью. Савелий невозмутим, его спокойствие передается мне. Свора собак беснуется, ищет жертву, но не решается наброситься. Савелий не реагирует, ему словно дела нет до собачьей ярости. Отец что-то говорит охотникам, но я не слышу его из-за хриплого лая. Наконец, псари оттаскивают свору в сторону, укладывают на волокушу кабанью тушу. Охотники все как один подстрижены по последней итальянской моде: длинные волосы до самых плеч. Отец кажется лысым по сравнению с ними. Никто из всадников не заботится о неприметности в лесу, на многих яркие плащи, а кафтаны украшены если не драгоценностями, то кружевами.

– Отпусти конягу, малец! – командует брат мой Василий и подает своего жеребца вперед.

Они под стать друг другу – массивные, широкие. Василию всего двадцать один год, но его рыжая борода больше отцовской. На отца сердит, потому отводит глаза и ловкости старшего Друцкого не радуется. Василий Дмитриевич мечтает получить в удел Жижецк, единственный городишко в наших землях, где, помимо Велижа, есть замок.

– Охота пустая, так хоть эту тварь затравим, потешим собачек!

– В сторону отойди! – вторит старшему брат Богдан, самый из нас подвижный.

Ему уже девятнадцать, подбородок его гладок, зато Богдан носит усы. Мне кажется, что под носом брата торчит густая черная щетка, но он к усам относится трепетно и насмешек не спускает. Ему обещаны Усвяты, древний и захиревший городок, но Богдану мало, он выпрашивает у отца в лен местечко Узкое на Ловати. Батя и согласился вроде, но наследство не оформил пока, ждет чего-то. Потому волнуется Богдан Дмитриевич, и конь под ним нервный, не желает успокаиваться, все перебирает тонкими ногами.

– Не дам! – говорю я и вдыхаю карамельный запах гривы.

– Она же старая совсем, ее из милосердия кончить надо! Дурень ты, братец! – смеется Андрей, мой третий брат, которому еще рано назначать удел.

Мне тоже рано. Андрей Дмитриевич всего на два года меня старше, мы с ним похожи: оба русые, безбородые, длинношеие и худющие. «Ветер качает» – это про нас. Но Андрюша во всем удачливее меня. И в учебе, и в седле. Он уже на службе, был замечен польским ипатом – лихостью выделился.

– Нет! – отвечаю я.

Лошадь я им не отдам.

– Зря, что ли, гнали?

– Не позволю, и все тут!

– Тьфу! – сдается Василий, и братья разворачиваются.

Отцу подают свежего коня.

– За мной! – весело кричит князь. – Научу вас, сынки, охотиться!

Охотничья ватага направляется обратно в лес, теперь ее возглавляет отец.

Один из всадников отстает. Он немногим старше меня, высокий, худой и подвижный. Борода не выросла, бритая голова прикрыта круглой шапочкой, из-под застегнутой на груди накидки торчит черный воротник. Он хочет потеснить Савелия, но конь не слушается седока, пятится. Савелий стоит, как стоял.

– А ну, перекрестись, смерд!

Охотник выпрямляется в седле, потом наклоняется, словно пытается клюнуть Савелия в темя крючковатым, как будто сломанным носом. Я узнаю его. Это сын нашего соседа, боярина Романа, школяр Ян. Он учится в университете, а сейчас отпускное время, вот он и приехал домой. Помню, он задирал меня маленького, а сейчас делает вид, что не узнал.

Савелий глаз не прячет и напоказ широко крестится левым польским крестом. Вроде и смотрит без издевки, но что-то во взгляде серых глаз ярит всадника. Тот шипит ругательство и хлещет коня. Савелий смотрит ему вслед все тем же спокойным твердым взглядом.

Карамельная лошадка постепенно успокаивается.

– Отпусти ее, – велит Савелий, его взгляд полон тоски.

– И куда она пойдет?

С сожалением размыкаю руки. Савелий не отвечает, но я сам вижу, что слепая лошадь, спотыкаясь, бредет в сторону болота.

– Я возьмусь нянькать тебя, отрок, – говорит Савелий.

Я неожиданно этому рад.

* * *

Избушка Савелия стоит на отшибе, у самого леса. Изгородь украшена огромными бурыми букетами папоротника, я с изумлением рассматриваю их. Похожие на перья гигантских птиц листья давно засохли, осыпаются.

– То старуха моя… – поясняет Савелий, указав на ограду. – Нечистую силу отваживала.

Мы проходим к двери мимо низеньких яблонь-первогодок.

– На ту половину двора не ходи, – предупреждает дядька. – Там у меня пчельник.

Обутой в лапоть ногой Савелий сгребает пыль, разравнивает ее.

– Вот те первая задачка. Представь себя на крыше хаты. Сможешь двор нарисовать?

Дядька поднимает с земли и сует мне хворостину. Я послушно рисую квадрат избы, квадрат двора, баню, сараи, точками помечаю ульи и рисую маленькие деревца – яблони.

– Хорошо! – Савелий стирает мой рисунок. – Теперь нарисуй отцовские владения. «Прикол-звезда» – вверху.

Я шарю глазами по ясному небу, и Савелий приходит на помощь:

– Вон там она! Начни с реки.

Прутом вывожу кривую линию – Двина.

– Велиж обозначь кружком. Так. Мы где?

– Кто мы?

– Веска наша.

– Березуха вот здесь. – Я ставлю точку в вершке от Велижа.

– Эх хватанул ты расстояние! Ладно. Какие города отцовские знаешь? На каких реках? Сразу рисуй. Ближайший?

– Усвяты на Усвяче.

Я ставлю точку и веду линию реки сверху вниз к Двине.

– Как далеко?

– Два дня пути.

– А за Усвятами что?

– Узкое на Ловати, – отвечаю и, не дожидаясь вопроса, уточняю: – Еще полдня по тракту через болота.

Я провожу еще одну линию снизу вверх, рядом с нарисованной.

Савелий морщится:

– Реки, пожалуй, не такие прямые. И в чем смысл двух таких владений рядом?

– Торговля, – как на уроке, отвечаю я, – по Ловати с Новгородом, по Двине с немцами.

– А самый дальний город?

– Жижецк, больше семидесяти верст до него.

Я, высунув кончик языка, старательно веду кривую извилистую линию Жижицы из правого верхнего угла рисунка к Двине.

Савелий щурит глаз, оценивает рисунок. Вроде доволен.

– Ладно, соседей опиши. Вот здесь кто?

Он лаптем показывает пустое место на земле справа.

– Князья Бельские.

– На юге?

– Родичи наши, Друцкие из старшего рода.

Молча дядька показывает на земли слева.

– Бояре Ильиничи, – называю я и указываю в пересечение Усвячи и Двины. – День по реке. А дальше великокняжеские земли.

– А в Жижецке у нас кто стоит?

– Гарнизон польского короля.

– Против кого стоит?

– Против Новгорода.

– Вот и ошибся! Новгород нынче московский князь Иван взял под свою руку. Ладно, хватит, идем в дом, я тебе киселя налью.

Хата бревенчатая, низенькая, пол земляной, чисто выметен. Потолка нет, из-под соломенной кровли со стропил в единственную комнату свешиваются связки грибов. Грибы сплошь белые. Они уже подсохли и пахнут! Я глотаю слюну.

– Ух ты!

Из кучи корзин за печью Савелий вытаскивает мне одну, а себе за плечи забрасывает кузовок. Все сплетено добротно, ни кусочка лозы не торчит.

– Шапку свою здесь оставь, упаришься, – Савелий протягивает мне другую.

* * *

В лесу пахнет грибами и совсем не пахнет палыми листьями.

– Не показывай лесу нож! – учит дядька Савелий. Я аккуратно, чтобы ненароком не растоптать, становлюсь на колени перед подберезовиком и, прежде чем достать нож, украдкой оглядываюсь. Вон еще одна бурая шляпка, а неподалеку другая. Осень стоит солнечная, и шляпки грибов хорошо видны из-под листвы. Мой нож не такой, как у Савелия. У дядьки нож кривой, короткий, с потемневшей от времени рукоятью. Как пальцы хозяина. Прежде чем положить срезанный подосиновик в корзину, я вынимаю попавшие туда листья и укладываю гриб к грибу так, чтобы не мять шляпки.

Среди подберезовиков попадается незнакомый гриб, я наклоняюсь и щупаю его ножку двумя пальцами. Ножка мягкая, значит, поганка. Радуюсь своему чутью, кошусь на Савелия, но тот не обращает на меня внимания.

Не собранные вовремя опята разрослись лопухами и до человеческого роста украшают пни диковинными коричневыми цветами. Мы их пропускаем. Наша цель – сплошь благородные, сытные грибы.

Вот еще одна великолепная шляпка. Ножки опять не видать, но на сей раз я опускаюсь на колени, вынимаю из-за голенища кинжал, какой полагается шляхтичу, и уверенно режу ножку. Твердая! Угадал! Благородный гриб!

Между деревьями тянется полоска серых шляпок. Савелий наклоняется над ними:

– Моя Алевтина называла их «мышатами» и собирала маленькими. Во рту хрумкали. Хорошая была баба, все меня лечила. Теперь вот мне приходится в Витебск плыть каждый месяц. Там у жидов аптека есть хорошая. Не… Не собирай их. Старые. Они сразу после дождя уже червивые.

Что-то чернеет над травой, и я вновь присматриваюсь, наклоняюсь. Это обманка – бурый лист застрял в былинках, не смог упасть на землю и притворяется боровиком. Пока не потрогаешь – не поймешь, что ножки-то нету.

Чей-то недобрый взгляд обжигает сквозь кусты, я вздрагиваю, резко оборачиваюсь. Хищная фигура изгибается и теряется в листве.

– Савелий, волк! Смотри!

– Где? Не, княжич, стой, не паникуй раньше времени. Идем смотреть.

Мы крадемся, причем я укрываюсь за широкой спиной дядьки.

– Вот это? Коряга! Да, на волка похожа.

– Он смотрел на меня! – протестую я, уже понимая, что зря.

Дядька вместо ответа улыбается.

Савелий не носит оружия. Странный мужик, охоту вон не любит. Откуда он взялся? Интересно, отец позволит ему меня наказывать?

– Савелий, а ты меня грамоте будешь учить? – решаюсь спросить.

Дядька смотрит на меня с недоумением. «Ведь монахи для того есть», – написано на его лице, но вместо этого он говорит:

– Не только. Вот ты прошел несколько одинаковых грибов.

Савелий срезает их.

– Я не знаю, съедобные или нет?

– А присмотрись!

Я смотрю на срезанные ножки.

– Червивые встречаются. А ты видал червивые поганки?

Дядька поворачивает ко мне шляпки:

– Вот! Некоторые шляпки погрызены. Значит, звери их тоже едят. А еще срезанную ножку можно лизнуть. Чуток совсем. Не бойся. Горько?

Я касаюсь кончиком языка места среза:

– Нет, не горько.

– Выходит, съедобный гриб.

– А называется как?

Савелий показывает на прилипшие к молодым грибам листья.

– Потрогай!

Я трогаю. Шляпки скользкие, словно в масле.

– Маслята. Их в этом году богато в лесу.

Савелий откидывает холстину со своей корзины, там сплошь маслята.

– Ты ж вроде берешь только белые?! – удивляюсь я.

– Так то ж разнообразие, – усмехается Савелий.

Я вслушиваюсь в диковинное слово.

Глава 2

Год спустя во внутреннем дворе замка тиун Стефан бьется на саблях со мной и братьями. Обязанности управляющего хозяйством он совмещает с наставничеством в ратном деле. Наши клинки стальные, но затупленные, учебные.

Андрей сражается с Василием. Старший брат за год стал еще толще, кожаный панцирь еле налез на него. Сейчас он стоит неподвижно, а Андрей скачет вокруг него, словно шавка вокруг бугая, и наносит хлесткие удары словно плетью. Всерьез Андрей не атакует, ждет, пока Василий выдохнется. Но тот силы бережет, ждет, когда у брата терпение лопнет.

Наш наставник Стефан – тиун отца, сабельному делу учит нас в свободное от поездок за оброком время. Он в сером длинном зипуне и шапке-венгерке. С перышком. Перо серое и красиво играет, когда Стефан смотрит на нас строго.

Мой противник – Богдан. Ему лень драться в полную силу. У брата характер переменчивый, хоть и не такой взрывной, как у Андрея, тот вообще порох! За год Богдаша утратил интерес к военной службе и теперь донимает отца своими торговыми планами, один смелее другого. Василию тоже нет дела до урока, другим занята голова. Он невесту себе высмотрел, красотку из рода Бельских, только не торопится отец с нашими женитьбами. Один Андрей послушно отрабатывает упражнения, старается. Аж кончик языка высунул.

– Может, мы тебя, Юрок, в монастырь отдадим? – дразнит меня Богдан.

Стефан замечает его леность и резким ударом тычет меня тростью в живот:

– Шибче, Юрий Дмитриевич! Шибче. Выпад! – командует тиун и оборачивается к дядьке. – Савелий, чего уставился? Смешное что-то увидел?

Я, не сумев сделать выпад нужной глубины, валюсь на песок. Богдан изящным шагом назад уклонился от удара, даже не пытаясь отбить. Учитель фехтования фыркает сердито, но Савелий лишь пожимает плечами.

– Зря ты ему сабельку дал, отрежет себе чего ненароком.

– А что, ему батин двуручный меч сразу дать?

– Ну зачем же – сразу? Только парубок у нас долговязый, нескладный. Несподручно ему с длинными руками сабелькой махать.

Наступает тишина. Старшие братья прерывают урок, прислушиваются. Все выжидают, молчат. Я тоже молчу. По спине бежит струйка пота.

– Копье, – выносит вердикт Савелий.

– Ишь, советчик нашелся. – Стефан вырывает из моих рук саблю и запускает в Савелия.

Дядька уверенно отбивает летящий клинок палкой, сабля соскальзывает и втыкается в песок. Савелий и бровью не ведет, стоит себе, смотрит на качающуюся у его ног рукоятку. Только предательская бледность растекается по его лицу. Братья хохочут:

– Что, Савелий, испужался?

– Цыц! – рявкает Стефан, он тоже бледен. – Брысь в терем!

Братья галдят, но подчиняются. Савелий головы не поднимает. Смотрит на сапоги тиуна и медленно пятится к воротам.

– Странный у тебя дядька.

– Так ты его испугал? Взаправду?

– Испугал, говоришь? Не знаю я смердов, кто летящую саблю способен отбить. Четвертая!

Я снова встаю в позицию, но продолжаю думать о Савелии, который ждет меня за воротами.

Стефан не торопится, словно специально затягивает урок, и я боюсь, что Савелий уйдет, не дождавшись меня. Наконец урок заканчивается, и я выхожу. Он ждет.

* * *

Мы минуем Березуху, к Савелию не заглядываем и углубляемся в лес. Идем долго, около часа, никакую добычу не ищем. Возле неприметной сосны Савелий жестом указывает сворачивать с тропы.

Здесь лес зарос толстыми березами. Они совсем старые и уже утратили белизну стволов. Кустов нет, и трава растет редко. Подберезовики под стать березам – гигантские, редкие, на широких ножках. Сразу набираю половину корзины. Равнодушный Савелий думает о чем-то своем. Я не мешаю.

Чем глубже в лес, тем сильнее корни деревьев подрыты кабанами, грибов тут точно не будет. Савелий ведет меня дальше.

За березами начинается редкий ельник. Вижу несколько крошечных белых, что растут рядком, словно сыроежки. Их я оставлю на следующую неделю – деток трогать негоже. Ельник густеет и темнеет. Земля покрыта мхом, запах которого заглушает все остальные запахи леса. Я пробую идти быстрее, но Савелий отстает и плетется сзади.

Мы выбираемся на ровную поляну, покрытую ярко-зеленой порослью.

– Стой!

Голос Савелия серьезен, и я подчиняюсь. Дядька нависает надо мной сзади.

– Княжич, а ты видел в нашем лесу ровные поляны?

– Нет, – отвечаю, подавляя смутную тревогу.

Дядька подымает с земли сук и швыряет его как можно дальше. Сук с сочным чавкающим звуком проваливается в траву.

– Топь.

Мы разворачиваемся и обходим «поляну» через бор, заросший папоротником. Грибов тут нет.

Дальше лес – темный, где нет ни травы, ни мха. Зато грибов! Полным-полно! То полянка подберезовиков, то полянка белых. В охотничьем азарте я не сразу замечаю, что лес напоминает поле боя. Повсюду валяются свежие березовые стволы. Густая хвоя елей застит солнечный свет.

– Что здесь случилось? – спрашиваю я.

– Ельник пожрал березняк.

– Это у них война такая?

– Нет. Неправильное слово, – морщится дядька. – Ели, они наследуют березам.

– А березы кому наследуют?

– Соснам. Лес всегда начинается с сосен. Им не нужна тень. Зато бор, когда разрастается, дает тень лиственным деревьям. А ельник родится, когда тень от смешанного леса становится густой. От елей больше всего тьмы.

– А что после елей? Ели последние?

Савелий некоторое время думает.

– Иногда последние, а иногда белки приносят в лес желуди. И появляются дубы. Они и в лиственном лесу появляются. Вот дубы последние. Дуб соседей не любит и, когда разрастается, остается один. Соков земли не хватает другим деревьям. Все достается дубу. Как называется дубовый лес?

– Дубрава, – отвечаю я, как на уроке.

Дубрава есть за рекой, на землях моего будущего тестя. Да, и у меня в этом году появилась невеста. Зовут ее Зося, она младшая сестра Яна и тоже старше меня. Их отец, боярин Роман из рода Ильиничей, владеет Дречилукским уделом чуть ниже по реке.

Я вижу впереди упавшую ель, чьи острые сучья торчат в нашу сторону, будто копья, преграждая проход. Смотрю направо. Под прямым углом к первой там лежит еще одна ель. И слева еще одна. Сломанные ели повалены беспорядочно, тропы нет. Я смиренно ожидаю, что дядька возьмет меня «на ручки» и перенесет в безопасное место. На лице Савелия появляется досада, он молчит, сердится на самого себя. Раз мы зашли в бурелом, значит, дядька зевнул и пропустил нужную просеку. И что там за просека? Одно название. В деревне никто не помнит, когда ее прорубали и прочищали. Савелий мою немую просьбу не замечает, я стал в этом году тяжел, для того чтоб возить меня на закорках. Он достает из-за пояса топор и принимается рубить проход.

Мы идем дальше, и высокая густая трава достигает моей груди. Чтобы уберечь грибы от сора, я подымаю корзинку над головой, но трава вскоре понижается, превращается в яркую осоку. Под ногами чавкает, значит, близится болото. Грибов там точно не будет, и я тяну равнодушного Савелия в сторону.

Передо мной – пень. Огромный распустившийся опенок задранной кверху шапочкой прикрывает второй гриб, поменьше, ко второму льнет ножкой третий, совсем крошечный. Отец, мать и детеныш. Я жалею, что не взял с собой пергамент, и вдруг понимаю, что яростно завидую Зосе, у которой есть мать. У меня матери нет.

За пнем мы находим не гриб, а отца Даниила, который стоит на коленях и срезает лисички. Нас он замечает, когда мы подходим совсем близко, и радуется. Щурит близорукие глаза, улыбается, как ребенок.

– Здравия тебе, княжич, и тебе, Савелий!

Настоятель велижского храма нашел время вырваться по грибы, и оттого от уголков его глаз бегут к вискам морщинки, лучики счастья.

– И тебе не болеть, – отвечает Савелий.

– Хороший день! – Батюшка хвастливо указывает на свою корзину. Разного размера благородные грибы завалены сыроежками и лисичками. Шляпка каждого крупного гриба разрезана надвое – батюшка не любит червивых.

Мы переглядываемся, Савелий снимает кузовок и словно нехотя откидывает холстину. Его маслята сплошь одинакового размера, без единой червоточинки.

– Тьфу ты, нечистая сила, – с беззлобной завистью ругается отец Даниил.

Лицо Савелия идет пятнами, словно его ударили. Он отшатывается и накрывает кузовок холстиной. Батюшка ничего не замечает и обращается ко мне:

– Приходи ко мне в храм Библию читать, в субботу.

Я морщусь, но батюшка не отстает:

– Придешь?

– Мы же ее с тобой читали, отче. Там вряд ли что-то новое будет.

– Вот чудак человек, – наигранно удивляется батюшка и, словно актер, оборачивается то в одну сторону, то в другую, будто ищет поддержки у деревьев. – Разве Библию читают ради знаний? Ее читать надо, потому что она мысли в голове мнет, чтоб текли быстрее. Ты ж лик свой по утрам умываешь не для того, чтобы что-то новое в зеркале увидать? Вот так и Библию надо читать. Приходи!

Он пробует отыскать взгляд Савелия, но дядька угрюмо смотрит в лес. Молчание затягивается. Наконец Савелий бурчит:

– Ты бы, отец Даниил, не ходил так далеко. Один и безоружный. Вот в прошлое полнолуние опять человек пропал. Волки, что ль?

– Я человек божий.

– И что? Бог тебе в топь жердю протянет?

Батюшка вместо ответа подымает глаза к небу.

– Ладно, бывай, отче, зайду, – обещаю я.

Мне вдруг становится жаль его, духовный отец как-никак. Батюшка кивает удовлетворенно и удаляется мелкими шагами. Я смотрю ему вслед, и одна мысль не дает мне покоя.

– А с чего ты так испугался его, Савелий?

– А чего обзывается?

Теперь мне ясно, что угрюмый невозмутимый Савелий на самом деле боится батюшку, как девица жениха на смотринах.

Савелий движется по лесу величаво. Он не кланяется веткам и не увертывается от торчащих сучков. Посохом отодвигает ветки и молодые деревья, попадающиеся ему на пути. Как бы ненароком я придерживаю упругую колючую лапку елки на уровне пояса Савелия, а когда дядька приближается, внезапно отпускаю ее. Дядька невозмутимо отражает ветку посохом и даже не бранит за шалость. Он задумался.

