Салли Кристи - Сестры из Версаля. Любовницы короля

Сестры из Версаля. Любовницы короля [Sisters of Versailles ru] 1491K, 329 с. (пер. Паненко)   (скачать) - Салли Кристи

Салли Кристи
Сестры из Версаля
Любовницы короля

Данная книга является художественным произведением. Реальные лица, события и топографические названия употреблены в ней в художественном контексте. Все прочие элементы романа являются плодом фантазии автора.

* * *

Посвящается Джону и Сильвии: просто лучшим



Пролог


Гортензия

Париж
1799 год

Нас было пять сестер, четыре стали любовницами нашего короля, и лишь мне удалось ускользнуть из его рук. Но это был мой осознанный выбор: пусть мне сейчас восемьдесят четыре и все, о чем я расскажу, случилось давным-давно, но женское тщеславие неподвластно времени. Поэтому я хочу сказать вам: и я могла бы. Если бы захотела. Потому что он – король – уж точно этого желал.

И сейчас я имею в виду не последнего короля, нашего Людовика XVI, бедного, несчастного короля, который шесть лет назад закончил свою жизнь на гильотине, как и его супруга-австрийка. Нет, я говорю о Людовике XV, короле подлинно великом. Я знавала его еще тогда, когда он был юн и свеж и ничуть не походил на того скандального развратника, в которого превратился с годами. С мешками под глазами, влажными от похоти губами и землистого цвета кожей.

Сегодня история о моих сестрах и Людовике XV большей частью забыта, воспоминания о них затмили истории о более известных и скандальных любовницах, но и те поблекли на фоне потрясений последнего десятилетия. С годами я тоже стала забывчивой, память моя ослабела, многое из нее стерлось, но воспоминания о сестрах, случается, внезапно вкрадываются в мои мысли. Целыми часами я сижу, погрузившись в старые письма: читаю их, потом перечитываю – они одновременно для меня и утешение, и печаль. Разве есть что-то более сладко-горькое, чем тяга к воспоминаниям? Эти письма, портрет одной из моих сестер, что висит над камином, да выцветший набросок портрета еще одной (его положили между страничек Библии) – вот и все, что у меня осталось.

Все началось давным-давно, в 1729 году, – почти три четверти века миновало. Тогда все было иначе, нас окружал совершенно иной мир. Мы были высокомерны и уверены в своем привилегированном положении, мы даже не подозревали, что однажды все может измениться, что право, дарованное нам рождением, не всегда будет сулить то, что было обещано судьбой. Мы были законными дочерьми маркиза, знали, что значат титулы, этикет и привилегии аристократии, но разве это имеет значение? Что ж, и сейчас мы, граждане, понимаем, что все это значит немало, хотя и должны делать вид, будто это не так.

Мир – наш мир – тогда был мягче; те, кто мог себе позволить, прятались за масками и мишурой, стремясь отгородиться от неприятной реальности. Нам никогда и в голову не приходило, что может случиться такой ужас, как Великая французская революция.

Я и мои сестры жили в родительском доме на Набережной Театинцев. Наш дом располагался в центре Парижа, на берегу Сены, в окружении богатых особняков, принадлежащих могущественным особам. Наш дом до сих пор стоит на этой улице, которую переименовали в Набережную Вольтера, – в честь великого философа. Меня коробит от одной мысли о том, кто там сейчас может жить.

Большой элегантный особняк воспринимался всеми нами как наше место в этом мире. Я отлично помню мамину спальню на втором этаже, великолепную и роскошную, отделанную золотом, и то благоговение, которое мы испытывали, когда нас вызывали на аудиенцию. Конечно, детская была не такой огромной; на детей в то время мало обращали внимания. Зачем тратить деньги на вещи или детей, которых почти не видишь? Детская спальня, холодная, почти без мебели, располагалась на четвертом этаже, но нам она казалась довольно уютным гнездышком, и мы воспринимали ее как место, которое было нашим раем в этом безжалостном мире.