На опушке появляется звериный силуэт. «Кошка?» – собираюсь спросить я Савелия, но конфузливо проглатываю вопрос. Откуда тут кошка? Присматриваюсь – лиса. Маленькая, но толстая. Увидев нас, она снова прячется в зарослях.

В лесу становится теплее, вялые комары собираются вокруг нас, но им не хватает злости, я отмахиваюсь от них лениво. Крапива под стать комарам. Рыжая, пожухшая, она не жалит запястья, щекочет.

– Дядька Савелий, а почему в нашем лесу нет медведей?

– Почему – нет? Есть!

Савелий улыбается и показывает мне меховую кисточку на рукоятке своего ножа. Ею он очищает грибы от листьев и иголок, прежде чем положить в корзину.

– А почему мы их никогда не видали? – не отстаю я.

Улыбка Савелия становится загадочной, он не отвечает.

Мы утыкаемся в стену непроходимого молодняка. Стволы толщиной в руку растут слишком густо, не прорубиться. Мы идем вдоль них, словно по просеке. Здесь все исхожено крестьянами, тропа вьется – кажется, что она огибает выброшенные кем-то червивые сыроежки. Я вполглаза смотрю по сторонам, без цели, корзина почти полна. Савелий ведет меня домой.

Просека резко виляет в сторону, и я замираю, чудом сдержав крик. Прямо посреди тропы высится огромный гриб-альбинос, полностью белый от корней до самой макушки. Я сразу понимаю, что это за гриб. Породу его никто не знает, нет такой породы. Он появляется из-под снега каждую весну и торчит из года в год, ждет, что его срежут, словно в лица прохожим заглядывает. Но никто не рискует. Старики говорят, что не простой тот гриб, а грибной царь. Старикам верят, вот и не берут гриба, боятся. А как взять, когда стережет его сам Хозяин леса? Оно конечно, кто рискнет срезать грибного царя, тот вправе загадать заветное желание. Но если желание покажется Хозяину пустяком – жуткая гибель ждет гордеца. Вот и не хотят тревожить Хозяина леса. Живет он себе в самой чаще, в глубине болот, заплутавшими грибниками и охотниками пробавляется, и пусть его. Не буди лиха! Никто в лес без нужды не суется. Торговые люди собирают караваны, чтобы ехать из Велижа в Жижецк, а на ночь разворачивают табор. Один отец мой ничего не боится, ходит где хочет и когда хочет. Бают, что мир у него с Хозяином леса, потому не боятся князья Друцкие нечистой силы, да кто их, те байки, слушает. Только без страха правит батя своими угодьями, затерянными среди лесов и болот, и смердов пускает на свои земли жить и кормиться. Растят они жито и коноплю, платят оброк чаще пенькой, чем хлебом, молятся богу да добрых князей Друцких благодарят. Отец продает ту пеньку купцам, богатеет, и всем хорошо. А что про нечистую силу болтают – так говорить не запретишь. Пусть себе говорят.

Вон и Савелий не боится Хозяина. Вот почему отец выбрал его в дядьки! Чудак человек, Хозяина не боится, а батюшку робеет.

Додумать мысль я не успеваю. Тропа приводит к канаве, через которую переброшены два бревна. Почти касаясь шершавой коры, торчит из земли отличный подосиновик. Я же тут проходил на прошлой неделе! Когда успел вырасти? Отправляю гриб в корзину, к собратьям, облепленным палыми листьями. Мне лень очищать от них грибы. В глаз мне попадает соринка, я часто моргаю. Лес словно срывает покров, и через набежавшую слезу я вдруг вижу целую полянку подосиновиков. Всего дел-то – пролезть под кустами. Я становлюсь на четвереньки и ползу, чувствуя, как цепкие ветки впиваются в ткань на спине. Особо вредная колючка добирается до кожи, но мне все равно, азарт охватил меня. Я набираю отличных, крепких, пахнущих летом грибов прямо в подол рубахи и, не разгибаясь, лезу обратно к Савелию. Как вдруг кто-то срывает с меня шапку! Закипая от гнева, я оглядываюсь в поисках обидчика. Савелий хохочет: шапка висит на ветке. Я тоже смеюсь, роняя только что собранные грибы в траву.

– А ты, княже, жадный, – говорит Савелий, отсмеявшись. – Мог бы и белкам оставить.

Но я не чувствую себя виноватым.

– Не. Не жадный, а настойчивый. Должны же у меня быть качества, благодаря которым мои пращуры стали князьями? – торжественно пересказываю слова отца.

Савелий хмыкает, расстилает холстину и высыпает содержимое моей корзины. Перебирает и ворчит:

– Зачем лопухов набрал? Дешевое тщеславие. Учу тебя, учу…

Гигантские шляпки подберезовиков слишком мягкие, они отваливаются от ножек и расползаются в руках.

Ой, не простой мужик Савелий! Словечками бросается не мужицкими. «Тщеславие». Разве так мужики говорят? У них короткие рубленые фразы, без красивостей. И слова короткие, из трех слогов, не более. «Лишний» слог смерды обычно глотают. У них «врона» вместо «ворона». Содержимого дядькиной корзины я не вижу, она аккуратно прикрыта холстиной от листопада. Видать, основательность – еще одна причина назначить Савелия мне в учителя.

Пока я ищу причины, дядька наводит порядок в моей корзине, и мы идем дальше. Тропа сливается с Королевской дорогой. Дорога заросла мхом, она брошена столетия назад. Меня тяготит молчание.

– А почему эту дорогу называют Королевской? – спрашиваю просто так, лишь бы что-нибудь спросить.

Савелий презрительно сплевывает:

– Ни короли, ни князья дорог не строили. А эта вообще странная: ведет из ниоткуда и упирается в реку, где нет и никогда не было моста.

Дядька идет сторожко, косится в сторону: ждет, когда снова появится наша тропа. Не нравится ему Королевская дорога. Тревога передается мне.

– Реку я тоже не люблю. Мужики окрестные обезрыбили ее, рыбачить на лесные озера ходить станем. Вот там улов! Караси – во! – обещает Савелий и показывает лопату-ладонь. – Чисто твои карпы с ярмарки.

Мы возвращаемся на тропу, лес снова другой. Палая листва покрыла землю и громко шуршит под ногами, забивает собой иные запахи. Сквозь кроны высоких деревьев на меня обрушивается солнечный свет. Осень близко, но солнце еще яркое, с радостью подставляю ему лицо.

– Шагай, шагай, княжич, – ворчит Савелий и добродушно подталкивает меня в спину. – Вот наступит Воздвиженье. Земля сомкнется, перестанет питать соками и грибы, и деревья, застынет. И нам на печь забиваться скоро. Синичку, что ли, завести?

Порыв ветра срывает с деревьев облако листьев. Они, медленно покачиваясь, опускаются на землю. Солнечный свет играет всеми оттенками осенних цветов: желтый, зеленый, коричневый, багряный… Пока облако не редеет, я любуюсь им, задрав голову.

Руки устают, и корзина становится неподъемной. Какое-то время я перекладываю ее из руки в руку, но в конце концов прижимаю к груди. Так и иду, вдыхая аромат грибов. Корзинка – с горкой! Я совершенно счастлив!

Сквозь строй деревьев виднеются крыши хат, но Савелий не хочет идти по околице. Ворчит:

– Все бы тебе хвастать добычей и дразнить крестьян!

Мы забираем в сторону. Справа от нас вереница баб возится среди пожухлой травы. Это бабий лес. В нем нет кустов, только сосновые стволы. И настоящих грибов тут нет, попадаются одни сыроежки, и те редко. Зато летом полно земляники, аж обувка краснеет. Сейчас для ягод не сезон, бабы, как и мы, вышли по грибы. Тут и там мелькают цветастые платки, бабы перекрикиваются звонкими голосами, чтобы не потеряться. У них маленькие нарядные корзинки, чтобы нести не тяжело было. Мы незаметно проскальзываем мимо.

– Дядька Савелий, а я у тебя заночую?

– Чего так?

– Братья воевать собрались, в Торопец поедут. За трапезой снова станут ныть, что король их не ценит, отец уделов не режет. А потом напьются и в сотый раз расскажут, как год назад отразили русский набег. Может, подерутся еще. Или песни горланить станут. Надоело. Скука. Не хочу я.

Савелий, прежде чем ответить, смотрит на небо. Выдавливает, словно нехотя:

– Ладно.

Но я вижу, что он доволен.

В лесной хижине уютно и тепло, в густой грибной дух вплетаются странные сладковатые нотки. Мед, что ли? Я с облегчением ставлю корзину на земляной пол, скидываю сапоги и валюсь на набитый сеном тюфяк в углу. Сразу же засыпаю, предоставив Савелию разбираться с «уловом».

* * *

– Княжич, вставай, беда! Бежать надо!

Савелий выглядит так, словно не ложился.

– Что стряслось?

– На замок напали!

Вскакиваю и бегу вслед за Савелием прямо сквозь заросли, ветки хлещут по лицу. Мне не больно. Велижский замок окружен огнями, слышен лязг оружия и амуниции. Солдаты. Бесшумными тенями мы проносимся мимо.

Почти сразу я понимаю, что оборона вот-вот рухнет. Слышу, как отец изрыгает проклятья с вершины замковой Вежи. Отборные ругательства заглушает звон мечей.

– Эх, холопы продали господ! – говорит Савелий и презрительно сплевывает под ноги.

Он резко останавливается, толкает меня в придорожную канаву, падает рядом сам. Мимо на рысях проносится отряд конных. Во главе меж двух факельщиков Ян Ильинич нетерпеливо стягивает с плеча лук. Дядька смотрит им вслед, вздыхает:

– Не выдюжит один князь Димитрий. Пошли, княжич!

Я хочу к отцу, но Савелий тянет меня в лес, к болоту. Иду к болоту.

Светает. Я покорно стою на кочке, проворный Савелий рубит молодые деревья и стелит гать. Иногда он бесцеремонно, как маленького, переносит меня с кочки на кочку. Я стараюсь пореже дышать. Болотная сырость заполняет грудь вязкой тяжестью, но Савелий не обращает внимания на запах топи. Следующая кочка неустойчива, я с трудом удерживаю равновесие.

– Эх, Юрий, подвел я старого князя, – вздыхает Савелий, резко обернувшись ко мне.

Он смотрит на что-то за моей спиной, я хочу обернуться, но боюсь свалиться с кочки. Очень четко вижу, как лицо Савелия бледнеет, а из груди его вырастает треугольный наконечник. В глазах Савелия тоска, он поворачивается к болоту, словно хочет еще разок посмотреть на обманщицу топь, покрытую маняще свежей травой. Тяжело, словно дуб, дядька рушится, расплескивая лицом вязкую жижу. Из спины его торчит черно-белое оперение арбалетного болта. Белая серединка краснеет, пропитываясь свежей кровью, темное пятно медленно расползается по старому кафтану. Я не отрываясь смотрю на секунду назад источавшее звериную силу тело, на могучего человека, разом превратившегося в беспомощную куклу, пока меня грубо опутывают толстой веревкой, плотно прижимая мне руки к бокам.

– Пшел, щеняка! – слышу я грубый приказ, сопровождаемый рывком веревки.

Наконец я отвожу взгляд от тела Савелия и вижу солдат в великокняжеских доспехах. Покорно иду обратно к замку.

Глава 3

Городская площадь Велижа залита слишком ярким для осени солнечным светом. Толпа теснится около помоста, освобождая благородным зрителям места поудобнее. В отличие от смердов, радующихся предстоящему зрелищу, благородные похожи на стаю кур, забившуюся под насест. Того и гляди заквохчут тревожно. Смешно, но мне не до смеха. На помосте стою я, связанный. По бокам двое дружинников, охраняют ли, стерегут ли – не понять. На другом конце помоста, тоже под охраной дружины, стоит связанный отец. Между нами – старое деревянное княжеское кресло. С балкона Вежи на нас смотрит роскошно одетый старик с короной на голове. На лице старика презрительная скука, вокруг него рыцари в богато убранных доспехах. Впервые я вижу великого князя литовского и короля польского Казимира Четвертого.

Высокий монах со стеклышками на носу поднимается на помост, встает перед нами и вслух читает с норовящего свернуться в трубочку пергамента. Трескучие фразы, составленные из знакомых слов, понятны не сразу, их жуткий смысл я постигаю постепенно.

– …С божьей помощью… раскрыто участие князя Дмитрия из рода Друцких в заговоре казненных ранее Михаила Олельковича князя Слуцкого и Ивана Юрьевича Гольшанского. Оные князья… нарушив вассальную присягу… задумали убить Великого князя Литовского Казимира Ягайловича и захватить престол…

– Десять годков прошло с того, – слышу я ропот толпы, – или того больше!

Монах невозмутимо продолжает чтение:

– …Найдено письмо… собственноручно князь Дмитрий подписью… подтверждает причастность к кругу заговорщиков… неопровержимое доказательство…

Мой отец? Заговорщик? Какое еще письмо? Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, писал ли отец хоть что-нибудь, но не могу. И прибора у него не видел никогда, все писарь с собой носил.

– …Князя Дмитрия Друцкого к смерти через отсечение головы… сынов Василия, Богдана, Андрея Друцких лишить уделов, отловить и взять под стражу для дознания, назначить наследником же всех земель рода Друцких… князя Юрия Дмитрича Друцкого…

Чтец перечисляет наши уделы, а я удивляюсь. Думаю, что ослышался. Не мог же он на самом деле это сказать! Меня – наследником всех земель? Зачем?

– …Приговорить оного к ослеплению… за малолетством и немощью назначить опекуна… боярин Роман Ильинич Дречилуцкий… немало способствовавший раскрытию… представившего письмо… Друцкого Велижского в приснопамятном заговоре…

Так вон кто, оказывается, письмо «нашел»! Я в ярости сжимаю кулаки и встречаюсь взглядом с отцом. В глазах отца пустота. «К смерти через отсечение головы», «отловить и взять под стражу», «приговорить к ослеплению»… Неужели это – про нас? Слезы наворачиваются на глаза.

Толпа гудит. До меня долетают слова:

– Отомстить за родичей не сможет…

– А старшие князья Друцкие, в Луцке?

– При заложниках Дмитричах? Пока живы, будут тихо сидеть.

Монах, закончив читать, спускается за оцепление, где я вижу Савелия – живого! Кафтана на нем нет, белая рубаха сливается с бледным как мел лицом. Он шепчет на ухо монаху, и тот поворачивает голову, смотрит на Савелия пристально, с недоверием. Все же кивает, соглашаясь, что-то негромко говорит палачу. Подручные палача не медлят, усаживают меня на деревянное кресло, привязывают руки, ноги и голову веревками. Затыкают рот кляпом. Один из них задирает мне веки, мажет липким и приклеивает их ко лбу так, что я не могу моргнуть.

Палач поднимает ослепительно сияющий медный щит с изображением нашего герба. Я смотрю, как солнце касается рельефного родового герба Друцких. «В червленом поле обращенный вниз острием меч серебряный», – мысленно произношу я. Палач ловит солнечный зайчик, направляет мне в левый глаз. «Меч с золотым эфесом, по обеим сторонам которого четыре полумесяца», – упрямо твержу я. Пробую моргать. Тщетно. Жгучая боль наполняет глаз, скулу, взламывает висок. «Четыре полумесяца, по два с каждой стороны», – повторяю я так, будто самое важное сейчас – это описание родового герба. Нестерпимо яркий свет проникает в мозг, со звоном лопается там, рассыпаясь сотней иголок, и гаснет. Второй глаз полон слезами так, что я ничего не вижу, только ощущаю невыносимую пульсирующую боль внутри головы, за бровями. «Полумесяцы, обращенные рогами друг к другу!» – я изо всех сил сосредотачиваюсь на описании герба. Чувствую, как дрожит рука палача. Серебряный меч на червленом щите вспыхивает в последний раз, и меня окутывает бесконечная темнота. Я надеюсь потерять сознание. Чтобы перестать чувствовать боль. Чтобы не слышать звуков мира, который мне не суждено больше видеть. Но тщетно. Сквозь маету подступающего, но так и не наступившего беспамятства я слышу плач, бабий вой, выкрики из толпы. Дробный перестук застилает иные звуки. Сквозь боль я вслушиваюсь, силясь понять, что это, и понимаю, содрогнувшись. Это катится по доскам отрубленная голова отца. Князь Дмитрий Велижский, как положено Друцким, умер молча.

Грубые руки развязывают меня, ставят на колени, плещут в лицо водой. Я наконец могу смежить веки. Тьма под веками не совсем черная, скорее багровая. Цвета венозной крови.

* * *

– Вот твоя опочивальня, выродок!

Меня бесцеремонно толкают в спину, я пытаюсь удержаться на ногах, но спотыкаюсь и падаю на теплые живые тела. Это свиньи. Они визжат и шарахаются в стороны. Под ладонями моими сено и сухое свиное дерьмо. Я поднимаюсь и ощупью выбираюсь из свинарника.

– Сюда, княжич, сюда, – манит меня незнакомый голос.

Я иду на голос. Может, повезет, и удастся выбраться за ворота замка. Но надежды тщетные: мне ставят подножку, и я снова падаю. Со всех сторон раздается злобный смех. Сколько их? Я шарю руками по полу, пытаюсь понять, где нахожусь.

– Хватит, попили нашей кровушки!

– И чего боярин Роман решил, что мы за ним смотреть станем? Тьфу!

Плюют, похоже, в меня, но не попадают.

– А ну пшли вон, холопье! Разошлись по работам! – лязгает смутно знакомый голос.

Я силюсь узнать голос, но не могу. Оказывается, без глаз это трудно.

– Кто позволил глумиться над моим будущим зятем?

Вот, значит, кто на выручку пожаловал! Роман Ильинич, собственной поганой персоной. Чего ему быть добрым ко мне, сыну его стараниями убиенного князя?

– Ты! Стоять, пся крев. Умыть его! Одежду дать чистую. И чтобы – ни-ни у меня!

Мне помогают подняться.

– Не благодари, – говорит Роман Ильинич, это уже мне.

Гневные слова готовы сорваться с моих губ, но я закусываю их вместе с губами.

– Я могу приказать им ухаживать за тобой, но любить они тебя не будут, извиняй, – предупреждает будущий тесть, наклонившись к моему уху.

Любви холопов мне не надо. Я молчу.

– Хозяйство вести мой Янек тебе поможет, – продолжает Роман Ильинич.

Меня передергивает, но я по-прежнему молчу.

– Друзей его, шляхтичей, посадим по вескам старостами. За твоими селянами смотреть надо. Старост одарим землей и людишками. Что скажешь?

– Скажу, что услышал, – брезгливо цежу я.

После пережитых унижений злость подступает к горлу.

– За мой счет меня же и пасти будут. Тьфу, курва-мать!

– Ишь, как ты заговорил, отрок, – ухмыляется, не таясь, боярин.

Издевка в его голосе слышится мне так же ясно, как возня поросят за стеной.

– Ну так слушай. Мы все умрем, кто раньше, кто позже, и о себе печься – последнее дело. Забочусь я о внуках своих, детях твоих. Кровь в них наша течь будет, твоя да моя, и удел у них будет крепкий.

Голос Романа Ильинича звучит искренне, но я не лыком шит.

– Ой, путаешь меня, боярин. Разве не Ян по мужеской линии всему наследник?

– Все мы под Богом ходим! Неведомо, кто первых внуков мне родит, кобель Ян или Зося от тебя! Сколько тех внуков будет? Сколько выживут? Вон у твоего батьки сколько сынов было, все ныл, что домен дробить придется, а чем кончилось? А? Грех на мне, по-твоему? Думаешь, знал я, что король княжичей в заложники возьмет?

Я чувствую колебание воздуха: боярин крестится, дышит тяжело, успокаивается. Трудно ему, бедняге. Эх, был бы у меня меч! На голос бы ударил, не пожалел бы паскуду предательскую.

– Не след тебе, княжич, со мной ссориться, – говорит вдруг Дречилуцкий устало. – Думаешь, отец твой ангел был? С крыльями? Мы соседи теперь, породнимся скоро. Княжеские заговоры, казни, войны усобные да измены – то промеж них всегда было. Ты на меня зла не держи! Я вассальную клятву королю принес и долг свой исполнил, и оправдываться в том не буду. Понял, щенок?

Роман Ильинич сочно сплевывает на пол. Я чувствую его жесткий взгляд, наверняка желваки гоняет.

– Ян по малолетству задирал тебя. Говорил ему, говорил, да что с него взять. Дурак! Но сейчас велю – смирным будет. Ты только его не дразни понапрасну. Горяч больно. Ладно, ступай!

Легко сказать – ступай! Я всматриваюсь бесполезными слепыми глазами. Ни проблеска. Тьма кругом, вечная, непроглядная. Рука холопа трогает меня за рукав, тянет. Я послушно иду, куда ведут.

* * *

Жизнь слепца полнится один на другой похожими днями, и много таких дней протекло мимо жизни, пока не научился я передвигаться сам, сначала по замку, а после и за пределами его. Но еще больше времени утекло в черный песок будней, пока не стал я сам ходить по лесу и добрался, наконец, до места, ставшего болезненным наваждением и целью, подвигающую меня каждый день отходить все дальше и дальше от хорошо знакомого бабьего бора.

Вот он! Я, дрожа, обхватываю руками холодный ствол грибного царя. Смутная догадка плещется на дне души, но я не верю, все еще не верю. Достаю нож и пытаюсь перерезать ножку альбиноса. Повторяю, как заведенный: «Глаза! Глаза, верни мне глаза! Верни!» Но все напрасно, и лезвие скользит, оставляя неглубокие царапины. Врут старики: и ножка, и шляпка грибного царя выточены из мрамора, чистого, холодного и бесполезного. Привет из прошлого, забытый в лесу неведомыми предками, не может вернуть мои глаза. Древнее чудо оказалось обманкой. Я стою на коленях и плачу посреди потрепанного поздней осенью леса.

Я бреду через лес, шуршу листьями. Даже ноги специально подволакиваю, чтобы шороху было больше. Пахнет ночными заморозками, но не этот запах манит меня. Из-за голых деревьев доносится запах ржавого железа. То появляется, то исчезает. Я иду на ветер! Постукивая посохом по гулким стволам, я бреду вперед. Никто не следует за мной. Впервые после гибели отца я чувствую себя свободным.

Вот это место. Я его помню. Ажурный мостик – из ниоткуда в никуда, и никакой дорожки возле. Краска полностью облезла. Когда я трогаю узоры, мне кажется, что они заржавели настолько, что вот-вот зашуршат, как вязанки сухого папоротника у жилища Савелия. На мостике приятно сидеть, свесив ноги. Там внизу – топь. Адова топь.

Блеклое октябрьское солнце пробует согревать. Подставляю ему лицо. У людей для меня больше нет тепла. Тепло осталось только у солнца, ослепившего меня. Я помню, что болото красиво своей особой красотой. Вода наверняка покрыта ряской, плотной, ярко-зеленой. Местами из-под воды торчат облепленные темной глазурью сучки. Ничто не нарушает покой Адовой топи. Ни лягушки, ни водомерки не водятся здесь. Топь мертвецки неподвижна. По всему болоту, чем дальше – тем чаще, торчат черные, лишенные листьев стволы деревьев. Величественные, как стражники по краям дороги. Дороги в преисподнюю. Но всего этого я не вижу, могу только угадывать. Не увижу уже никогда, так будет точнее.

Отец и мать заждались меня на том свете. Пойду им навстречу по небесной дорожке, а они руки протянут, встретят. Жаль, руки на себя наложить – грех, разминусь с родителями. Боюсь. Вот бы погибнуть, как хотел, но не смог умереть отец – с мечом в руках.

– Что ты тут делаешь, княжич?

Савелий не здоровается, но я чувствую за спиной его тяжелый сладковатый запах. Не отвечаю, сижу и слушаю, как дядька сипло дышит. Наслушавшись, спрашиваю:

– Как ты сумел выжить, Савелий?

– Болт оказался слишком короткий, перебил ребро и застрял, – быстро отвечает дядька.

Облегчение, с которым он выдает заготовленный ответ, выдает ложь. Только я и так бы не поверил, слишком хорошо рассмотрел высунувшийся из груди Савелия наконечник болта.

– Просто сижу, – меняю я тему.

– Ты знаешь, Юрий, что впереди тебя бездна?

– Знаю, но я не вижу ее.

– Зато она видит тебя.

Мы молчим. Я слышу, как Савелий переминается с ноги на ногу, и жду, что он сядет рядом.

– А что ты видишь, княжич?

Он ногтем срывает с моих глаз повязку. Я задираю голову к небу.

– Мне кажется, что я вижу солнце.

Дядька довольно сопит, а потом вкрадчиво над самым ухом уточняет:

– А что ты видишь впереди?

Я незрячими глазами всматриваюсь туда, где должна быть топь. Так не может быть, но я на самом деле кое-что вижу.

– Я вижу изумрудную дорогу.

Теперь Савелий уже не доволен. Наоборот, судя по прерывистому вздоху, он расстроен.

– Я тоже ее вижу, княжич…

– И ты потому боишься сесть рядом со мной?

– Боюсь, – соглашается дядька, и в его голосе слышится облегчение.

– Расскажи мне сказку, дядька Савелий, – прошу я.

– Какую?

Он обрадовался, что я не прошу садиться со мной рядом.

– О тех, кто построил этот мостик и гриб.

– Я не люблю эту сказку, – отвечает Савелий и снова мрачнеет.

Меня забавляет легкость, с которой я читаю перемены в его настроении.

– Почему?

– Потому что она – быль.

– Пожалуйста… – прошу я еще раз и добавляю в голос немного мольбы.

Что бы ни пришлось мне пережить, для Савелия я навсегда останусь мальчиком, воспитанником. Которого можно пожалеть, а можно наказать.

– Ладно, слушай.

Савелий грузно опускается на мостик неподалеку от меня так, что тот жалобно скрипит.

– Давным-давно в этих краях были два огромных озера. Задолго до того, как варяги освоили волок.

– Волок?

– Смерды называют его Королевской дорогой. Помнишь такую? Простой народ любит приукрашивать. Давным-давно варяги волокли здесь свои суда, даже старики не помнят, когда.

– Зачем это варягам?

– Как зачем? Затем же, зачем большинство путей проложено. Для торговли! Смотри. Ловать течет на север. Двина – на запад. Здесь купцы варяжские перетаскивали ладьи из Ловати и Двины в Днепр, чтобы идти дальше на юг, к грекам. Малых рек да озер здесь хватает, волоки были недлинные. На севере от озер стояли селенья словен ильменских, на юге – кривичей. На берегах озер жили племена еще древнее, чем словене и кривичи, и все были счастливы богатеть чужой торговлей.

Савелий замолкает ненадолго. Я не тороплю его, жду, пока слова улягутся, сложатся в рассказ. Дядька откашливается и продолжает.

– Словене курганы строили, кривичи курганы строили, а озерные люди не строили курганов. Головами у них были не князья, а волхвы, жрецы древних богов. Князья в те времена от простых воинов мало чем отличались. Они созывали дружины, а богатые озерные волхвы нанимали их против разбойников. Люди боялись богов, а волхвы умели говорить с богами. Дождь умели вызывать, замирять волны.

– Волны? Зачем?

– На озерах тех всегда были волны, оттого называли их морем. Иногда волны бывали сильные. Ступаешь по берегу, а волны приходят и заливают твои ноги…

Савелий снова замолкает, а я представляю себе картину. Выходит смешно.

– А потом?

– А потом люди прогневали древних богов, и два больших озера ушли в землю. Осталась топь, без края и без дна. Вот эта.

Савелий шевелится так, что мосток трещит под ним. Жаль ему озер.

– А чем прогневали?

– Изменой. Однажды князь кривичей не ушел со своей дружиной, а решил убить верховного жреца, дабы занять его место. У волхва было капище – гигантский дуб на обрывистом берегу, посеред двух озер. Он очертил то капище волшебным кругом, через который никто не мог пройти. И оттуда проклял князя, и дружину его, и весь народ его на веки вечные древним проклятьем. Дуб рухнул в озеро вместе с волхвом. Исчез под водой жрец, исчез дуб, а потом ушли в землю и сами озера. Осталась только топь и несчастные нищие смерды, лишенные милости богов.

– А что князь?

– Дружина и народ его сгинули без следа, а сам он, бают, обернулся зверем. Смерды зовут его Хозяином леса. Чу! – прерывает рассказ Савелий.

Он вскакивает на ноги. Мы оба принюхиваемся.

– Ты чуешь это? – шепчет он испуганно.

Я принюхиваюсь. Со стороны топи доносится слабый запах карамели. Кажется, я знаю, кто идет к нам через Адову топь. Или что?

– Давай уйдем отсюда!

Под ногами Савелия трещат сучья, он готов сорваться с места и убежать. Но я не двигаюсь:

– Может, это за мной?

– Ты не понимаешь, княжич? Преисподняя манит тебя изумрудной дорогой, и меня манит. И та, слепая, зовет тебя туда. Приближается. Чует тебя так же отчетливо, как ты ее. Да, она идет за тобой. Но поддаваться нельзя!

– А что тебя держит в этом мире, Савелий?

Кажется, дядька принял мою апатию за храбрость. Мне это приятно. Он не отвечает.

– Меня ничего вот не держит, – похваляюсь я.

– Месть! – жестко отрезает Савелий, но не уходит, а стоит неподвижно. Я слышу его сиплое дыхание. – Что ты там говорил, княжич, о качествах, которые сделали твоих пращуров князьями?

Я молчу, потому что не понимаю.

– Зло везде остается злом. Прощать измену негоже. Недостойно, княжич! Не должны люди, предавшие твоего отца и заточившие твоих братьев, ходить по твоей земле. Деревья в… – Савелий прерывается, сглатывает. Я молча жду, хотя мне и так все понятно.

– …В лесу завянут от их смрадного дыхания, – договаривает дядька.

Я медленно поднимаюсь.

– Я, по-твоему, не понимаю, что ты тут задумал? – ярится Савелий… – Нырнуть в болото головенкой вниз куда легче, чем выжить вопреки ворогам своим, за батьку отомстить! А?! Король наследством тебя одарил, и что? Позволено тебе спустить землю отцовскую? А люди, что на ней живут? А потомки твои? А братья твои так и сгниют в застенке?

– Но как?! – кричу я. Гнев клокочет внутри меня.

– Ты, Юрий, слеп, но не беспомощен, – говорит Савелий мягко.

– Научи!

– Научу. Но трудно будет, княжич.

– Согласен!

Он обходит меня кругом, чувствую, осматривает:

– Бить тебя буду, княжич.

– Бей!

– Теперь буду учить по-настоящему. Идем, княжич, в избу. И чтобы я тебя на этом мосту больше не видел! Понял?!

Я киваю. Понял, чего уж тут.

Глава 4

Не так легко найти подходящее место для урока. Я иду впереди через лес, Савелий сзади несет мой посох. Зима началась без снега, мокрые после дождя ветки с оттяжкой хлещут по лицу. К этому можно привыкнуть, но к канавам и ямам, в которые я то и дело падаю, приспособиться не удается. Чего дядька добивается? Каким органом чувств я должен угадывать колдобины? Натыкаюсь лицом на острый, как гвоздь, сучок. Не будь повязки, я бы наверняка повредил глаз. Падаю на колени, чертыхаюсь, встаю. Мне хочется плакать. Савелий же доволен:

– Отлично!

Не отвечаю, мне обидно. Дядька подхватывает под руку и выволакивает на поляну. Я чувствую ветер мокрым лицом. Ветер такой же холодный, как и листва. Жгуче холодный.

– Ты слеп, княжич, потому не будет никаких поединков. Ворочай голову на голос, ищи меня.

Дядька перемещается вокруг меня, я послушно поворачиваюсь.

– Все мастерство, которое я передам тебе, это мастерство первого удара. Внезапного, ошеломляющего, подавляющего. Если ты не победил противника мгновенно, у тебя не будет второго шанса. Слепцу второго шанса не дадут, понял?

Я киваю, но не понимаю, почему. Где первый, там и второй! Дядька не замечает моего недоверия, продолжает:

– Твое оружие – твой посох. Ты высок, твои руки длиннее, чем у других. Руки и посох, если ими правильно пользоваться, не подпустят противника на замах меча.

– Как? – спрашиваю, не выдержав.

– Почему в лесу, если напарываешься лицом на ветку, ветка норовит попасть в глаз? Потому что глаз не видит направленный прямо в него сучок. Как гвоздь. Даже зрячий глаз не всегда успевает моргнуть. А если этот гвоздь, а точнее, твой посох летит в лицо врагу с огромной скоростью, он не должен успеть моргнуть. Не должен успеть достать свое оружие, не то что применить его, понимаешь? Кого он видит перед собой? Жалкого калеку. Слепца. Видит – и думает, что ты беспомощен. И ошибается! Ты слеп, но не беспомощен. Ты можешь чуять запах противника, слышать его.

– Как?

– Воины редко моются, а еще реже моют свою броню. Ты должен угадать, где его лицо. У врага воняет изо рта, потому что он ест что попало и пьет что попало. Ищи границу, где кончается доспех и начинается давно не мытая шея. Учись различать запах воина и смерда. Запах мужа и женщины. Запах старухи и девицы. Больного, раненого, здорового: они все разные. Чем пахну я?

Я шмыгаю носом:

– Воском? Немытым волосом?

– Неправильно. Но нюх ты натренируешь. Скоро сочельник, ко мне селяне за медом чередой пойдут, им для сочива мед нужен. Вот на них и пробовать станешь.

– Ты им мед что, за так давать будешь?

– Перетак! На зерно буду менять. А ты будешь сидеть у входа и за каждым примечать запах. Понял?

Что ж тут не понять? Савелий продолжает вертеться вокруг меня взбесившимся волчком. Чтобы степенный дядька мог двигаться так стремительно?

– Ни одно оружие не извлечь без звука. Может, великие мастера умеют, но такие в наших краях не водятся. Слушай! Чем замахиваюсь? Кнутом или плетью? Слушай звук!

– Плетью? Ой, больно!

– Не угадал, Юрий! А теперь?

– Кнут?

– Получи, княжич, потому что опять не угадал. Кинжал это был! Слышал, откуда я достал его? Из-за пазухи? Из сапога? С пояса? Слушай! Каждая отгадка – удар мне в лицо. Угадал – я отобью, не угадал – ты получишь плетью. Или кнутом! Что у меня в левой руке, княжич? Чем сейчас получишь? Отец хотел видеть тебя человеком меча. Я вижу мастером посоха. Чем я пахну?

– Затхлой одеждой?

– Неправильно!

Савелий прыгает вокруг меня. Я слышу его дыхание, но плеть или кнут угадываю через раз. Я тычу посохом и выкрикиваю: «Плеть!», «Кнут!». Дядька легко уходит от ударов, я устаю, слезы проступают сквозь повязку. Меня охватывает ярость, мне хочется поразить мучителя посохом. Хотя бы разок! Но он по-прежнему неуловим.

– Чем наш урок кончится, сказать? – сопит Савелий мне в ухо.

– Да!

– Что не так вокруг?

Я кручусь на ноге, машу посохом, как дубиной. Савелий смеется:

– Слушай! Нюхай! Что не так?

Удар кнута. Я угадываю замах, но упредить кнут и ударить посохом не выходит. Чего он хочет?

– Все! Остановись! Что не так на поляне?

Я послушно замираю и тяну носом, чуть ли не шевелю ушами от напряжения. Ветер шелестит листьями деревьев. Каркает ворона. Дышит Савелий. Я медленно поворачиваюсь и вдруг ощущаю провал, глухое пятно среди окружающих меня звуков. Не может быть! Хватаю Савелия за рукав и пристально «смотрю» туда:

– Кто там? Эй!

Неизвестный срывается с места и убегает в глубь леса. Савелий смеется:

– Ага! Подглядывал за нами!

– Как же я его не чуял?

– Ветер. Охотник подошел правильно, с подветренной. Вот тебе и урок. Так чем ты его распознал?

Я молчу, и на сей раз дядька приходит на помощь:

– Умом. Не все можно вынюхать и услышать. Некоторые вещи просто кажутся. Иногда нужно верить тому, что кажется.

* * *

Я касаюсь ладонью оконного стекла, пробую вспомнить, каким бывает морозный узор на нем. Но я не помню даже, мутное оно или прозрачное. Неужели я когда-то смотрел сквозь окошки глазами и видел, как отражается в них мир? За окном воет ветер. В избу вваливается Савелий, вываливает дрова у печи.

– Ты, княже, времени не теряй. Ты всегда учиться должен, даже когда мои сказки слушаешь.

Мы садимся перед печью. Заслонка отодвинута, и дядька шерудит внутри. Я чувствую тепло.

– Какое полено я подбросил? – спрашивает он.

– Не знаю, – смущенно мямлю я, но тут же нахожусь: – Деревянное!

– Сейчас учить будешь. Как пахнет березовое полено, как сосновое? Как трещит в огне ольха? Как дымит ель? Как шумит, когда дрова превращаются в уголь? Ночь длинная.

Длинная ночь проходит, за ней день, такой же длинный. Тяжела наука Савелия, но я не против. Чем еще заниматься убогому слепцу? К холодам я совсем освоился, сам печь топлю. Эх, хороша печурка теплая, когда вьюга за окном так и норовит засыпать хижину по самую крышу! Савелий не дает, каждое утро, вместо молитвы, снег чистит.

Слышу, как у ворот колотят в бубен. Гости у нас! Натягиваем тулупы, чинно выходим. Ряженые пожаловали.

– Добрый вечер вам, ище добрым людям! Мы не сами идем! Мы козу ведем! Где коза ходит, там жито родит. Где коза хвостом, там жито кустом!

Ряженый пляшет. Я слышу, как пыхтит плясун, как скрипит снег под его онучами. Догадываюсь, что это «коза». Поводырь продолжает:

– Коляда, Коляда накануне Рождества! Кто не даст пирога, то корову за рога, телку за холку, быка за хвост, на Великий пост!

– Сейчас, сейчас, грибочков вам вынесу, – обещает Савелий и уходит.

Голоса ряженых сразу становятся серьезными.

– Не надо нам подарков, князь, вот мы сами тебе хлебушка принесли.

– Юрий Митрич, ты только скажи, если этот бирюк обижает тебя, лишенника, мы зараз его на вилы подымем.

– Нет, спасибо вам.

– Мы видали, как он тебя мучит.

– Учит он меня, не мучит.

– Ну, бывай тогда.

– Стойте, да кто вы такие?

– Людишки твои, князь.

– И не боитесь защищать меня? Изгоя. Мертвеца почти.

– А чего нам? – спрашивает плясун.

Они говорят одновременно, но я все слышу и еле сдерживаю слезы.

– Мы хотим по божьей правде жить! Знаем, что наказали тебя без вины. Да разве ж может сердце русское с грехом таким мириться?!

– Чужие грехи, выходит, исправляете?

– На все воля Божья. Вон король польский оставил тебя жить. Видать, мысля у него на твой счет есть. Может, и подняться тебе суждено. Вот тогда и вспомнишь о нас.

– Имена! Имена свои скажите, кого помнить!

– А че тебе наши имена? Мы людишки твои, князь, бывай!

Савелий выносит вязанку грибов, селяне благодарят его. Разговор о деревенских новостях я уже не слушаю, стараюсь уловить особый запах каждого из ряженых. Не часто к нам ходят люди. Сейчас зима, время ремесла: инструмент наточить, сети подлатать, мало ли.

* * *

Весна нагрянула, ворвалась неожиданно. Казалось, вчера еще ветер швырял в лицо колючие комья снега, а сегодня солнце ласково гладит отросшие за зиму кудри, и ранняя птица завела любовную песню. Я стучу посохом по еловому стволу и невольно улыбаюсь. Савелий сует мне что-то в руки.

– Потрогай. Что это?

Я глажу нечто твердое и жгуче-холодное. Как будто чешуйчатое.

– Шкура дракона!

Савелий смеется:

– Это наст! Снежная наледь. Старая, темная от грязи и опавшей хвои. Это я к тому, что весна пришла. И что твой разум должен быть всегда открыт новым, неведомым ранее впечатлениям. Помни, нет ничего, в чем ты можешь быть уверен. Вот сколько раз ты видел снег зимой? А чем он обернулся для тебя сейчас? Чешуей дракона с картинки!

– Но почему же? Я уверен в тебе, Савелий.

– Ха!

– Ты меня многому научил за зиму. В тебе-то я уверен, в твоей преданности.

Я ожидаю услышать очередное «ха», но Савелий не отвечает. Новое ощущение отвлекает меня. Я словно чувствую мельтешение света и тени на лице. Откуда, как? Я кружусь по тропе, то убыстряя, то замедляя игру света.

– Что это, Савелий?

Я чувствую, как он повторяет мои суетливые движения.

– Поздравляю, княжич, – говорит он. – Это солнце садится в сосновый лес. Теряется в стволах – тень, появляется между стволов – свет. Красиво, между прочим.

– А с чем поздравляешь?

– Так не все, выходит, потеряно для тебя, княже. Солнце, ослепившее тебя осенью, дарит надежду сейчас. Ты его видишь!

Савелий ухмыляется благостно. Я недоуменно молчу, и он поясняет:

– Твое зрение потеряно не навсегда. Глаза постепенно заживают. Однажды ты, может быть, случайно, по ошибке начнешь видеть.

– Это хорошие слова Савелий, про надежду. Но зачем ты издеваешься? «Случайно», «по ошибке», «может быть»…

– Не серчай, Юрий. Мы не знаем, сколько лет твое зрение будет восстанавливаться. Сможешь ли ты прожить эти лета? У тебя осталось много врагов, княжич. С их стороны будет большой ошибкой позволить тебе снова видеть. Потому учись видеть без помощи глаз! Кто идет нам навстречу?

Я слышу, что Савелий вытаскивает из валенка плеть, вслушиваюсь и тяну носом.

– Баба, шаг мелкий, легкий.

– Не девица?

– Нет, молоком пахнет.

– Может, крынку несет, из нее и пахнет?

– Крынку молока? Открытую? В лес?

– Баба кормящая, хорошо, – хвалит Савелий и прячет плеть. – Здорово, Варвара! Куда ты на ночь глядя?

– Дык к вам и иду! Ты небось и блинка не спек нашему князю. Что чучулку жечь не пришли сення? Нате вот, что за масленка без блинов. Ну, бувайте.

Я беру узелок с блинами и с удовольствием дышу их ароматом. За зиму изголодался на Савельевой каше. Вот и будет у нас настоящий праздник.

– А я кем пахну, Юрий Дмитрич?

– Салом?

Савелий вместо ответа смеется.

* * *

Скоморохи поют. Кабак переполнен крестьянами. Здесь я один. Дядька болеет. С зимы он просыпается тяжело, сильно позже меня, стонет во сне, дышит с трудом. Сидеть в доме возле него – невмоготу. Отпустил меня к скоморохам.

Вместе со всеми я слушаю голоса. Вот голос первого, вот второго, третьего и четвертого. Что-то меня смущает в них. Но что? Поют с удовольствием, искренне, публика заражена залихватскими мотивами. Все громче пьяные голоса вокруг.

До меня доходит. От скоморохов пахнет железом. Не плугом, а тем самым железом. Которое с кровью. Ненастоящие это скоморохи. Чего они делают в наших краях?

Я бросаю на стол монетку, тихонько поднимаюсь и, чтобы подчеркнуть свою немощность, громко стучу об пол посохом, направляясь к выходу. Но куда там! Мой посох то и дело натыкается на лежащие на полу тела. Пьяных много. Кто-то ругается, когда я наступаю на него, а кто-то лежит бесчувствен, и нет ему дела до песен.

Ночь стоит холодная. Моя голова кружится после духоты кабака. Тому, кто земли вокруг себя не видит, трудно побороть головокружение. Стою неподвижно. Слушаю шаги. Частые, шаркающие. Запах ладана и старости. Это отец Даниил. Пыхтит, торопится, пахнет гневом.

Посохом я преграждаю ему путь.

– Стой, батюшка, стой! Ты куда?

Он не отвечает, пробует даже не обойти, а прорваться сквозь преграду в кабак. Тогда я свободной рукой прижимаю его плечо к стене.

– Праздник же! Троица. Как можно людей спаивать! Грех… Лицедейство – грех… – Батюшка никак не может отдышаться, говорит сбивчиво. Мне жаль его.

– И что, ты тут проповедовать собрался? Чай, не в церкви…

– Они все были сегодня в церкви! Я видел, как их лица светлели. Я уведу их отсюда именем Господа!

– Кабак же не вчера открылся? – спрашиваю. – С чего ты взял, что они, пьяные, за тобой пойдут?

Батюшка какое-то время думает, потом находится:

– А не пойдут, так скороморохов выгоню… Анафеме предам!

– Нет!

Я еще сильнее прижимаю священника к стене, нависаю над ним и говорю в самое ухо:

– То непростые скоморохи… От них пахнет кровью. И броней пахнет. Нехорошее у нас готовится. Не лезь туда, батюшка! Ну кому поможет, если побьют тебя?

Отец Даниил мешкает. Он отдышался, воздух больше не свистит, вырываясь из его груди.

– Паства заступится.

– Да пьяные они там поголовно!

Батюшка вздыхает:

– То люди русские.

Похоже, гнев его остыл.

– Ступай, отец Даниил, назад в храм!

Мне не хочется предсказывать грядущие неприятности. Прикусив язык, я слушаю, как батюшка удаляется. Я жалею, что не поговорил с ним, не утешил старика. Но это ничего, увидимся в церкви. Трезвея, народ всегда идет в церковь – прощения просить до следующего пира.

* * *

Мы с Савелием стоим в церкви в толпе прихожан. Голос священника мне не знаком.

– Кто это? – спрашиваю тихо.

– Разряженный. Страх какой красивый! – ухмыляется дядька в ответ.

Я тяну носом, больше для порядка: с амвона так и несет перегаром.

– А отец Даниил где?

– Не видать, – шепчет дядька.

– А от кого ты таишься, Савелий?

– Да есть тут четверо, сзади стоят. Толпу рассматривают, слушают, кто чего шепчет.

– Соглядатаи?

Я чувствую снисходительный взгляд Савелия.

– Я бы сказал, сторожа. Оружия на них нет, но, похоже, им не нужно оружие. Пойдем отсюда, княжич, довольно увидели…

Мы выходим во двор и остаемся у церкви. Те, что выходят первыми, останавливаются, говорят приглушенно. Слова похожи на наши, но понятны не все. Пахнет от них чисто вымытым телом, на которое лег свежий пот от церковной духоты. Шляхта то, дружинники Стефана, вот они кто.

– Ну что, панове, выбрали себе мужиков-то? Мое слово твердое, – слышу я зычный голос иуды – тиуна.

Прервался. Меня увидел, не иначе. Из церкви выходят крестьяне, от них пахнет потом перекисшим, давно не мытым телом. Проскальзывая перед шляхтой, они замолкают, даже ребятишки закрывают рты. Меня обуревает гнев. Так, бывает, скотину прогоняют перед покупателем. Но это мои люди!

– Ты нам землю сначала дай, пан Стефан, а холопов мы и сами найдем, – зубоскалят шляхтичи.

Я чувствую, как на мне собираются взгляды толпы.

– Пошли, княжич, – просит Савелий и тянет меня за рукав. – Про твою землю они говорят.

Уходить не хочется. Душит гнев. Я чувствую, как мои люди ждут от меня действия, но что я могу? Только уйти, постаравшись не уронить давно втоптанного в грязь достоинства.

* * *

Я сижу на дощатом настиле, свесив ноги. Пахнет гнилыми яблоками, сухими грибами, тленом. Стоит самая вредная для слепого нюхача погода – сильный ветер сносит запахи. В животе урчит. Мне хочется унюхать запах хлеба, который холопы носят из замка дважды в день. Вот и вся наша еда. Но хлеб вкусный, я представляю его душистую твердую корочку и глотаю слюну. Люди, которые предали моего отца и погубили братьев, пекут очень вкусный хлеб. Бог всепрощающий, как ты допускаешь такое на земле?

Мысли мучают меня. Я пытаюсь прогнать их, слушать птиц, только птиц. Заливаются, твари божьи, радуются теплу и весне. В птичий гомон вплетается знакомый тревожный звук. Старческая шаркающая походка, всхлип. Я вскакиваю и подхожу к ограде.

– Куда идешь, отец Даниил?

– Изгнали меня из храма, сыночка. Спасибо, что жизнь оставили. Эх, княжич, как же так-то…

– Да за что же?

– Пастыри наши византийские веру нашу продали немцам. Вуния у них, что ли? Мудреное слово. А я веру свою предать не могу!

– Так тебя-то за что погнали?

– Киев священника из Витебска нам прислал, а меня, значит, в шею…

– А паства твоя что? Не заступился никто?

– Ступай в храм, погляди сам, – крикнул старик.

Видать, забыл, что я незрячий.

– Да куда же ты теперь? – спрашиваю.

Жаль, как же мне жаль старика!

– В лес, сыночка, скит себе сделаю и буду там богу молиться…

К нам бесшумно подходит Савелий. Для других бесшумно, я-то слышу. И как дышит, слышу, и как с ноги на ногу переминается.

– Идем, отец, я помогу тебе подходящее место найти, – говорит он наконец. – Есть один холм среди болот. Чтобы ветерок всегда был и комаров тебе отгонял. Только вопрос у меня есть к тебе. Важный.

– Говори, Савелий, – разрешает батюшка и прислоняется к ограде.

– Видал ли ты, отец, чтобы наш старый князь что-либо когда писал, сам, своей рукой?

– Вона куда ты клонишь. То письмо мне самому покою не дает. Я-то всех тутэйших Друцких грамоте учил. Так вот, читать князь Дмитрий умел, а писать – нет, так и не выучился.

– А письмо то что, видел кто? – не отстает дядька.

Отец Даниил отстраняется, словно убегает от вопроса, но Савелий пролезает к нему между перекладинами ограды. Я понимаю, что без ответа батюшке не уйти.

– Нет. Стефан вроде письмо нашел и Ильиничу отдал. А тот уже донос и написал королю. Никто, кроме них, не видел это письмо. И о чем оно, никто не знает. Думаешь, подбросили?

Савелий резко меняет тему разговора:

– Юрий Митрич, травка моя лечебная кончилась. Иссякли запасы Алевтинины. Надо мне в Витебск плыть. На самом деле надо! Без того хворать буду сильно. Так что, коли спросят меня, так и говори: в Витебск, мол, уплыл.

– А куда на самом деле пойдешь? – спрашиваю я, не могу не спросить.

– Пойдем мы с отцом Даниилом к грибному царю и дальше по тропе вдоль болота место для шалаша искать.

Я киваю:

– Удачи, батюшка…

Напоследок Савелий который раз уже спрашивает:

– Так чем я пахну?

– Медом?

– Неправильно! Болезнью я своей пахну, княже.

Я долго слушаю удаляющиеся шаги – семенящие отца Даниила и широкие, уверенные Савелия.

* * *

В наполненном весенними звуками и ароматами мире одному не скучно и в темноте. Теперь днем я топлю печку, только чтобы сварить кашу, и греюсь, подставляя лицо солнечной ласке. Вечерами снова топлю и слушаю песню огня. Уединение неожиданно радует меня, но, увы, недолго.

На третье утро слышу приближающийся конский топот. Я отрываю руки от плетня, чтобы укрыться внутри, но поздно. Они уже тут. Какой я все-таки дурак, что оставил посох в избе!

– Говори, князь Юрий, куда Савелий попика повел, – приказывает Стефан так, словно мы по-прежнему учитель и ученик.

Кровь приливает к лицу, но я молчу, сдерживаю ярость.

– У меня приказ боярина Романа догнать их. Отвечай, пся крев!

Он с размаху хлещет нагайкой, щека горит.

– Переметнулся, гнида.

Удар под дых обрушивает меня на землю, кто-то прижимает сверху. Тиун хлещет меня плетью, а я перебираю запахи, как учил Савелий. Железа, немытых ног, чеснока из гнилого рта. Все перебивается одним, невыносимо острым. Запахом моей крови… Сплевываю. С меня хватит!

– По тропе, что за грибным царем, ушел, холм для шалаша искать. Савелий и повел его.

– Вот и молодец, – смеется Стефан. – А чего же упрямился, княже? Норов показывал? И как, показал?

Впервые я радуюсь, что не вижу его лица. От ненависти сводит зубы. Я лежу в пыли и слушаю стук своего сердца. Ничего больше. Только его.

* * *

Страшное чудище приползло к замку этой же ночью. Как рассвело, так и увидели его замковые. Стоит гигантский жук, на шесть лап опирается, словно сторожит ворота. Только не лапы то, а руки человечьи. Туловище страшного жука – кожаный панцирь Стефана. Сам он тоже тут, но не весь, половиной одной. Верхней. Голова откинута назад под жутким углом, скалится и мертвыми глазами смотрит на замок. Две первые «лапы» – ладони тиуна, полусогнуты, словно отжаться от земли он хочет, а из прорех по бокам еще две пары рук торчат, две левые, две правые. Низ панциря, где животу быть положено, ремнями стянут туго, внахлест. Будто чучельник торопился, небрежно работу закончил. За страшным жуком след кровавый из леса тянется. Вот и второй раз я радуюсь слепоте своей: хорошо самому не видеть этого ужаса. Можно не кричать во сне, вспомнив синие человеческие ногти на «жучиных лапах», да не прятаться в кабаке, заливая вином страх и все рассказывая любому, кто готов слушать, как Хозяин леса настиг тиуна с четырьмя скоморохами. Которые и не скоморохи совсем были, да чего уж теперь?

Глава 5

– Почему в замке грязь развели?

Боярин Роман Ильинич зычно отчитывает холопов.

– Почему зятя моего в черном теле держите?

Я сажусь у камина, в котором когда-то жарили на вертеле охотничью добычу моего отца, трогаю край скамьи. Вспоминаю. Скамейка заросла жиром, чужая совсем. Каминный зал больше не пахнет домом, где мы собирались всей семьей у танцующего огня. Ко мне присаживается Ян Ильинич.

Роман сидит на соседней скамье, слушает доклады шляхтичей, которые скоро месяц как обшаривают округу и опрашивают крестьян. Мне ответы слушать неинтересно, я знаю, что результатов нет. Никто ничего не слышал, не видел, не знает – скучно. Интересно, что сейчас делает невеста моя, Зоська? Почему не приехала с отцом?

– Селян надобно наказать. Твои селяне, тебе и наказание назначать, – неожиданно обращается ко мне Роман.

– За что – наказать? – недоумеваю я.

– А чтобы руку твердую хозяйскую ведали! Батька твой жестко их держал, порол смердов.

– Порол, – соглашаюсь я. – Бывало. Но так за вину! А сейчас – за что? Не они же это.

– Понятно, что не они. Одолеть пятерых конных при оружии – куда им! Только не бывает так, чтобы никто ничего не знал, не слышал и не видел, княжич. Слухом земля полнится.

– Бывает! – не сдаюсь я.

Ян взрывается:

– Вот придумал же ты, батя, нам зятя. Тьфу! Валенок, а не зять. Ну посмотри на него. Тянет слепую головенку к солнцу, а солнца-то для него и нет! Шея тощая, так и хочется сжать в кулак и переломить. Аж трясет, как я его завижу!

– Цыц! – рявкает Роман Ильинич.

Но школяр не останавливается:

– Его родичи небось заждались на том свете. Вот с чего король его живым оставил? Мудрит на старости. Будь моя воля, я б его…

Ян вскакивает, нервно стучит каблуками по полу.

– Тебя не спросили? Не много ли берешь на себя, дитятко? – спрашивает Роман вкрадчиво.

Явная угроза в голосе отца не останавливает Яна.

– Это я Дмитрия Друцкого из лука обездвижил. Я! – кричит он. – Без меня жолнеры до сих пор бы с ним мечами стучали!

– Не нашлось бы другого стрелка, думаешь?

– «Бы» да «кабы»! Стрелял я. А что в награду получил? Зятя? – Молодой Ильинич наклоняется надо мной, я сижу неподвижно. – Неужто Зоську нашу брюхатить станет? Кто? Вот этот? Гривну дам серебряную глянуть, чему там его дядька всю зиму учит! Небось, мозоли на коленях натер женишок попку выклячивать.

Роман сдерживает смешок, проходит по комнате, тяжело впечатывая в пол кованые каблуки, и останавливается напротив меня.

– Что скажешь, малец? Из какого теста ты слеплен? После поста станем родичами мы. А ну как ты мямля? Что моей Зоське с тобой делать тогда?

У меня внутри как смола кипит, но я молчу.

– Эй вы там! – кричит Ильинич старший на весь зал. – Соберите с каждого двора по мужику и всыпьте по десять плетей, моей властью! Попа козлобородого найти – и в яму его, до конца дознания.

Я чувствую его взгляд.

– Дядька твой где, княжич? На отшибе своем хоронится, старый сыч? Забор увесил папоротником, думает, нечистый испугается? Да весь засох тот папоротник давно, Темнейшему на радость! Сад забросил, на охоту не ходит… Никак пасекой кормится? Зачем тогда в лесу пропадает, что ищет? Добычи не кажет никому… встретит кого – хоронится, норовит мимо скользнуть. Батька нянькать тебя поставил мужика, что больше пяти слов подряд не скажет. Что ж за дядька такой? А? В церкви его не видать, в кабак не ходит. Собаки его не любят, лошади сторонятся. Ась?

Роману надоело нависать надо мной, он отходит к камину. Затхлый запах его шубы, неуместной летом, становится слабее.

– Хворает дядька. Сильно. Не выходит почти, – только теперь говорю я.

– Проверяли, Ян?

– Да, батя. В тот же день к ним в хибару зашли, проведали. Неделю без памяти в жару лежал, стонал только. Мы особо подходить побоялись. Вдруг зараза какая? Потом оклемался вроде. Люди видели.

– А сейчас где?

– В Витебск уплыл. За травками, – поясняю я за дядьку.

– Может статься, и уплыл, батя. Этот один в хижине был.

– Так, значится, – итожит Роман. – С зятька глаз не спускать! Комнату ему выдели здесь, в Веже, всегда успеешь в темницу переселить. Холопам спуску не давать! А у меня есть от великого князя поручение…

– Дозволь слово молвить?

Незнакомый голос, но звучный, хорошо поставленный. Кто-то зашел в зал, а я не услышал шагов. Хорош, ничего не скажешь!

– Кто таков?

– Анджей Одинцовский, пана Яна дружинный, на мне веска Березуха.

– Говори.

– То не мужики наши сотворили. Никак не могли мужики! Руки не железом рублены. Они вырваны. Нутро тиуна выедено зверем, это не байки кабацкие. Сам видел. Смерды про Хозяина леса говорят. Боятся лишний раз в лес сунуться.

Я никогда не видел этого шляхтича, но моя ярость к Ильиничам рождает неприязнь к Одинцовскому. Я представляю его глаза бесноватыми, под стать обрывистой речи. Мне кажется, что он изо всех сил старается понравиться Роману. Я морщусь от отвращения. Боярин прерывает молчание:

– А жука из огрызков тоже Хозяин собрал? Зверь неразумный? Байки слушать – много ума не надо, я тоже слыхивал. Людишек по ночам твой Хозяин таскает, но жрет целиком, без остатка! А это пугает нас кто-то, не иначе. Человек пугает, хитрый и безжалостный. Значит, так. Соберите всех псов, псарей, со мной поедут. Путь недальний, до границы поедем через лес. Мне с собаками спокойней будет.

* * *

Я лежу на набитом свежим сеном тюфяке и слушаю доносящийся из леса вой. Рулада начинается издалека чуть слышно, постепенно набирает силу. Я вслушиваюсь в тоскливый голодный звук, который срывается ненадолго на рык. Тон становится низким, угрожающим, упоительным. Волосы шевелятся на голове от ужаса. «Хозяин леса проснулся!» – так говорят люди. Месяц его не слышали, и вот опять. Смерды в деревне запирают сейчас избы, холопы в замке захлопывают тяжелые ворота – все испуганы. Часовые жмутся к стенам. Интересно, Савелий когда вернется? Я вспоминаю его бледное лицо, виденное в последний раз – у помоста для казни. Сильно сдал за прошедший месяц дядька. Почти перестал говорить со мной. Уроки бросил. Слабый очень стал. В Витебск он уплыл по реке. А где на ночевку останется? Боится ли Савелий Хозяина леса?

Еще одна бессонная, полная ужаса ночь опускается на округу. За кем сегодня придет Хозяин? Он умолкает ненадолго, начинает свою руладу вновь.

Я слушаю. Со всех сторон раздается ответный вой. Не такой низкий, не такой долгий. Словно откликается на зов Хозяина. Мне кажется, так воют волки. Да! Но кто тогда Хозяин леса? Я представляю себе волка – гиганта выше деревьев. Или медведя? Кто еще может так страшно завывать? Кого собирает Хозяин своим зовом? Наконец, перекличка неведомых зверей прекращается. Последнее завывание Хозяина леса заканчивается хриплым довольным рыком. Мертвая тишина опускается на лес, на деревню, на замок. Даже ветер боится шевелить ветви. Чем заняты жуткие твари, собранные Хозяином?

* * *

Ветер перед рассветом стихает. Из комнаты под смотровой площадкой Вежи я слышу, как часовой стряхивает дрему и разминает затекшие члены. Он делает круг по смотровой, а я подхожу к решетке окна, чтобы угадать то недоступное моим глазам, что видит он. Я воображаю, как серое небо теплеет, но низины остаются темными и сырыми. Оттуда появляются пряди тумана, клубятся, укрывают землю молочной кисеей. Во рву и над придорожными канавами кисея густая, над дорогой пореже, а над лугом и вовсе рваная. Летний туман не опасен, злого человека не скроет. Ужом придется ползти, чтобы в замке не заметили. Я шумно втягиваю сырой воздух и слышу, как часовой мерным шагом вычеканивает в досках пола еще один круг. Тусклое белое пятно появляется на востоке. Я почти вижу, как верхушки сосен покрываются позолотой. Встает солнце. Пора нарушить идиллию.

– Часовой! – кричу вверх.

В ответном молчании слышится презрение, но меня презрением не смутить.

– Хорош на солнышко пялиться, почему ветер кровью пахнет?

– Так туман же, княже, – снисходит до ответа часовой.

Я слышу, как он сопит, принюхиваясь. Куда ему, зрячему, до нюха, что развил у меня за зиму Савелий! Но часовой может видеть, и чутье подсказывает мне, что под замковой стеной сегодня есть на что посмотреть.

– Ой, чего это? – удивляется он вслух и поправляет оружие.

– Говори, что видишь?! – приказываю по-княжьи.

– На дороге торчит что-то. Не двигается…

– Человек?

– Ни… Слишком низко.

– Может, кто меч в землю воткнул?

– Ни, толще, – снова возражает часовой и молчит, долго молчит.

– Ой, а через полверсты еще один такой вершок торчит!

Разглядел, глазастый! Я понимаю, что не ошибся, и сердце словно стискивает холодная мохнатая лапа: ох, не зря выл в ночи Хозяин леса! Часовой не решается поднимать тревогу, но спускается с площадки на один пролет и зовет старшего. Я слушаю топот ног, сонное глухое ворчание, ругань, снова топот ног, теперь сверху вниз, крики побудки. Часовой молится наспех, захлебываясь страхом и глотая слова.

– Ну? – требую я разъяснений, бесцеремонно прерывая молитву.

– То нога, княже, человечья нога!

– Проспал, пес!

Это уже Ян зад свой изволил на смотровую поднять. Яриться изволит, раздает зуботычины и оплеухи часовому.

– Не видел ничего… Не слышал ничего, – причитает тот.

– Признавайся, гад, спал на посту?

– Ни боже же мой! То сила нечистая, видать, глумится!

– Бездельники! Когда нога появилась?

– Из тумана! То княжич кровь учуял и меня позвал.

– Княжич?! – взрывается Ян.

Я слышу топот ног, дверь в мою комнату распахивается, но я уже собран, готов идти за провожатым.

– Надо дружину собрать, – бормочет Ян. – Ох, недоброе творилось сегодня в лесу. Пойдешь со мной, княжич?

– Вместо собаки? – невесело шучу я.

– Дак а что? Батя всех псов с собой увел.

Вздыхаю. Что с него взять?

– Пойду!

Сижу на коновязи, слушаю, как Ян Ильинич собирает отряд. Ждут Одинцовского из ближайшей к Велижу Березухи. По запаху я стараюсь отделить замковых холопов от оставшихся дружинников. Упражняюсь. Отряд – не отряд, так, ватага. Всего-то десяток человек с оружием смог собрать молодой боярин. Не густо.

Дождались, двинули. Не торопясь, от одной жуткой вешки до другой. Из тихих, вполголоса, разговоров узнаю, что ноги мужские, разные, в воинской обувке. Не отрублены, а отгрызены. Лошадей ведут следом на поводу, слышно как они пугаются, шарахаются. Человеческий страх передается им. Солнце начинает припекать, запах крови усиливается. Не так часто я чуял кровь, чтобы отличать свежую от засохшей, человечью от животной, но я стараюсь. Чувствую, что ко мне относятся с почтением и опаской.

Вдруг словно завеса падает. Я чую сильный запах крови вперемешку с дерьмом, слышу жужжание тысяч мух. Люди бросаются вперед, я еле успеваю хватить замешкавшегося за рукав.

– Что там? – кричу. – Что ты видишь?

– Телеги вкруг стоят, в центре карета. Живых нет. Только кости свежие да кишки выпущенные разбросаны повсюду.

– Целых трупов нет?

– Не… Только хребты лошадиные выжранные. Славный пир был тут ночью.

Я слышу хриплый голос Одинцовского:

– Говорил тебе, боярин, не люди это.

– Нелюди.

Я стою там, где меня бросили, жду терпеливо.

– Ясно… Что дальше-то делать? – спрашивает Ян растерянно.

– А что тебе ясно?

– Батя кого-то встречал на границе, да до ночи не успел в замок вернуться. Стали лагерем, как положено по военной науке. Но нападавших это не остановило.

– Видать, не ведают нападавшие той науки! – обрывает Одинцовский. – А вешки из ног оторванных кто расставил?

– Не знаю, кто. Но он явно нас сюда заманивал. К оружию! – командует Ян, спохватившись.

Я слышу, как отряд суетливо строится. От них отчетливо пахнет острой горечью. Боятся. Это запах страха. Шмыгаю носом. Страхом не пахнет только один человек – Одинцовский. Он спокоен, как мерин, и двигается, словно по залу.

– Нет, Ян! Дай руку! – прошу я.

Я чую, где он стоит, но изображаю беспомощность, размахиваю руками в воздухе, словно ищу его.

– Кто пожрал табор, нападают ночью. И Стефана со скоморохами пожрали ночью. Сейчас день, можно не бояться.

Меня не слушают.

– Вели всем молчать и обведи меня вокруг табора, – приказываю я, отчаявшись.

Неожиданно Ян повинуется.

Жужжание трупных мух заглушает иные звуки. Мы медленно движемся вокруг места бойни. Запах дерьма, вывалившегося из кишок жертв, перебивает запах крови. Я понимаю, что из меня получилась плохая собака: ничего я тут не вынюхаю. «Иногда нужно верить тому, что кажется», – вспоминаю слова Савелия и тыкаю посохом наугад:

– Туда!

Боярская ватага срывается бегом. Я тоже бегу, едва поспевая за Яном, натыкаюсь на твердую спину, чуть не падаю. Запах липкого страха мешает сосредоточиться.

– Твою мать…

– Свят-свят-свят.

– Хозяин! Опять!

– Ежеси на небеси, да освятится имя твое…

Зрелище парализует моих спутников. Всех, кроме Яна. Я слышу, как боярин идет вперед, и следую за ним.

– Что там?

Запах крови, и только крови, но засохшей, теперь я понимаю это.

– Головы, княжич. Пирамида из голов. Оторванные все, человечьи, собачьи, конские… И наверху – батя.

Я сглатываю застрявший в горле комок.

– Но мне слышится плач, – шепчу я Яну.

Вопль ужаса раскалывает толпу. Сломя голову люди бегут назад, к лошадям.

– Моргнула… Батина голова моргнула! – Замешательство школяра длится недолго, убогое воображение сейчас ему на пользу.

– Живой! Анджей, ко мне!

Ян бросается к страшной пирамиде. Воняющая смертью голова прикатывается к моим ногам. Я слышу, как молодой боярин расшвыривает кучу… Заваленный откусанными головами по самую шею, боярин глухо стонет:

– Мама, мамочка…

– Батя, я здесь, я сейчас!

Боярин Роман не узнает сына.

– Ема выластет басей басей… – лопочет он.

Ян издает сдавленный звук. Плачет, что ли? Его люди окружают отца с сыном. Им не до меня. Старый боярин помешался.

– Но я слышал не его плач! – настаиваю я, но на меня снова не обращают внимания.

Я щупаю землю посохом и потихоньку иду на плач. Грунт становится мягче. Чую рядом болото. Посох проваливается со всплеском. Вода. Останавливаюсь, но четко различимый плач манит меня.

– Почему только я слышу тебя? – бормочу, двигаясь вдоль болота.

– Княжич, ты куда? – окликает Одинцовский, но я не останавливаюсь.

Чувствую новый запах. Опускаюсь на колени. Принюхиваюсь. Кровь, свежая.

– Там есть кто-то живой! – поясняю я шляхтичу.

– Там топь! Адова топь. Мы стоим в самом начале гиблого болота.

– Но тот, кто плачет, добрался туда, – настаиваю я и тяну носом. – Меня звали в качестве пса! Так пошли! Я поведу по следу.

Молчание и сопение вместо ответа.

– Там душа человечья гибнет! Ну что же вы?! – кричу я, понимая, что безнадежно, никто со мной не пойдет.

Раздается всплеск, еще один и еще.

– Буль! – вопит ополоумевший боярин Роман.

Оставшийся без присмотра старший Ильинич швыряет головы в болото. Они не тонут, и это веселит его.

– И-се! – кричит он новым своим, страшно детским, голоском.

Глава 6

Новый всплеск. За спиной шум суетливой возни: Ян спешит забрать отца и увести людей из жуткого места. Но я не могу идти с ними, запах не отпускает меня. Тонкий и необычно острый, тянется он дальше. В болото, в самую топь. Подхожу к берегу. Солнце уже высоко, близится полуденная жара. Ни один лист на редких деревьях не шелестит от ветра. А если я ошибаюсь и никого там нет, а манит меня злой морок на погибель лютую? Прислушиваюсь к себе. Нет, не страшно! Быть может, я смогу спасти чью-то жизнь, а если нет, так и своей не жалко. Так или иначе, в мире станет одним калекой меньше. Вглядываюсь незрячими глазами в болото, изо всех сил, до боли в слепых глазах. Изумрудных оттенков нет, и карамелью не пахнет. Нет, это не Адова топь. Это просто болото к северу от замка.

Я ложусь на живот и тщательно принюхиваюсь. Вот запахи болотной воды и засохшей тины и никаких потусторонних примесей. Хорошо. Я протягиваю посох и веду им над поверхностью. Посох цепляет что-то мягкое, я подтягиваю его к себе и обнюхиваю. Пахнет травой и немного цветочной пыльцой. Значит, впереди кочка, чуть меньше длины посоха до нее. Прыгаю на кочку, проскакиваю вперед и падаю в воду. Болото здесь еще мелкое, вода приятно холодит мое потное тело. Я не вылезаю, а изучаю воздух вокруг. Запахи крови и цветов, словно две струйки, переплетаются, втягиваясь в ноздри. Еще одна кочка, и еще одна. Я приноравливаюсь перепрыгивать с кочки на кочку. Расстояние я меряю посохом, им же – глубину и твердость грунта. Конечно, не все так просто. Иногда много времени проходит, прежде чем я учую нужный запах. Расстояние между кочками становится все больше. Меня так и не хватились, вот и хорошо. Все дальше и дальше углубляюсь в болото. Прыгнув на очередную кочку, я налегаю грудью на пару тонких древесных стволов, и они с треском ломаются. Я выламываю их. Движимый смутной идеей, так же поступаю с другими попадающимися под руки деревцами. Авось пригодятся. В голове вертится воспоминание, как Савелий стелил гать. Но он рубил стволы, способные выдержать вес человека. А что собираю я? Хворостины? Собрав с десяток, я бросаю эту затею, но кинуть собранные жерди не решаюсь. Так и несу в охапке, пока не прыгаю на последнюю кочку. Дальше никакими цветами не пахнет. Впереди болотная вода. Стараюсь поймать ноздрями ветер, ищу запах крови, но и его больше нет. Некого здесь спасать, зря сюда шел. Надо возвращаться. Я поворачиваю обратно и вдруг за спиной слышу слабый, совсем слабый голос. Слов не разобрать, но звук повторяется. Тонкий женский голос просит: «Помогите». Я втыкаю посох, шарю по дну. Вот топкий ил, из которого посох приходится выдергивать с усилием, вот еще. Я ищу под илом твердое дно. Почти отчаиваюсь, когда посох упирается, не проваливается дальше. Стаскиваю сапоги и опускаюсь в воду, тону по бедра. Студеная вода освежает, если не обращать внимания на запах тины. Продолжая нащупывать посохом дно, я медленно двигаюсь вперед. Удается сделать несколько шагов. Вода поднимается до груди, опускается до колен и снова поднимается почти до шеи. Прямой отрезок заканчивается. Я нащупываю продолжение тропы, и это означает поворот. Ближе я буду к цели или нет? Громко кричу:

– Ты где?!

В ответ раздается стон. Я решаюсь повернуть. Втыкаю одну из хворостин в ил. Она торчит хрупкой вешкой. Следующий поворот придется искать на голос.

– Держись!

Бреду через болото медленно: теперь я не имею права на ошибку. Шепотом уговариваю себя не спешить. Осторожно, шаг за шагом. Вершок за вершком.

– Где ты? – кричу в вечную темноту вокруг себя.

– Здесь! – слышу слабый ответ.

Близко, гораздо ближе, чем ожидал.

– Говори, где ты! Не могу нащупать дно, как мне подойти к тебе?

– Я у берега, держусь за ветку, топь засасывает, помоги скорее.

Ее голос срывается в хриплый шепот, я не могу разобрать слов.

– Тихо, тихо. Берег – это хорошо, значит, скоро доберусь, – успокаиваю я.

Интересно, это берег чего?

– Ты меня видишь?

– Нет!

В ее голосе слышна паника. Теперь я точно уверен, что она молода. Красива ли? Мне кажется, что да.

Ухожу в сторону, чтобы отыскать тропу до берега. Становится глубже. Прикрытое тонким слоем ила дно уходит вправо и вниз. Слева трясина, я чувствую ее равнодушное молчание.

Когда я выбираюсь на твердую почву, солнце садится и уже не греет. Зубы мои стучат от холода. Посохом долблю яму, чтобы обозначить начало тропы. Так себе метка, но больше у меня ничего нет. Надеюсь, что девушка еще здесь.

– Ты жива? – спрашиваю пустоту и замираю, вслушиваясь.

Ответом мне звучит слабый стон. Бросаюсь к ней, забыв о посохе, но упругие ветки большого куста отбрасывают меня назад.

– Очнись, пожалуйста, как мне протянуть тебе шест?

– Я здесь, – еле слышно отзывается девушка.

Продираюсь сквозь куст, раня босые ноги и оставляя на шипах лоскуты одежды. Протягиваю посох туда, откуда, по моим расчетам, доносился звук. Стараюсь не огреть девушку по голове.

– Не достаю, – шепчет она.

Я пытаю подойти ближе, трещат ломающиеся ветки.

– Осторожно, – пугается она.

В самом деле, так я могу отломить самую важную, ее ветку.

Снова протягиваю посох.

– Двумя руками хватай!

Я слышу глухой тягучий всплеск. В животе холодеет: с таким звуком трясина забирает добычу. Но нет, чувствую, схватилась. Тяжело, гладкий посох скользит в руках. Крепко держит добычу топь, но я не сдаюсь, тяну. Ногтями впиваюсь в разбухшее от воды дерево. Врешь, не возьмешь, отдай, тварь, мое! С тяжким вздохом выпустила трясина легкое тело. Перебираю руками, добираюсь до тонких пальцев, мертвой птичьей хваткой вцепившихся в посох. Ощупываю острые локотки, узкие плечи. Голова девушки болтается безжизненно, но сердце стучит: жива. Ледяной волной накатывает облегчение, перед незрячими глазами плывут яркие оранжево-синие круги. Но нет, я не имею права упасть без чувств! Стаскиваю с себя одежду, выжимаю досуха. Неуклюже раздеваю ее. Боже, до чего холодно ее тело! Неужели умерла? Прикладываю ладонь к губам, чувствую щекотное дыхание. Выжимаю платье. Одеть девушку мне, слепому, не по силам. Я и зрячий бы вряд ли справился, Савелий такому не учил. Костер разжечь нечем, изучать остров в сердце трясины нет сил. Согреть ее своим телом? Комариный звон знаменует закат. Кое-как, не вдевая руки в рукава, я натягиваю на девушку сырое платье, одеваюсь сам. Ложусь рядом с ней прямо на землю. Мы оба после борьбы с болотом – без сил. Обнимаю, прижимаю к себе, чтобы согреть, и проваливаюсь в сон.

* * *

Я просыпаюсь от звука кашля. Островок трясется, настолько он невелик. Комары над нами потрудились на славу, мои слепые глаза заплыли от укусов.

– Не смотри на меня, я страшная, – говорит девушка.

Похоже, она тоже проснулась от собственного кашля.

– Это нам повезло, что ты в простое болото попала. В Адовой топи комаров нет.

Похоже, солнце не скоро разгонит сырой смрадный туман над нашими головами.

– Спасибо, что спас. Меня зовут Анна…

Ее снова бьет кашель.

– Я – Юрий.

– Не знаешь, дружинники моего отца отбились от волков? Я такого ужаса никогда не видела.

– Нет.

– Никто не спасся?

– Никто.

Анна всхлипывает, потом рыдает. Видно, она из тех девушек, которых полагается утешать, но я не двигаюсь с места. Я не умею.

Она успокаивается сама, встает, делает несколько легких шагов и говорит:

– Ой батюшки, да ты никак слепой!

Вместо ответа мой живот громко урчит от голода. Что тут говорить? Заметила – молодец.

– И ты меня нашел?! – не унимается Анна.

Я не хочу говорить о своей слепоте.

– Нам еще обратно сегодня идти. Сейчас рассветет. Постарайся найти место, где я на берег выбрался, там начало тропы.

– Уже рассвело.

– Прежде чем назад пойдем, расскажи, что там случилось?

– Дядя мой Михаил, князь Холмский, умер в тюрьме московского князя Ивана Третьего. И тогда отец мой, тоже Иван, тоже Холмский, решил уйти на Запад, к князю литовскому. Какой-то боярин местный встречал нас.

Я киваю.

– Роман Ильинич.

– Да, такой старый, со щеками…

Теперь я точно знаю, что Анна – моя ровесница. Радуюсь.

– Мы стали на ночь табором, я проснулась до ветру выйти. Кругом одни мужики, стесняюсь я их. Было тихо, и караульный меня выпустил наружу, но чтобы до ближайшего куста. В лесу было тихо, светила луна. Я зашла немного дальше, и тут откуда ни возьмись появились огромные волки. Не издавая ни звука, они прыгали через телеги. Один через меня перепрыгнул, я чуть со страху не умерла. А потом начался кошмар. Сеча, крики, рычание, люди, волки. Вдруг вижу, медведь огроменный. Перелез внутрь табора, на задние лапы встал и как заревет!

– Видать, это и есть Хозяин леса. Наше местное чудовище. Только я думал, что он волк.

– Он у волков главный. Тут я бежать решилась. Через болото по кочкам добралась до озера, поплыла, а на берег выбраться не могу. К кустам подплыла, уцепилась за ветку, дна ногами коснулась, а оно начало меня засасывать! Еле уцепилась. Так целый день провисела. Думала, смерть моя близко, все молитвы вспомнила. Мати защитница небесная мне тебя послала, спаситель мой.

Она всхлипывает, я нащупываю ее плечо, осторожно глажу. Девушка не реагирует, плачет навзрыд.

– Что? Что с тобой?

– Батюшка мой… Сгинул… И не увижу его никогда больше…

Анна тыкается мне мокрым лицом в плечо и рыдает молча. Я обнимаю ее, на мои глаза тоже наворачиваются слезы. Полгода назад я сам прошел этой дорогой и знаю, как нелегко смириться, что никогда больше не увидишь родного человека. Мы плачем вместе, девушка всхлипывает и иногда лепечет что-то бессвязное. Мне хочется побыстрее услышать, как тоска в ее голосе сменится жалостью к самой себе. Тогда появится шанс оборвать плач. Савелий этому не учил, но я знаю. По себе знаю.

– Ну что ты! Что ты? Ты молода, здорова, спаслась из такой беды, надейся на лучшее! А отец… и твой, и мой, они за нас ангелов небесных молить будут. И мы справимся! Поверь!

Анна трет ладошкой лицо и спрашивает:

– А что твой отец?

– Король польский казнил осенью.

Она не спрашивает, за что, а хватает мою руку и торопливо целует в ладонь.

– Спасибочки тебе.

– Ниче. Бывает!

Мне не хочется отнимать руку.

– А что теперь?

– К себе домой тебя поведу. Я с дядькой живу. Он хороший, не бойся.

Сил Анны хватает только преодолеть озеро, хорошо, что хоть сошки мои она видит. От холодной воды девушку лихорадит, я несу ее от кочки до кочки. Посох Анне отдал, саму ее на закорки усадил, так и несу. Жаль, прыгать не могу, каждый раз погружаюсь в болотную воду и бреду-бреду.

Теплый ливень прибивает запахи, из звуков остается единственный – звук падающей воды. Наверное, это красиво – лопающиеся пузырьки на поверхности болота. Но не когда их не видишь, а только слышишь, как они звонко цпыкают у самого уха. Мы с Анной стараемся высунуться из студеного болота, но проваливаемся по плечи, а иногда и больше. Высунуться, чтобы поймать лицом теплые струи летнего ливня. От усталости мои органы чувств отключаются. Не слышу ни звуков, ни запахов. Я несу Анну на закорках, и возможности щупать дно посохом у меня нет. Это делает Анна, неуклюже и мне не всегда понятно. Она указывает направление по моим вешкам, но, не доверяя ей, я все равно двигаюсь очень медленно, прощупывая ногой каждый шаг. Как же долог и тяжек наш путь! Иногда мне кажется, что девушка теряет сознание, в такие моменты ее тело тяжелеет. А иногда ее лихорадит так, что я перестаю понимать ее слова и боюсь, что она потеряет посох, единственную нашу подмогу. Тогда приходится ждать, пока она придет в себя.

Спустя вечность я чувствую, как сильные руки тащат меня за шиворот, подхватывают под локти. С моей спины снимают впавшую в беспамятство девушку.

– Кто? Кто вы? – хриплю из последних сил.

– Тутэйшия мы, княже, с Березухи, – отвечают сразу несколько голосов. – Не гоже смотреть, как душа человечья гибнет, мы же русские люди. Ты сам убогий, а вон дитятко спас. И мы тоже не из камня деланы… Она не ранена? Княже, откуда кровь? Нет, не ранена, то женския крови.

Меня укладывают на телегу. Свои. Людишки мои. Можно провалиться в звенящую тишину.

Глава 7

– А девочка совсем плоха. Мужики, все вон! – Незнакомые женские голоса вырывают меня из беспамятства. – Князь наш куда как хлипок, а покрепче нее будет, обождет.

Мне хочется возразить, что занятия с Савелием укрепили меня, да и девушку я вытащил из болота. Но к чему споры, у смердов свои представления о крепости телесной. Я остаюсь неподвижно лежать на лавке и слушаю, как моют Анну. Меня раздели, но тело в подсыхающей болотной грязи противно чешется. Наверняка они видят, что я проснулся, но не обращают внимания. Савелия не слышно. Бабы переговариваются. Я вполуха слушаю малосвязный разговор, мол, дитятко может захворать смертельной простудой. Что неплохо бы найти кого-то, кто знает толк во всем, что развешано под потолком избы Савелия, разберет запасы трав покойной Алевтины и подлечит девоньку. Что баня – это хорошо, но напои лучше. А князь наш – молодец.

Бабью болтовню прерывает громкий мужской голос. Ян Ильинич пожаловать изволил.

Он вламывается в баню и с порога рявкает:

– Все вон! Вон я сказал!

Бабы выскакивают из парильни.

– О какая панночка! Сладкая, кожа прозрачная, белая. Моя! Мне! Я сейчас!

На меня он не обращает внимания, хотя я подымаюсь с лавки. Слышу, как он срывает с себя одежду, звонко хлюпает вода.

– Отвали, слепец, – шипит боярин и грубо отпихивает меня.

– Не смей! – кричу.

Он снова пихает меня ладонью в лоб, и я падаю на мокрый земляной пол. Ищу хоть какой-нибудь предмет, могущий стать оружием. Слышу, как молодой боярин ругается и пыхтит.

– Ну вот же колода!

У него, кажется, ничего не получается, и он бьет девушку по щекам, чтобы привести в чувство. Я слышу мужские шаги, кто-то еще врывается в баню.

– Боярин! – звучит мелодичный голос Анджея.

– Помоги ее расшевелить, а то не выходит у меня, – бросает Ян, и я пугаюсь: против двоих мне не выдюжить.

Но следом за шляхтичем в бане появляется Зося. Ее голос дрожит от гнева.

– Остановись, Ян, что ты творишь? Мало тебе дворовых девок?

– То девки, а это панночка.

– Так вот чему тебя в университете учили? Сильничать панночек? – наседает на Яна сестра.

– Проваливай, Зоська. Не перечь брату!

– Отец очнется, все ему расскажу.

– А что мне отец!

– Елду прикрой, срамник! – кричит Зося.

– Этот твой, женишок, приволок ее с болота. Ему, значит, можно, а мне – нет? Да никто ее искать не будет. Доложено Казимиру, что никто не спасся, значит, никто. Дохлая она!

– Ах вот как ты заговорил, любитель мертвечины! Побойся Бога, брат!

Видимо, Яна эта фраза останавливает. Он присматривается к Анне.

– Ничего она не мертвая!

Но заминка уже произошла, неистовство похоти отступило.

– Кобель чертов!

– Эх, сестра, сестра! Я же мужчина, мне полагаются слабости.

– Ты даже не знаешь, кто она!

Я еле сдерживаю нервный смех. Как будто для этого важно знать, кто она!

– Я знаю, мерин.

– Как? Как ты сказал?

Я чувствую его дыхание совсем рядом, но произношу как можно громче:

– Она – дочь князя Ивана Холмского, того самого, что бежал от князя Московского в Литву. Это их встречал твой батя с отрядом. По поручению Казимира.

В парильне наступает тишина, и я чувствую, как потеют все участники разговора.

– Анджей! – кричит Ян. – Помоги одеться!

– Я шляхтич, а не холоп! Вели что-нибудь попроще, боярин! – отвечает Анджей ехидно.

Ян одевается сам, разочарованно сопит и бормочет себе под нос:

– Так! Девку в замок! Очнется, решу, что с ней делать.

– Который – замок? – уточняет Одинцовский.

Такое поручению ему явно по душе.

– А если не очнется она? – перебивает Зося визгливо.

– Дречи-Луки. Что значит – не очнется?

– Сорок верст с гаком, до темноты не успеем, – вмешивается шляхтич.

– Хворая она. В беспамятстве, – напоминает боярыня.

А хороша бы Зоська жена мне была, кабы по доброй воле!

Ян в замешательстве, а Зося не унимается:

– Ты что, кобель, совсем безмозглый? Ты последний в округе не понял, что здесь нечисто? Во всех этих смертях, во всем этом ужасе?

– Нечисто? – повторяет боярин.

– Сила нечистая поселилась в здешнем лесу! По ночам никакой твари ночной не слышно, только волки воют. Всем страшно! А волки? Ты можешь знать, что то за волки? – наседает Зося, и я слышу, что она в самом деле напугана.

Я прикусываю губу, чтобы не указать на Анну. Уж она-то видела, что за волки. Ян останавливается передо мной, но ничего не говорит.

Ильиничи и Одинцовский выходят наружу. Ян стремительно, за ним семенит Зося, шляхтич чинно шагает последним. В баню возвращаются бабы, добавляют пара. Я обдаю себя водой из бадьи, обтираюсь, одеваюсь, выхожу следом в предбанник. Анджей, его запах не спутаешь, загораживает выход на двор.

– Чего тебе надо, пшек? – цежу сквозь зубы.

Прежняя злость на Одинцовского возвращается. Ян – зло, но зло свое, понятное, а этот?

– Может, все-таки с гостями так сразу не стоит? А, княже?

– Ты гость незваный. Проваливай!

Он наверняка сутулится на пороге, в проеме низкой двери, но уходить медлит.

– Вот вы, русские, всегда так. Ведете себя, как псы цепные, а потом удивляетесь, что соседи злятся. За что ты так со мной, князь?

За что? Я окончательно свирепею и бросаю ему в лицо, в пахнущее чабрецом дыхание:

– Нет, ты мне скажи, зачем приперся с ватагой шляхтичей на мою землю? Я что, слепой? Не понимаю, что ты в моей Березухе забыл?

– Ну, перво-наперво, ты слепой. А во-вторых, отвечу тебе, что забыл. Зазвал нас боярин Роман на службу себе, а ватагу собирал Ян.

– И что тебе обещали?

Я споткнулся-таки о посох, поднял его и сердито стиснул обеими руками. Вечно не доищешься, когда нужен!

– Землю обещали, но ты зря горячишься, княже. Я тоже не дурной и смекаю, что никакой тут свободной земли нет. Здесь только твоя земля. Боярская вся распахана, и Ильиничи удавятся, но не отдадут ее. И выходит, обманули нас, пообещали земли при живом хозяине.

Мы выходим на двор. Может, зря я на него взъелся? Вроде ничего оказался этот пшек, за девушку вон заступился. Чувствую, как шляхтич нервно ходит взад-вперед, шаги его не слышны даже мне.

– Не по-божески это, князь.

Подытожил, надо же!

– Ух, какой ты! Но живешь же? С крестьянами разговоры ведешь.

– Я, как и ты, княже, младший сын своей матери. Ты-то понимаешь меня. Ни тебе, ни мне наследства не могло прибыть. Тебе вот пришло.

– К черту такое наследство! Тебе ведомо, как я стал князем? И как ослепили меня?

– Извини, не хотел… – спохватывается Одинцовский.

Виноватый голос его скрипит колодезным воротом.

– Зачем дружиться со мной хочешь, шляхтич? – спрашиваю напрямик.

– Да не хочу я твою веску получать через твою смерть! Чего тут непонятного?

– Мою смерть?

– Как в воде колодезной это видно. Казимир специально не стал домен Дмитрия Друцкого дробить, чтобы Ильиничам он целиком достался.

– Роман внуков хочет.

– И ты ему веришь?!

Одинцовский громко пьет, я тихо думаю. Мы какое-то время молчим, потом Анджей продолжает:

– Да сколько угодно может быть способов. Утонул в болоте, упал с лестницы, отравился грибом… Ты ж незрячий. А Казимиру скажут, что недоглядели. А Казимир-то простит, королю на русской границе верные люди нужны.

– А ты? Дай попить!

– Я хочу служить тебе! – сообщает Одинцовский и протягивает мне ведро. – Хочу чтобы веску, что мне понравилась, ты сам отдал. За службу. За верность.

– А крестьяне? Им-то при батьке моем неплохо жилось, на одном оброке. А ты как их держать станешь? Будто я не знаю, как польские паны своих холопов дерут! Боярин Ильинич – ангел по сравнению с тем, что люди на ярмарках о магнатах говорят.

Анджей, кажется, смотрит, как я пью.

– Ничего вы тут о Польше не знаете, а болтаете много. Я видел, знаю, как пану со своими холопами в мире жить. Когда шляхтич сам с ними в поле выходит. Когда он с ними одну работу делает, когда знает, каким по́том хлеб достается, тогда нет и злобы между ними. Когда все отмерено в меру. И богатство пана, и достаток селян. И с твоими, березухскими, я в поле ходил.

– Чего ты хочешь от меня? – спрашиваю, возвращая ведро.

– Не надо ненавидеть меня, будь ласков, княже.

Я не отвечаю, иду в хату.

* * *

– Это ты лепил? – спрашивает Зося.

Я думал, она уехала, а она – вот она. Избу Савелия изучает.

– Да, три грибочка. Бери, это для тебя.

– Ах!

Хотя за эту зиму я почти сравнялся с ней ростом, Зося притягивает мою голову к своей груди, обнимает. Я не сопротивляюсь. Большая, мягкая, приятно.

– От тебя пахнет медвежонком, – фыркает она, отталкивает меня и всхлипывает.

– Ты чего?

Я трогаю ее плечо, ласково, как Анну на болоте. Зося плачет навзрыд.

– Я сейчас, сейчас… Справлюсь… Я… должна сказать. Анджей прав…

– Подслушивала?

Она давится слезами, видимо, кивает.

– Сразу после свадьбы… Не знаю как, но в могилу сведут. Может, и не сразу, но уморят – это точно.

– Это кто так решил? Старый боярин?

– Не знаю, может, и он. Мне тятька никогда не сознался бы. А вот Ян балабол, язык без костей. Он не скрывает. Не надо мне такой свадьбы! Не буду я грех на душу брать! Нет мне дела до твоих земель, Юрий. Если можешь, беги, князь. О девке я позабочусь, княжна она або нет.

– Спасибо! Забирай грибочки, Зося!

Она идет к двери, но возвращается, быстро целует в щеку и убегает.

* * *

Я слышу удары колокола: кто-то собирает селян в центре Березухи. Стучу посохом, иду на звонкий гул. Все сторонятся меня.

Голоса над толпой, значит, конные говорят.

– Господь Бог наш Иисус отвернулся от вас, потому что вера ваша не настоящая. Потому и наслал на вас Зверя.

Конец фразы тонет в глухом ропоте. Я узнаю голос монаха, тот самый, что читал приговор.

– Потому что язычества в вас много, смерды! Сами кресты носите и на образа креститесь, а чуть в сторону – сразу к старым богам бежите. Зажинки ваши – это же шабаш!

Толпа молчит. Монах неистовствует:

– Баб своих к старухам-ворожеям таскаете. Колдуют они богопротивно!

– Сам бы родил без бабок! – летит из толпы звонкий возглас. Хихикают бабы.

– Кто там такая языкатая? А ну!

А вот это сюрприз! Это говорит Ян. Выходит, он не уехал из Березухи вместе с сестрой. Боярин пытается давить толпу конем, толпа расступается.

– Пастыри ваши сбежали, и старый московский протопоп, и новый униатский, из Киева присланный. А коль примете правильную римскую веру, король польский за вас заступится…

– Но эта земля великого князя литовского! – снова выкрикивают из толпы, на сей раз голос мужской, и поддерживает его мужской ропот.

– Верно, – говорит монах примирительно. – Но король польский и князь литовский един сейчас – Казимир.

Слышно, что монах доволен поворотом разговора. Лошадь перебирает копытами. Всадников двое. Или трое?

– Каждую кочку в болоте обыщут, каждое дерево осмотрят, много воинов пришлет сюда польский король своих единоверцев защитить. От волков…

– А то не волки…

Скрипучая старческая реплика тонет в гуле голосов, но толпа вдруг осознает сказанное и испуганно замолкает.

– Слыхали все? Что было перед тем, как обоз растерзали? – продолжает старец в тишине. – Хозяин леса собирал свой народ. То не простые волки! То – оборотни.

– Помолимся, люди! С Богом в сердце мы победим страх и врагов своих, – перехватывает монах и тут же начинает нараспев читать псалом на латыни, но народ молчит. Люди не понимают чужого языка.

Монах смущается:

– Храм вам построим, каменный. Думайте, селяне…

Да кто же им подумать-то даст?

– Крестить вас будем после поста, – рычит Ян. – Всех! Заново!

– Князя своего предали, теперь веру своих дедов предадите? – говорю я негромко, и тишина на площади становится оглушительной.

Я слышу, как колотится мое сердце, и в унисон бьются сердца всех, кто услышал меня.

– Это кто сказал? – шипит Ян и расталкивает толпу, но она теперь не столь податлива, и я неспешно удаляюсь.

Он вырывается, пускает коня в галоп и догоняет меня. Я оборачиваюсь. Как там меня учил Савелий? Вот близко дыхание его лошади, а вот он сам. Я выбрасываю вперед посох, словно копье. Удар! Стук тела о землю.

Я стою прямо. Слушаю, как селяне окружают упавшего.

– Эка ты его! Интересно. Ему теперь тебя на дуэль вызывать? – смеется Анджей Одинцовский, отбирая у меня посох.

– Ты, мил человек, на серчай на нас! – говорит тот же старик. – Мы не предавали старого князя. Не живет в душе русского человека измена! То ваши холопы замковые. Сами князья развели гниль под своим кровом, сами и поплатились.

Монах хлопает по щекам Яна, приводит его в чувство. Анджей крепко держит меня за плечо. Шепчет:

– Говорили же тебе, беги!

Я упрямо трясу головой. Слышу, как Ян и монах разговаривают по-польски. Боярин подходит ко мне, я ожидаю удара, но ничего не происходит.

– Решил под ногами путаться? – выплевывает Ян слова. – Значит, свадьбу сыграем в пятницу.

* * *

Я, связанный, сижу на коне, Одинцовский ведет его на поводу. До Велижа всего-то версты полторы.

– А ты силен, Юрий Дмитрич. До сих пор я под впечатлением. Девку на болоте нашел, ну это можно понять, нюх у слепых острый становится. Но чтобы вот так посохом наугад ссадить конного с седла? А ты, княже, опасен.

– Помоги русскую княжну из замка вызволить, пока ее Ян к себе в Дречи-Луки не увез, – решаюсь я на просьбу.

Анджей молчит.

– И будет тебе моя дружба.

Шляхтич чуть медлит с ответом:

– Я в твоей Березухе по воле Ильиничей сижу. Какой смысл мне предавать их?

– И нашим, и вашим, значит?

Похоже, Одинцовский пожимает плечами:

– Я человек мирный. Руку тебе предложил, потому что не хочу, чтобы ты зазря пропал. А Ильинич – может, он и прав? Может, правда, папская вера пойдет на пользу и смердам, и холопам? Шляхта детей своих в польские университеты отправляет учиться. Школяры оттуда католиками возвращаются. Может, так и должно быть?

Непонятно звучат слова Анджея.

– Ты зачем мне это говоришь? Зачем веру дедову хаешь? – спрашиваю.

– А что православие дало русским людям? – горячится он. – От татар защитило? От жестокости московского князя? Вон Новгород! Был бы под римским крестом, глядишь, и немцы бы за него заступились? Браты торговые. А?

– Это тебе не со мной надо поповские диспуты вести, – отвечаю миролюбиво и прикусываю язык: имя отца Даниила чуть не срывается с его кончика. – У меня есть идея получше.

– И?

Я ухмыляюсь:

– Казна…

– Что казна?

– Князь Иван Холмский не с пустыми руками бежал к Казимиру. А волкам серебро русское ни к чему.

– Ха! – Одинцовский останавливает коня и подходит ко мне, дышит в лицо чабрецом. – Думаешь, оно еще в Велиже? Серебро?

– Ильиничи же в Велиже, и отец, и сын. Думаешь, Ян деньги отдельно отправил? – отвечаю в тон.

Шляхтич колеблется. Он стоит неподвижно, дыхание его сбивается. Мне кажется, я слышу, как в его голове звенят монетами мысли. Мне очень не хочется обидеть его, но подлить масла в огонь надо.

– Ты же беден. Службой мне или Ильиничам ты сколько лет к богатству идти будешь? А то все можно за один раз!

– А сколько там?

– Врать не буду – не знаю. Помоги мне и Анне из замка сбежать, на нас все свалят. И исчезновение казны тоже. Я думаю, что сундучок особо искать не будут. Вряд ли о нем королю доложили.

– Если был сундучок?

Я пожимаю плечами.

– Княже, а ты не блефуешь?

– Не знаю такого слова. Что оно значит?

– Боюсь я.

– Ты? Боишься? Ни разу не видел тебя испуганным.

– Ты меня вообще не видел, ни разу, – уточняет Одинцовский. – Ладно. Сам я ничего думать не буду. Твой план, мое исполнение. Замок ты лучше меня знаешь. И я еще подумаю, разузнаю, что к чему. Если казны нет, идти тебе под венец в пятницу, князь. Если найду, считай, купил ты свободу, себе и крале своей.

– Слово чести? – ухмыляюсь я.

– Слово чести! – серьезно отвечает Одинцовский.

Я киваю, но разговор закончить не спешу. Жду.

– Чего еще?

– Ты бы мне Савелия отыскал, а? – прошу я, не надеясь на удачу.

Теперь я слышу голоса посадских, значит, мы уже в Велиже. Прибыли.

– Не возвращался в Березуху твой дядька. Мне б сразу донесли, если б кто его увидел.

Ворота замка со скрипом отворяются перед нами.

Глава 8

В углу двора над всей окрестностью возвышается Вежа, единственное каменное здание в Велиже. Замковые постройки, двухэтажный дворец и башня, образуют двор, оставляя проход к воротам. Над воротами еще башня, поменьше. Сама стена двуслойная, сложена из массивных старых бревен, между слоями насыпана и утрамбована земля. Внутренняя часть чуть ниже наружной, на стене могут разойтись два воина. Стена стоит на покрытом сухой глиной земляном валу. Высота стены вместе с валом – саженей двадцать.

Когда отец был жив, он следил, чтобы проходы между постройками и замковой стеной оставались свободны. Но сейчас холопы обленились, и в проходе я натыкаюсь на телеги и бочки. Пахнет сеном и крепкой сивухой. Я слоняюсь по замку без присмотра: Ян велел не выпускать меня наружу, и все решили, что этого достаточно. Посох, правда, отобрали. Я слушаю, как холопы болтают разное. Послали за батюшкой в Витебск, потому что мы с Зосей православные. Дречилукский поп-униат сбежал после смерти Стефана, отец Даниил скрывается на болотах. В свите Яна католический монах, но тот не торопится окатоличить жениха и невесту. Интересно, почему.

Я забираюсь на стену, сажусь, свесив ноги, слушаю ругань внизу. Удалось ли мне переманить Анджея на мою сторону? И как он придумает спасти нас с Анной? Часовой проходит мимо несколько раз, потом прогоняет меня вниз. Посох мне здесь не нужен. Я провел в этом замке детство и знаю каждый камешек. Стоило подумать об этом, как я спотыкаюсь и лечу наземь. Моей неуклюжести никто не смеется. Встаю и ощупываю неожиданную помеху. Это веревка, она туго натянута и уходит вверх под углом. Да это же столб для ночного освещения! На нем крепят факелы. Отец опасался пожара и запрещал крепить факелы к стенам. Я двигаюсь по кругу, таких веревок три. Они все натянуты, как тетива. Дергаю одну и слушаю почти неуловимый гул. В моей голове созревает план. Полуденное солнце печет нещадно, и народ со двора разбредается по укромным тенистым местам. Я остаюсь один. Знать бы, куда смотрит часовой: на меня или наружу, в город? Брожу по двору. Несколько раз падаю, щупаю вокруг себя: ищу камешек поострее. Нашел. У коновязи стоит лошадь, запряженная в телегу. Я чую, как она потеет, отвязываю постромки. Лошадь тут же уходит к колодцу пить оставленную в ведре воду, телегу тащит за собой. Я забираюсь под телегу и суетливо тру острой стороной камня веревку, придерживающую факельный столб. Волокна поддаются неожиданно легко, но я не перетираю их до конца. Завершу ночью, когда попрошусь в отхожее место. Столб рухнет, всего-то пара движений осталось. Поднимется суматоха, во время которой Анджей спасет нас. Я вылезаю из-под телеги и иду в тень. День тянется долго.

До самого вечера я сижу на бревне у замковой стены. Жарко. Если не двигаться совсем, то почти не потеешь. Пот на лбу засыхает.

Наконец на двор въезжает ватага всадников. Пахнет ладаном. Я слышу топот копыт, ругательства, стук колес то ли телеги, то ли и вовсе кареты, голос Анджея. Он провожает важного гостя в Вежу. Охрана спешивается и разбредается: кто укрывается в тереме, кто уходит в посад. Я снова остаюсь один. Одинцовский возвращается во двор, как ни в чем не бывало садится рядом.

– Ну что, князь, привез я попа.

Я криво ухмыляюсь. Анджей наклоняется ко мне и шепчет:

– Надумал чего?

Мне кажется, или в его голосе слышна насмешка?

– Да, – отвечаю я и чешу переносицу под повязкой. – Ночью начнется суматоха, коней держи наготове.

– Убивать придется?

Он что, издевается надо мной? Стараюсь говорить спокойно:

– Надеюсь, нет. Где комната Анны, знаешь?

– А где хранится казна, знаешь? – парирует Одинцовский.

– А где мои братья?

– Плохие новости. В Велиже твоих братьев нет. Арестовали их по пути в военный лагерь. И с тех пор держат то ли в Жижецком замке, то ли в Торопце. Тяжело тебе будет их освободить.

Он сказал «тебе» – нет, не на моей он стороне, предаст! Я замолкаю, но Анджей читает мысли.

– С девкой я тебе помогу. Ян Романыч хочет послать меня за инквизицией в Вильно. Как думаешь, зачем?

– Бесов лесных изгонять?

– Не ерничай. Девку твою русскую пытать будут. Почему в бою с нечистой силой, где две ватаги воинские костьми легли, она невредимой осталась?

– А ты что скажешь?

– Хрень все это.

– Нечистая сила?

– Не, инквизиция. Девке твоей он под юбку хочет залезть. Чтоб сама согласилась. А монахи латинские – ими Ян ее пугать будет.

– А ты?

– А я… – невесело усмехается Анджей. – В срацу Ильинича с его инквизицией. У меня есть кому рассказать, что в этих лесах творится. Хоть и не хочу к ним идти, но придется. Авось помогут округу от оборотней очистить.

– «Авось» – не польское слово, – говорю я и поднимаюсь.

Анджей взвивается с бревна.

– Ты лучше к свадьбе готовься, умник! Зосю утром привезут. На корабле, с матерью да подружками. Ян сам к венцу поведет. Смотри, Юрий, если бежать тебе, то ночь – край. Завтра народу тут будет – не протолкнешься. Не знаю только, как тебе помочь. Я сейчас в Велиже за старшего, на виду у всех.

Вот что ему сказать на это? Без помощи нам не выбраться, но разве могу я его заставить? Машу рукой и ухожу.

* * *

Стоит тяжелая душная ночь, из тех бессонных ночей, что прахом покрывают любые надежды. Я попросился до ветру – часовой приволок мой детский ночной горшок. Не выйти мне на улицу. Я становлюсь на колени, лицом к окну, слушаю, как, сгорая, потрескивают факелы на столбе, и беззвучно молю:

– Упади! Упади, столб!

Я надеюсь, что порыв ветра повалит столб, но напрасно. Ветер стихает так же неожиданно, как поднялся. Наступает предрассветная тишина. Мало, мало я протер веревку! Утром меня женят. Будут ли спрашивать, согласен ли я? Нелепые мысли одна за другой проносятся в моей голове: что за платье будет на Зосе, станет ли голосить ее мать, как будет там, в почивальне… Да что же я? Свадьба эта – смерть моя, нельзя о ней думать! Факелы прогорели, и я слышу, как нетрезвый холоп идет по двору, ругаясь, приставляет к столбу лесенку и лезет менять факелы. Один за другим он вынимает сгоревшие факелы и устанавливает свежие. Спускается, переставляет лестницу, снова лезет вверх. «Ну же!» – беззвучно кричу я, и сухая веревка лопается, как струна, со звоном. Фонарщик, лестница, столб с горящими факелами – сколько он успел их зажечь? Два? Три? – все летит на землю. Холоп отчаянно ругается, зовет на помощь. Я слышу запах горящих волос и дикий вопль. Вот суматоха! Где же Анджей? Столб с факелами упал в сторону захламленного простенка, сивуха вспыхивает с жарким гулом, трещит, сгорая, сено. Теперь это – настоящий пожар. Холопы лениво выползают на помощь фонарщику, образуют живую цепь от колодца. Я слышу стук передаваемых ведер. Где Анджей?! Треск усиливается. Я пропустил момент, когда холопов охватила паника. Моя комната заполняется дымом – дворец горит. Занимается глухая стена, которая обращена к стене замковой. Между моей комнатой и огнем – только коридор. Я падаю на пол. Дым щиплет глаза. Нет, я не сгину здесь! Бросаюсь к двери. В моем детстве здесь был внутренний засов, но сейчас специально для меня поставили засов снаружи. Я налегаю на дверь, но она не поддается. После нескольких тщетных попыток бросаюсь к окну. Во дворе никого не слышно: ни часового, ни Анджея, ни холопов. Все сбежали, оставив поле боя за пожаром. Окошко для меня тесное, если застряну, точно сгорю. От дыма нечем дышать, я в отчаянии возвращаюсь к двери. Дышу редко, набираю в грудь дымный воздух и терплю из последних сил. Хватаю с полки подсвечник и стучу им по доскам. Толку никакого. Возьми себя в руки и думай! Засов снаружи прикреплен к той же доске, что и внутренний. Между гвоздями расстояние небольшое, и я ощущаю пальцами податливое место. Вот куда надо бить подсвечником! Бью изо всех сил. Еще, еще, еще! Наконец внутренний засов отделяется от двери, я выламываю его и крушу им доску. Летят щепки, постепенно образуется отверстие, в которое можно просунуть пальцы. Наконец, я дотягиваюсь до наружного засова и открываю его. Распахиваю дверь, и мне в лицо бросается огонь. Противоположная стена коридора полыхает. Прощай, моя детская комната! Но мне некогда оборачиваться. Теперь надо отыскать Анну. Я прижимаюсь к еще не горящей стене и продвигаюсь от комнаты к комнате. Они все не заперты и пусты. Перехожу на женскую половину. Здесь тоже все комнаты пусты, кроме комнаты матери. Она-то как раз всегда пустовала! На двери такой же засов, как и на моей. Как хорошо, что Ян понадеялся на часового и не приказал навесить замки. Распахиваю дверь и падаю на пол – дышать нечем. На полу никого нет, на мои призывы девушка не отвечает. Ползу, задержав дыхание и молясь, чтобы боль в груди не прикончила меня. Натыкаюсь на кровать, на кровати лежит бесчувственная Анна. Стаскиваю ее на пол, бью по щекам и ору:

– Очнись, мне нужны твои глаза!

Она приходит в себя, но огонь уже проник в комнату, весь коридор горит.

Анна вскрикивает, но я тормошу ее, не давая снова упасть в обморок:

– Пока пол не провалился, по нему можно пробежать!

Она заворачивает меня в первые попавшиеся тряпки. Постель, покрывало, шторы. Мы оба надсадно кашляем.

– Не разворачивайся! – кричит девушка и выливает мне на голову что-то теплое. – Бежим!

– Сразу за дверью налево, через саженей тридцать, будет лестница вниз. Пошли! – командую я.

Анна хватает меня за руку, мы набираем полную грудь воздуха и бежим. Сначала она тащит меня, но быстро слабеет, остаток пути уже я волоку ее за собой. Скатываемся с лестницы, все наши тряпки горят, горят мои штаны, Анна бьет меня, тушит пламя. Руки, ноги обгорели, мокрые волосы успели высохнуть и тоже опалены огнем, но воздух так сладок, что мы не можем надышаться.

– Что вокруг?.. – спрашиваю, мой требовательный голос обрывается.

– Замок горит! Весь, кроме башни.

Анна тянет меня за уцелевший рукав, но я сопротивляюсь.

– Ворота?

– Горят! Цела только башня!

– Нет! Нам надо бежать! Это я устроил пожар!

– Как?!

– Не знаю! Колодец цел?

Анна молчит целую вечность, наконец находит колодец.

– Да.

– Обливаемся водой и ждем.

Девушка тащит меня через двор, мы то и дело обходим горящие обломки рухнувших строений. Я слышу их треск.

Анна обливает нас водой, и мы ложимся на землю. У самой земли меньше дыма.

– Не закрывай глаза, смотри! Где-нибудь горит стена замка?

– Да везде!

– Когда бревна прогорят, высыплется земля, она внутри. Она потушит пламя!

Мы лежим и ждем. Рассвело, но в дыму солнца не видно. Воздуха не хватает. Иногда кажется, что мы вот-вот задохнемся, но порыв ветра приносит глоток свежести. Я удивляюсь выносливости девушки: она не плачет и не жалуется, просто лежит рядом. Мне то и дело хочется вскочить и бежать спасаться. Умом я понимаю, что некуда. Сначала должно сгореть все, что может гореть.

Наконец Анна тянет меня за собой. Снова обливает водой, и мы бежим по головешкам, добавляя боли и без того обожженным ногам. Карабкаемся на вал, выбираемся на стену. Клубы дыма иногда попадают и сюда, но здесь можно по-настоящему дышать. Из моих незрячих глаз катятся слезы.

– Гляди! Живы! – слышу голос внизу.

– Кто там? – шепчу я Анне.

– Люди разбирают хаты, ближайшие к замку.

– Искр боятся, – поясняю я. – А болтает кто такой спокойный?

– Зевака! Не все работают.

Мы слышим вопль. Дверь в Вежу все-таки загорелась, следом за ней полыхнули ступени и перекрытия. Башня превратилась в трубу. Не позавидуешь тем, кто укрылся внутри.

– Княже, – зовет запыхавшийся голос снизу.

– Нам лестницу подают, – поясняет Анна.

Она помогает мне повернуться спиной и нащупать ногой ступеньку. Неуклюже мы спускаемся, потом нас подхватывают, помогают спуститься с кручи вала. Нас окружают бабы, дают насухо вытереться, попить, какую-то одежду.

– Анна, нам надо бежать! Пока люди Яна не спохватились.

Она увлекает меня куда-то, но я понимаю, что она не знает дороги, и мы мечемся без толку.

– Да, Юрий Митрич, ты вправду опасен! – раздается спокойный и, как всегда, уверенный голос Анджея.

Снова я не услышал его шагов.

– Кто это? – спрашивает Анна испуганно.

– Анджей Одинцовский, шляхтич, – представляю я его Анне и спрашиваю уже у него: – Ты сегодня кто? Друг или враг?

– Сегодня друг! – смеется он и сует мне в руку повод лошади. – Уходите на север. Не думал, что ты устроишь такую суматоху!

– Помоги из города выйти.

– Не серчай на меня, князь, я, как из Вежи выбрался… – Анджей многозначительно замолкает, а потом продолжает: – Дворец уже горел, я и решил, что всем конец. Если не сгорели, то задохнулись. А ты вон каков. И сам вылез, и панночку вызволил.

Не могу я понять без глаз, серьезен он или нет?

– Анна Иоанновна, держитесь этой улицы и попадете на нужную околицу.

Он помогает нам сесть на неоседланную лошадь, девушка спереди, я сзади.

– А я вернусь. Я ж главный на тушении пожара! Вот вам, возьмите.

Он снова смеется, а я слышу глухой звон монет в кошеле, который Анна прячет за пазуху.

Вот странный Анджей человек. Почему явился в последний момент? И собирался ли он нам помогать? Нашел ли казну Холмского? Не сказал, а наверняка нашел! Друг он или враг? Или и нашим, и вашим?

Анна толкает лошадь пятками, и мы едем навстречу неизвестности.

Глава 9

– Ой, студеная вода в ключе!

Несмотря на жару, Анна кутается в одеяло. Оно намокает, и девушка ложится рядом со мной. Прижимается обнаженной спиной, находит ступнями мою голень, греет ножки. Я послушно поворачиваюсь на бок, прижимаюсь, так, чтобы повторить каждый изгиб ее тела своим, зарываюсь носом в волосы. У Анны особый запах, ни у кого такого нет. А спросить «почему?» как-то неловко. Я прикасаюсь губами к крошечной выпуклости на затылке – у Анны там родинка. Ей щекотно, она хихикает и поворачивается ко мне лицом. Я наугад тыкаюсь языком – ухо, верхняя кромка очень плотная. Девушка снова хихикает и переворачивается на спину – согрелась. Она касается ресницами моей щеки, взмахивает раз, другой, я возбуждаюсь, дыхание прерывается. Я целую ее. У Анны еле заметный пушок над верхней губой, она вздрагивает, приоткрывает рот. Я немедленно припадаю ко рту губами. Она отвечает на поцелуй настолько долго, насколько хватает ее дыхания. Я соскальзываю к шее. Широкие движения языка – мне хочется выпить ее. Тонко бьется жилка на ключице. Маленькие груди торчат строго вперед, часто вздымаются. Я зарываюсь носом в ложбинку. Здесь Анна пахнет иначе. И тут у нее снова родинка, которую так приятно потрогать языком.

– Как я тебя люблю, Юра! – шепчет она и зажимает свою руку ногами, прячет в промежности.

Для меня это повод спустится ниже, мне не хочется разговаривать про любовь. Сосок я ласкаю ртом, второй – пальцами. Анна дышит так, словно вот-вот потеряет сознание. А я нахожу еще одну родинку у пупка. Здесь кожа настолько гладкая, что так не бывает! Еще ниже появляется шелковый пушок. И новый запах. Девушка высвобождает руку, чтобы отпихнуть мою голову. Я ловлю ртом ее пальцы, тонкие запястья. Они такие маленькие, что, наверное, прозрачные. Эх, будь у меня зрение! На правой руке у нее золотая цепочка, подаренная отцом, я прохожусь под цепочкой языком. Сил спихнуть меня у Анны не хватает, а я достаточно силен, чтобы развести ее ноги плечами так, что она не может их свести. Вялая борьба прекращается, когда я касаюсь ресницами тонкой кожи под пупком, дразню ее так же, как любит делать она. Анна сдается и подставляется моему рту сама. Ее лодыжки такие тонкие, что я пробую сомкнуть пальцы вокруг них. Одна нога взмывает вверх, и я могу поцеловать икру, а вот и вторая. Я выпускаю обе ноги, которые немедленно охватывают мои бедра, теряю равновесие и наваливаюсь на Анну. Она отзывается стоном.

– Моя!

* * *

– Кхе-кхе-кхе, – деликатно покашливают у шалаша.

Я нагой вываливаюсь навстречу отцу Даниилу. Видимо, он приветствует меня кивком головы, забывая, что я слеп.

– Любо мне, милки, как вы здесь живете.

– Чем? – удивляюсь я.

– Что девку, князь, ты не стал портить, а лежите рядышком. Прямо как Тристан и Изольда.

Я густо краснею, мы потеряли счет времени, сколько уже живем в шалаше. Месяц? Или больше?

– Обвенчай нас, отче!

– Как? Прямо здесь? Сейчас?

Я слышу смех Савелия.

– Савелий?! Ты нашел нас!

– Ну без батюшки не нашел бы.

– Располагайтесь! – приглашаю я и широко развожу руками. – Сейчас Анна выйдет, согреет нам поесть.

– Все? Жениться раздумал? – веселится Савелий.

Дядька дразнится, у него хорошее настроение.

– Да не, не раздумал, мы любим друг друга. Чего тянуть? – Я тру лицо обеими руками, и спохватываюсь. – Анна Иоанновна – сирота!

– Мм!

– Сейчас нельзя, – встревает отец Даниил. – На Семена приходите.

Я одеваюсь на ощупь, но уверенно. Мы усаживаемся на поваленный ствол. Появляется Анна, здоровается.

– Ладная… – Дядька чуть не поперхнулся простым словом. – Правда, что княжна?

– Правда, – пищит Анна.

Я делюсь с гостями хлебом, спрашиваю:

– Как нашли нас?

– Спроси лучше, зачем?

Батюшка чавкает, глотает жадно. Оголодал, поди.

– Потом спрошу. Сперва ответьте, как? Наверняка вы не одни нас ищете.

– Многие вас ищут, – уклоняется от ответа дядька.

– Это не Савелий, а я вас нашел, он только лесом покороче провел, – хвастается батюшка. – Да несложно вас найти. Зазноба твоя черноголовая – раз, серебром московским за хлеб платит в Усвятах, где отродясь монет таких не видали, – два. А три – вода. На болоте не так много островов с ключами. Сам посуди, долго ли искать пришлось.

Мы молча едим грибную похлебку с хлебом.

– Савелий, а как ты себя чувствуешь? Выздоровел?

– С Божьей помощью! – отвечает за дядьку батюшка и обращается уже к нему: – Можа, это тебя укусила на болоте тварь божия, ядовитая?

– Ага. А жиды в Витебске помогли лекарствами. От твари божьей, – отвечает Савелий, встает и с хрустом потягивается.

– Все! Здоров я! До другого раза! Пойду осмотрюсь окрест.

– Ильиничи и тебя искали, отец Даниил, – говорю я тихо.

Мне приятно толковать со своим духовным отцом по-взрослому.

– Искали, да не нашли. Скит я тут недалече построил. Богу молюсь.

– Сам? Скит? – удивляется Анна.

Она слушает наш разговор и заодно набрасывает мне на плечи холстину.

– Мир не без добрых людей. Селяне окрестные помогают мне. Со мной молятся. И ты, княже, тоже приходи.

– А не боишься? Что сдадут тебя?

– А чего мне бояться? Ближе к Богу стану…

– А меня зачем искал?

– Ты забыл, что князь?

Голос батюшки становится тверже.

– Не забыл, – отвечаю и вскакиваю, как ужаленный той самой тварью божьей.

– А пошто людишек своих бросил? Меж двух огней они теперь, – спокойно продолжает батюшка.

– Рассказывай, – прошу я и возвращаюсь на бревно.

– Что тут рассказывать? Волки совсем распустились, скотину поедом жрут. Селяне на поля выходить боятся, межи пустеют. Людишки к замкам жмутся, а замки твой батька худые строил. Тесно там.

– К каким замкам? – спрашиваю вдруг севшим голосом.

Я чувствую на своем плече руку Анны, сжимаю ее.

– Езерище ближайший. Кто-то далече уходит, в Жижецк.

– Езерище – это великокняжеский домен.

– Угу, бегут твои людишки к тому, кто сильнее.

– А с другой?

– Че с другой? – замешкался старик.

– С другой стороны.

– А-а-а! Малой Ильинич житья не дает. Веру католицкую заставляет принимать. Гонца за гонцом в Вильню шлет. Хочет земли твои присвоить, мол, сгинул ты.

Отец Даниил с кряхтением поднимается.

– Сам он где? В Дречи-Луках?

– Да, – встревает в разговор воротившийся Савелий. – Пока там. Мы, если братьев твоих вызволять хотим, спешить должны. Зимой война возобновится, вся шляхта местная именитая по зову короля в Торопце соберется.

– Супрац московитов. Ой, что деется? Русские люди и там и тут друг дружке кровушку пускаюц. Тьфу!

Я пробую вспомнить что-нибудь о войне с московским князем, но, пожалуй, давно никаких новостей не слышал. Война началась лет пять назад в землях князей Бельских и года два назад заглохла сама собой. Отец Даниил собирается уходить. Он долго молчит напоследок, а потом говорит тихо:

– За хлеб-соль спасибо. А ты подумай, князь, крепко подумай! Надумаешь что, Савелий проводит.

* * *

– Скит похож на овин, но крыша крутая, – описывает мне обитель отца Даниила Савелий. – Колокол на тополе.

– Ишь, даже колокол приволок, – радуюсь я, но пугаюсь и замолкаю.

Вокруг слышно дыхание многих людей. Никто ничего не говорит, обычные звуки плотной толпы. Хрипы, сопение, чавканье и запахи. Множество запахов простых, редко моющихся людей. Скоро яблочный спас, в холодном утреннем воздухе запахи и звуки хорошо различимы.

– Князь-батюшка…

– Не дай пропасть нам…

Жалуются, причитают. Долго и надоедливо. Мне больше не страшно, я раздражен. Такова, значит, княжья доля? Мы пробираемся внутрь скита. Я слушаю, как отец Даниил читает молитву, и думаю. Что я могу? Слепой юноша шестнадцати лет от роду. А они – кучка голодных оборванцев, скрывающихся на болотах. В лесу волки, но пуще волков страшит Хозяин леса. В весках – шляхта. Как выручить братьев? Торопец – сильная крепость с отрядом. Жижецк пожиже, но замок есть замок. Чем я его буду штурмовать? И с кем? Я? Я трясу головой, придет же мысль дурацкая! Дать мзду сторожам… Чем? Вот если бы братьев куда-то везли… Да, собрать ватагу и напасть на обоз в лесу! Хорошая идея. Только зачем королевским сторожам увозить куда-то ценных заложников? Подделать письмо от Казимира? Бред!..

Селяне получают благословление, Савелий оставляет меня наедине с батюшкой, но сумбурные мысли не идут из головы.

– Отец Даниил, научи меня! Посоветуй, как быть? – прошу я и становлюсь на колени.

Батюшка крестит мой затылок.

– А что надумал-то?

– Надо ехать в Торопец, на разведку. Братья там. Мы уверены. С кем? Как?

– Поехали, – неожиданно соглашается старик. – Ты, я, Савелий, любовь твою тоже возьмем.

Я удивленно молчу. Отец Даниил гасит свечи:

– Иконы мне надо добыть, мастерская там ладная. Повод в город проникнуть. А братьев там пошукаем. Я ж и им духовный отец. Даже в застенок, думаю, пустят до них.

– А Анна зачем?

– А ежели что не так пойдет, она тебя выведет оттель.

* * *

Торопец больше Велижа. Город обнесен стеной. Внутри целых два детинца: старый и новый. Два года назад прекратились русские набеги со стороны Новгорода, отраженные польско-литовским гарнизоном. Война сместилась в Верховские княжества, часть отряда ушла туда, к Днепру. Но войска на постое оживили торговлю. Много народу входит и выходит в город в базарные дни. Вот и мы въезжаем в Торопец на телеге, полной рогожи. Груз обычный: край наш кормится рожью, а богатеет продажей пеньки и усчины. Все смерды ходят в одежде из этой ткани. А мы, отец Даниил, Анна и я, сидим на бухтах усчины верхом, следим, чтоб не скатились от тряски. Савелий правит.

* * *

Наша телега стоит возле лавки, ради которой приехал отец Даниил. Лавка торгует не столько иконами, сколько материалами для них. Пахнет клеем и красками. Савелий уходит пристроить товар купцам и побродить по городу, батюшка – в детинец, проведать заключенных братьев, авось пустят. Я слушаю звуки незнакомого города и понимаю: чтобы слепому изучить улицы и закоулки, понадобится год. Потому я намотал на руку повод и сижу в телеге, сторожу лошадь. Рубища, в которые завернули нас с Анной, противно колются, хотя под конопляной усчиной не жарко и не холодно. Анна сидит, прислонившись к стене, и бренчит гуслями. Я прислушиваюсь. Любимая моя запевает песню, тихо и неуверенно, но мне нравится. Постепенно ее голос крепнет, пальцы увереннее движутся по струнам. Собирается толпа, и звонкий голос моей невесты теперь перекрывает звуки, издаваемые слушателями. Они шаркают, чихают, кашляют, переговариваются, но я чувствую: им нравится песня. Интересно, на ночевку в постоялом дворе Анна напоет сегодня? Нам до смерти надоели ночи под открытым небом, проведенные в компании Савелия и батюшки. И комаров.

Вдруг повод в руке провисает свободно, и стальные пальцы стискивают мое плечо. Я чувствую нож у горла и слышу голос Яна:

– Так и знал, здесь тебя найду, урод! Возле моей панночки.

Я дергаюсь, но только ранюсь ножом. Ян стаскивает меня с телеги.

– Где остальные?

Я не отвечаю, боярин пинает меня под ребра и тащит за собой. Скрипит дверь, я стукаюсь головой о низкую притолоку, прежде чем упасть на пол среди ящиков и бочонков. Чулан. Наверное, темный. Слышу, как дверь запирается на засов, слышу скрежет замка. Второй раз Ильинич не ошибется с запором. Борюсь с отчаянием. Вот чем моя разведка закончилась! Сейчас боярин скличет людей и возьмет всех моих. И я никому не смогу помочь. Мы проиграли, проиграли! Но – не надо торопиться. Прямо сейчас, здесь, жизнь же не закончилась? Я мысленно делю ближайшее будущее на кусочки. Буду сидеть здесь, пока люди Ильинича не найдут Савелия и отца Даниила. Анну схватят последней, она на виду и ничего не подозревает. Но Ян не знает, сколько нас приехало в Торопец. Может, я смогу выбраться? Ощупываю все вокруг. Помещение тесное, низкое. Чулан при лавке. А где хозяин? Может, зайдет сюда? Скорее всего, снаружи стоит часовой. Ян нигде никогда не ездит один. Мои пальцы погружаются во что-то липкое и горячее. Свежевареный клей. Я продолжаю шарить вокруг. Нахожу бочонки с чем-то холодным и тягучим. Оно все пахнет по-разному, узнаю запах шафрана в одной из открытых вапниц. Шафран, это у нас что? Красная краска. Ха! Возвращаюсь к котелку с клеем. Раздеваюсь догола. Густо намазываю себя: плечи, подмышки, брюхо, бедра, лоб. Жду. Клей явно поставили остывать, за ним должны прийти. Клей твердеет на коже коркой, но я не даю высохнуть до конца. Два пальца окунаю в бочонок, пахнущий шафраном, и наношу кляксы поверх клеевой пленки. Должны получиться если не кровавые раны, то нарывы. Пусть испугаются. Эх, Боженька, спаси и сохрани! Высыхай быстрее! Вытираю пальцы и снова заворачиваюсь в рубище. Голоса снаружи, кто-то ругается. Хозяин лавки хочет войти в чулан. Это его собственность, и часовой уступает, вытаскивает меня на свет.

Анна еще поет. Меня возвращают на телегу. Я вскакиваю, часовой хватает за край рогожи и срывает ее. Нагой на виду у всех, я кричу над толпой:

– А-а-а!

Площадь стихает. И в тишине Анна, моя умница, обо всем догадавшись, тихо восклицает, чуть неуверенно, тонко, так, что даже у меня на затылке встают дыбом волосы:

– Чума!

Ничто, никакая сила не могла очистить площадь Торопца быстрее, чем это слово, произнесенное звонким девичьим голосом. Крики, вопли, драка. Пешие, конные, все бросились во все стороны, топча друг друга. Если даже в толпе оставались боевые холопы боярина, их смело, как щепки ураганом, а то и сами они сбежали от греха подальше, забыв о долге. Черная смерть – великий уравнитель.

– Бежим! – Савелий швырнул в меня рогожей, схватил поводья и приказал уже Анне: – Уложи и накрой его. И ни звука больше!

– А отец Даниил? – спросила Анна.

Самообладания она не потеряла, настоящая княгиня.

– Его придется бросить! Иначе город сейчас закроют, и мы тоже окажемся в западне. Не маленький – выпутается.

У ворот сбились телеги и кареты. Люди молчаливые и напуганные, густая очередь. Охрана пока ни о чем не догадывается, кто ж им скажет правду? Кто поведает о причине бегства? Уже выбравшись за стену, мы слышим доносящийся сверху топот сапог. По стене бежит гонец, от башни к башне, в сторону ворот. Кричит. Но поздно!

* * *

Анна отмывает меня в пруду у дороги. Мы остановились, едва опустевший тракт свернул в лес. Тракт пуст, потому нам нет причин спешить. В отличие от иных счастливцев, ускользнувших из Торопца раньше нас. Савелий поблизости стучит топором, но что он делает с деревьями, я не понимаю. Звука падающих стволов не слышно.

– Ну ты хваток, Юрий Дмитрич! Молодчина. Я б сам не догадался. Но другого шанса у нас не будет.

– О чем ты, Савелий?

– Воевода торопецкий свое дело знает. Город заперт из-за чумы, посадских тоже внутрь загнали. Войско сейчас разбивает лагерь снаружи. Думаю, их в лагере тоже запрут. Пока не поймут, что никакой чумы нет. Но у нас другой возможности не будет!

– Не понимаю. Какой возможности тебе надо?

Савелий замирает, наверное, смотрит на меня недоверчиво. Пыхтит, будто решает, рассердиться на мою непонятливость или не надо. Наконец поясняет:

– Знатных заложников с небольшим конвоем везут в Жижецк. Тут одна дорога. Остальные ведут на Русь. Они уже выехали. Я их видел.

– Ты считаешь, что я это предвидел? – ухмыляюсь я.

Мне не нужен ответ, настолько я доволен. Нет, конечно. Мои планы не распространялись дальше «сбежать». Значит, Бог на нашей стороне!

– Охрану я возьму на себя. А ты, девчоночка, смотри в оба. Если что, поможешь карету открыть. До темноты успеть надо.

– Почему до темноты? Ночью-то сподручнее, – удивляется моя умница.

– Хозяина… Боюсь… – отвечает Савелий тихо.

– Ты боишься Хозяина леса? Здесь? Разве его владения распространяются так далеко? До самого Торопца? – удивляюсь теперь уже я.

– Он уже ушел, – отвечает Анна и вытирает меня.

– А что он делал топором?

– Что-то вроде силков. Никогда не видела, чтобы жгуты из лыка плели с такой скоростью!

* * *

Сначала я слышу треск. Я знаю, что это огромная сосна, подрубленная Савелием, валится поперек дороги. Потом свист, удар и вопли. Ялина, подвешенная к двум другим, плашмя пролетает над трактом, сметает замешкавшийся конвой вместе с лошадьми. Кто-то стонет, а кто-то ругается. Я слышу шаги. Точнее, это был бы звук шагов, если представить, что рысь подбирается к добыче со звуком. Именно этот шаг я слышал вокруг себя на каждом зимнем уроке. В руках Савелия наверняка оглобля. Анна дрожит, затыкает рукой вырывающийся изо рта возглас. Звуки борьбы. Похоже, дядька завладел оружием. Я дергаю невесту за руку:

– Карета!

Она цепляет меня рукояткой топора, выпрыгивая на дорогу. Треск разрубаемой дверцы, удивленные голоса братьев. Живые!

Интересно, в суматохе боя кто-нибудь, кроме меня, слышит приближающийся стук копыт со стороны Торопца? Я выбираюсь на дорогу.

– Ты? Ты! – кричит Ян.

Узнал меня! Он врубается в гущу свалки, через минуту я слышу, как лошадь без седока скачет обратно. Хорошо!

Сколько ни учил меня Савелий, а сложно одним слухом и обонянием различить группу людей, бросающихся друг на друга. Я спотыкаюсь о тела, опять забыл, что посох – не только оружие. Становлюсь ближе к месту боя. Теперь картина становится яснее. Ян сражается с тремя братьями и Савелием. Это как? Савелий в одиночку одолел конвой, а теперь они все вместе не могут справиться с одним Ильиничем? Мне хочется помочь. По-моему, ближе всех сопит Василий. Брат отодвигается, чтобы дать мне место для нападения, словно я не слепец. Но ничего! Я сую посох боярину в ноги. Если не сбить на землю, то хотя бы вывести из равновесия. Но Ян предвидит мой выпад. Или видит. Он высоко подпрыгивает и, пользуясь, что братья чуть расступились, бросается прямо на меня, сбивает с ног и вырывается из кольца.

– Ну, Юрок, мы еще встретимся! – шипит он мне с безопасного расстояния.

Он уверен, что мы не будем преследовать его.

Нам некогда обниматься и праздновать встречу, Ян вернется с подмогой. Мы уходим в ярубу и бежим через чащу так долго, насколько хватает сил.

Глава 10

Анна жмется ко мне. Женщинам не место среди мужчин, но мне нет дела до старых правил. Трещит костер, и я развлекаюсь, угадывая породу поленьев. Надсадно кашляет простуженный Андрей. У Василия с Богданом в заключении случилась раздряга, сидят далеко друг от друга, молчат. Между ними молчит Савелий. Иногда мне кажется, что вижу языки пламени, это если сильно зажмуриться слепыми глазами. А если расслабиться, то все, видение пропадает.

– Идет кто-то, – предупреждает дядька, но никто не двигается с места.

Все вооружены, тропа через болота одна, друг перед дружкой можно не щеголять лишней осторожностью. Савелий бурчит про надутую шляхту и уходит в темноту. Мимо костра пробегает отец Даниил, падает на колени, радостно, неразборчиво молится. Потом скрипит дверью, прячется в скиту. Даже не поздоровался. Я вспоминаю, как мы его в Торопце бросили, но Савелий прав. Вслушиваюсь. Савелий к костру не вышел, значит, он тоже считает, что вряд ли старик сам нашел дорогу в темноте.

– Всем привет!

– Анджей!

В возгласе Анны больше радости, чем удивления. Из-за этого появление шляхтича мне неприятно.

– Кто такой? – спрашивает Василий угрюмо.

Он тоже не видит причин радоваться.

– Березухский староста, – поясняет вынырнувший из темноты Савелий.

– Не знаю такого, – злится Василий.

Зачем он так?

– Садись в круг, шляхтич, будь гостем, – приглашаю я. – Спасибо, что отца Даниила привел.

Никто из братьев не решается возражать мне. Одинцовский отвечает, и в голосе его слышится улыбка:

– Не за что. Я помогал селянам скотину в Жижецк отгонять. А там батюшка наш.

– И не побоялся через лес ночью?

– Не-а. – Поляк ухмыляется, хочет что-то добавить, но я перебиваю его. Лезу с предложением, которое давно вертится на языке:

– По мне, Ильинич опасней, чем волки. Смерды за нас! Они не хотят католических попов, все наши земли можно вернуть легко. – Мне никто не отвечает. – Очистим свои замки, у Ильинича сил мало. Пусть он Хозяина леса боится.

– Ты предлагаешь нам что? Возглавить крестьянский бунт? – Старший Друцкий, Василий, говорит тихо, тщательно подбирает слова. – Шляхта не поддержит нас, ни литовская, ни польская. Сейчас есть хоть крошечный шанс примириться с Казимиром, а если открытое восстание, то…

Он делает невидимый мне жест, но смысл понятен.

– Да для вас что? В застенке время остановилось? Все поменялось вокруг!

– Может, и остановилось. Что там? День за днем одно и то же. Прогулка, кормежка, сон. Не заметили мы, как ты вырос, Юрок, не серчай! Ты вырос!

– И что, что вырос?

– А все равно! Не будет по-твоему.

– А мне его идея нравится. – Богдан считает нужным перечить брату. – Не верю я в мир с королем. Юрок все его планы порушил. Только…

– Что? – волнуюсь я.

– Жижецкий замок – слабый, но в одном переходе – Торопец с сильным отрядом.

– Я! Я! – пробует встрять в разговор Одинцовский, но неудачно, Богдан игнорирует его, обращается ко мне:

– Велиж ты сжег.

– И что?

Брат медлит, но все же отвечает:

– Надо новый замок строить. За Усвятами, в междуречье Ловати и Усвячи, где волок, прямо на развилке тракта. Там торговля идет. И с Новгородом, и с Ригой.

– Тьфу, балабол! – Василий еле сдерживает гнев. – Ты там был хоть раз? Ты развилку эту только на рисунке видел, олух! Какой замок среди болот?

Но Богдан не сдается:

– Замок не замок, но если укрытие найдем, купцов сможем пощипать.

– Ты надоел мне с этим за зиму!

Оба брата вскакивают. Анна поднимается, чтобы уйти, и отец Даниил тут же занимает ее место на бревне:

– Спасибо, дочка.

И добавляет громко:

– Есть другая мысля, – убедившись, что все умолкли и готовы слушать, продолжает: – Вы все видали короля Казимира? Он моложе меня, а выглядит плохо. Старый совсем. Вы в войске служили, соседи вас знают, нужно готовиться к сейму. Скоро у нас будет новый великий князь. Мы – людишки маленькие, повлиять на выборы не сможем. Батя ваш с заговором неверно оценил силушку свою.

– С заговором? – сипит Савелий. – Ты! Ты…

Такое ощущение, что он заполняет собой всю поляну.

– Дай ему договорить, – цедит сквозь зубы Василий.

– Пущай сейм новому князю наказ свой предъявит. Волю шляхецкую. Вот дайте мне грамотку, объеду соседей, погутарю с каждым.

– Батю-то грамотка такая и погубила. Не договариваешь ты, старец. Ой не договариваешь!

Все смущаются проницательности Василия. Богдан подхватывает:

– И что говорить будешь соседям?

– Чтобы новый великий князь православие защитил. Шляхта русская всем миром за веру отцовскую встанет, и князь уступит. Увидите.

– А православие – это кто? Кто будет в ухо великому князю по-православному шептать? Ты, что ли? – Василий не выдерживает, вскакивает и, грузно ступая, делает несколько шагов туда-сюда. Останавливается возле батюшки. Отец Даниил тоже встает:

– А хоть бы я.

Мне не видно, но явно священник и мой старший брат стоят лицом к лицу, как равные.

– Вот паства ко мне за житейским советом приходит, чтобы по-божески поступать научил… И власть что панская, что княжеская така же должна быть… По божиим законам… Не могу красиво сказать… Тогда всем легчей житься будет. Если и пастыри, и паства божиих правил переступать не будут. Вон князь московский народ свой гнет! Нас король польский гнет! Вуния эта. Тьфу!

– Использует он вас, – вмешивается Савелий. – Как меня использовал.

Я не понимаю, о чем говорит дядька.

– А ты? Ты мальца этого не использовал? – Но подойти к Савелию батюшка не решается.

Я так и не понимаю: о чем они говорят?

– Не надорвешься, старый? – удивляется Богдан, но Василий перебивает его:

– А с чего ты взял, батюшка, что тебе наша грамотка поможет? Мы – кто? Сбежавшие из королевского застенка дети казненного мятежника, наследства королем лишенные. Ну кроме Юрка, конечно. С чего ты взял, что шляхта поверит письму нашему? И как мы его подписывать будем? Все разом? На землю нашу нужно твердо встать! Кому-то одному. Взять под руку. Смердов, холопов, города. Ильиничей выгнать. Соседи признают нас последними. После Казимира. А покамест браты мои глупости предлагают. Один бунт смердов решил затеять, другой купцов грабить. Андрей, ты почему молчишь?

– Смердам нет дела до ваших планов, здесь нужна Божья воля, – встревает отец Даниил, но Андрей все-таки отвечает на вопрос брата.

– Королю… живому королю Казимиру нужен сильный союзник войну против московитов вести. Или кто-то из нас, или Ильинич. Думается мне, – Андрей подражает отцу Даниилу говором, – что все уперлось в Хозяина леса. То и будет божья воля.

Андрей воодушевляется от собственной мысли и начинает говорить горячо:

– Вот ты, Василий, с Казимиром помириться хочешь. А король простит нам отцов грех, коли мы силу свою ему докажем. Успокоим смердов, наберем боевых холопов, малой Ильинич сам из наших замков уберется!

– Ильинич лучше вас это понимает, – встревает Анджей. – Расскажи им, батюшка.

– Что? – не понимает священник.

– Что услыхал в Торопце.

– А, это… Младшой Ильинич того… Взмыленный как лошадь. Разругался с воеводой, наплевал на запоры. Самолично уехал в Вильно за подмогой. Сказал, что лес надо вычистить. – Отец Даниил шамкает губами, о чем-то думает, а потом продолжает: – Смерды поддержат того, кто усмирит Хозяина. Или уйдут к московитам.

– Что ж ты его своей молитвой не усмиришь?! – кричит Богдан.

Чьи-то мягкие шаги, Анджей останавливается около него, голос звучит примирительно:

– Давайте, княжичи, я немного расскажу вам, что к чему.

Одинцовский становится на отшибе, как учитель над всеми:

– На юге в сотне верст отсюда идет война. Литовцы с Русью схватились за Верховские княжества. Тамошние князья уходят под руку Москвы. Почему вас Казимир не тронул, понятно?

Никто не отвечает.

– Основные вотчины старших Друцких рядышком. Луцкие земли западнее Верховских. Казимиру не нужно, чтобы они к Ивану Московскому следом перекинулись. Вы были заложниками. А ты, Юрий Дмитрич, их освободил.

– И что дальше?

– Ян Ильинич, которому ты был обещан в зятья, но сбежал, сейчас ведет сюда хоругвь из Вильно. Зачем? Понятно, что королю Казимиру нет никакого дела до беглых смердов и засилья волков в здешних лесах. Отряд Ильинича нужен для войны. Здесь можно больно укусить русского государя. На север от твоих земель – новгородские Великие Луки. Иван Московский подчинил себе Великий Новгород недавно. На Восток – Тверь. И пяти годов не прошло, как Иван штурмовал ее. Отец Анны Иоанновны, князь Холмский…

– Ого! – восклицает Богдан, но шляхтич продолжает:

– …покойный от него бежал на Запад. Может статься, что русскую границу особо никто защищать не будет. Понятно, что Ян – воевода неопытный, войну вести – это не белок стрелять в лесу, но и задача у него несложная. Отвлечет на себя полки Ивана – сослужит службу Казимиру. А что заодно вычистит округу от нечисти и смердов прижмет к ногтю, так за то его никто корить не будет. Встанет на вашей земле. И Ильинич не верит в Хозяина леса. Или не шибко верит. Так что ваш черед делать ход, князья.

– Эй, пес безродный, ты нас не подталкивай! – Анджей раздражает Василия, и тот не может смириться с присутствием старосты-поляка. – Ты все-таки ответь, почему через лес ночью не побоялся идти? Тоже в Хозяина леса не веришь?

– А чего мне бояться? Я старого князя не предавал. Хозяин леса мне мстить не будет.

Шляхтич вызывающе смеется.

– Ты считаешь, это месть? – Богдан подталкивает полено в костер.

– Да! Собрал все сказки, что смерды рассказывают. Сами посудите. Отец ваш жив был – Хозяин леса был сказкой. Если кто и пропадал в лесу, так то могло случиться по любой причине. И редко такое случалось.

– Нечего по лесу по ночам шастать, – перебивает Савелий.

Но Анджей продолжает невозмутимо:

– Кого Хозяин после смерти Дмитрия Велижского порвал первым? Стефана, который к Роману Ильничу с доносом на Друцкого прибежал.

– Донос был ложный! – зачем-то встреваю я, но никто не обращает на меня внимания.

– Потом Ильинич старший со своим отрядом. Голову сохранил, но разума лишился. И кто больше всех Хозяина боится? – Одинцовский сам отвечает на свой вопрос: – Холопы замковые.

– Те, кто в Веже сгорели? – Василий перебивает шляхтича. Старший брат успокоился и сел на свое место.

– Гладко рассказываешь, – хмыкает Андрей. – Почему тогда смерды из весок скотину на север отгоняют? Их же Хозяин трогать не должен.

– И отец мой при чем? Его за что? Он вообще в ваших краях не бывал, – подает голос Анна.

– Не знаю. Не могу на все вопросы ответить. И откуда столько волков за лето появилось? Понять не могу. И как они с Хозяином леса связаны? Не знаю.

– У Хозяина леса с Дмитрием Велижским был договор, – задумчиво произносит отец Даниил.

– Это обвинение?! – восклицает Василий.

– Байки! – вместо священника отвечает Андрей.

Все замолкают, глядя на огонь, но батюшка отвечает:

– Господь же создал бесов. Может, и Хозяин леса, нечистая сила, не случайно бродит по лесам.

– Что селянские байки об этом договоре говорят? – вкрадчиво уточняет Савелий у шляхтича.

– Такой договор будто бы был. – Анджей волнуется.

– Был… – соглашается дядька, – а по какому праву?

– По праву крови! – Шляхтич принимает игру Савелия.

– Так что, князья Друцкие, что делать собираетесь? Земли-то пока ваши. По праву. – Дядька мой явно дразнит братьев.

Снова все умолкают, и разговор возобновляет Андрей:

– Хозяин леса с незапамятных времен тут живет. С дохристианских.

– Что это значит? – Василию любопытно.

– Древняя нечистая сила.

Савелий давится смехом. Богдану тоже смешно:

– Во объяснил!

– Я про то, что, можа, ему жертва нужна? – поясняет Андрей.

– Человечья? – уточняет Богдан.

– Свят-свят-свят. – Но отец Даниил ничего не уточняет, но и не возражает.

– И что? Наш батя человечью жизнь ему принес в жертву? А то мы не ведаем, – бойко отвечает Андрей. – Но что это меняет? Понятно же, что вы, братья старшие, с гонором побежите сейчас Хозяина леса искать, договариваться с ним. Право крови своей доказывать.

– Эка хватил! – сокрушается Василий, но ведь Андрей, похоже, прав.

– А я предупреждаю, что вместо разговора может случиться кровавая баня, – заключает третий брат.

– Сам не пойдешь, что ли? – Богдан зло ухмыляется.

– После вас?

– А что? Я бы сходил! Где этот зверь обитает, видел его кто?

– Я! Я видела. – Анна возвращается к костру. – Медведь то. Огромадный.

– Видела… – Богдан, похоже, завидует. – Ну что ж, Вася! Ты первый. Если что не выйдет, я следом пойду.

– И где искать будете? – Мне обидно, что мои права младшего сына Дмитрича забыты братьями.

– Я могу на нужное болото отвести, – подает голос Савелий. – Да хоть всех четверых! В разных местах вас расставлю, Хозяин на вас сам выйдет. Или не выйдет. Он же не каждый день выходит. Без оружия пойдете?

– А волки? – Василий шелестит мечом в ножнах.

– И как ты найдешь его, Савелий? – перебивает брата Богдан.

– Следы, – поясняет дядька. – В этом лесу водится только один медведь. Хозяин. Я знаю, где искать следы.

– И где? – Богдан дотошен и недоверчив.

Савелий с ответом медлит, но все ждут, и наконец он говорит:

– Хозяин держится подальше от Адовой топи. Никогда не подходит к ней близко. Видать, она его тоже пугает. Но и уйти от нее далеко не может. Словно манит она его. Подойдет, посмотрит и назад в лес уходит. Покружит и возвращается к болоту. Словно ждет кого-то оттуда.

– Савелий, а что ты не говоришь им, что Хозяин только в полнолуние в лесу объявляется? – Батюшка своей осведомленностью обрывает разговор.

Каждый задумывается. Это ж что выходит, Савелий над нами насмехается, знает, что Хозяин леса к нам не выйдет? Но вслух никто не задает этот вопрос.

– А волки? – повторяет Василий.

– Что волки? – переспрашивает Андрей.

– А то, что не складывается. – Одинцовский решает вмешаться в разговор князей. – Если Хозяин леса – оборотень и появляется в полнолуние, то волки на луну только воют. Она им не мешает жрать скотину.

– А почему ты решил, что Хозяин леса – оборотень? – одергивает шляхтича Богдан.

– Если появляется только в полнолуние, значит, оборотень, – объясняет Одинцовский. – Смотрите! Из Стефана чучело сделал в полнолуние, Роман Ильинич сгубил свой отряд тоже при полной луне. Но каким боком тут волки? Не понимаю.

В разговор вмешивается Анна:

– Все складывается. На наш табор Хозяин леса вместе с волками напал. Гигантский медведь и волки. Заодно они.

– Ты чего молчишь, Савелий? – Отец Даниил возвращает разговор к его началу.

– А че объяснять? Полнолуние через четыре дня. Можете между собой дальше спорить. А потом я вернусь и отведу на болото того, кто смелый.

– Что будете делать, если договора не будет? – Неужели этот вопрос задал я?

– Как? – Богдан думает быстрее остальных.

– Совсем! Если никто из нас не понравится Хозяину?

– А вы вернитесь сначала. – Одинцовский осмелел и говорил чуть ли не дерзко. – Хозяин того из вас, кто не по нраву ему будет, может того… Не отпустить!

– И будет ему жертва! А говорить с ним как? – Голос Андрея дрожит. – Он по-человечьи разумеет?

– Если оборотень, то разумеет. Наверное.

Мне кажется, что шляхтич, батюшка и дядька сейчас на одной стороне, смотрят на нас, Дмитриевичей, с пренебрежением и вызовом. Но Одинцовский продолжает:

– Есть еще одна проблема. Время! Боярин не дурак и к полнолунию вернется. Если хоругвь будет конная.

Теперь только костер трещит.

– А можно… – начинает Анна и тут же смущенно умолкает.

– Что?

Мне кажется, что сейчас она скажет важное.

– Можно мне тоже? Пойти с вами. А вдруг Хозяин леса со мной захочет договориться?

– По праву крови, – густым басом произносит Василий.

Мне становится смешно.

– Забыл сказать вам, братья, Анна Иоанновна – законная жена моя. Она теперь тоже Друцкая. Отец Даниил обвенчал нас.

– Да, – подтверждает батюшка, – вот в этом самом храме.

– Выходит, ты, Юрок, вперед нас всех поспел, – говорит Богдан.

– И что, ты ею готов пожертвовать? Если я прав и Хозяину в самом деле нужна жертва. – Андрей возвращается к прежней мысли.

– В самом деле, Анна, ты ж тогда чуть не погибла! – увещеваю я.

Ее желание мне кажется несерьезным.

– Из вас всех я одна его видела, и медведь меня не тронул. И в этот раз обойдется. Уверена. И я не буду брать оружие.

Ночные звуки в лесу стихают, близится рассвет. Мне не хочется спорить с Анной при всех. Я встаю, с хрустом потягиваюсь и поворачиваюсь лицом к восходу. Братья расходятся по своим шалашам спать, кто-то заворач