Об образовании речи не шло; тогда стремились воспитать не образованную дочь, а дочь с хорошими манерами, которая могла бы ловко лавировать в запутанных лабиринтах учтивости и куртуазности, так необходимых в великосветском обществе. Откровенно говоря, даже убеленная мудростью, пришедшей с годами, я не могу утверждать, что образование чем-то помогло бы мне в жизни.

Нас было пять сестер и ни одного брата; иногда мама говорила, что так ее прокляла судьба за то, что она наслаждалась шампанским.

И хотя мы были детьми одних родителей, все мы оказались совершенно разными. И насколько разными! Луиза – самая старшая, очаровательная красавица; ей было девятнадцать, когда ее впервые представили ко двору. Она была мечтательницей, и глаза ее вспыхивали, когда она думала о своем будущем и счастье, которое обязательно к ней придет.

Далее шла Полина, настоящая разбойница, живая и энергичная, с угловатой фигурой и угловатым характером. Именно она, упрямая, как ослица, верховодила в детской и главенствовала над всеми нами как в росте, так и в силе. В свои семнадцать Полина уже знала, что будет могущественной и важной. Понятия не имею откуда, но она знала. Точно знала.

Наша следующая сестра – Диана; тогда ей было пятнадцать, всегда в приподнятом настроении, ленивая и небрежная. Диана избегала конфликтов, и единственным ее желанием была возможность похихикать и помечтать о том, как она станет герцогиней. Внешне она всем походила на нашу сестру Полину, но без яркой индивидуальности последней. Мне кажется, что это было одновременно и проклятием, и благословением.

Четвертой была я; мне исполнилось всего четырнадцать, когда все изменилось. Родные и близкие считали меня самой красивой в семье, и многие подмечали, что я очень похожа на свою тезку, известную прапрабабку Гортензию Манчини, которая в свое время пленила не одного короля.

И наконец, пятой была Марианна. Признаться, кажется странным, что о ней я упоминаю в последнюю очередь. Двенадцатилетняя Марианна тоже была настоящей красавицей, но за ангельским личиком скрывался острый и живой ум, проявления которого подчас изумляли наших нянь.

Помню годы, проведенные на четвертом этаже Набережной Театинцев, как годы счастливого детства, годы, исполненные любви и света. Конечно, случалось разное, порой вспыхивали мелкие ссоры и драки, но в целом царила гармония. Гармония, которая стала так цениться и которой так не хватало в нашей взрослой жизни. Вероятно, были знамения, но слишком слабые и незаметные, всего лишь отзвук тех безжалостных страданий, ожидавших нас впереди. Нет, я вспоминаю счастливое детство до того момента, когда нас подхватил жестокий мир взрослых и закружил в водовороте разочарований и беспощадности, пока мы не утратили нашу детскую близость, пока не сломалась Луиза, пока Полина не погрязла в низости, пока Диана не растолстела и обленилась, а Марианна в своем бессердечии не научилась играть людьми.

Но, несмотря ни на что – в радости и горе, в грехе и скандалах, с разбитыми сердцами и на седьмом небе от счастья, в изгнании и смерти, – мы всегда оставались сестрами. И теперь я – единственная, кто остался. Сижу в полумраке комнат, старуха, и целыми днями перебираю письма сестер и ворошу воспоминания. Иногда мне кажется, что если я затаюсь и буду сидеть неподвижно, то вновь смогу услышать их голоса.


Часть І
Та, что в любви


Луиза

Версаль
1730 год

Версаль. Простор, великолепие и эхо; голоса сотни людей, сливающихся в гул, несмотря на то, что каждый старается разговаривать приглушенным шепотом; смешанный запах тысяч ароматов, который витает над огромной толпой, напоминающей ожившую картину.

Все вокруг покрыто позолотой, стены увешаны огромными зеркалами, которые напоминают озера на мраморных стенах и отражают вашу жизнь, только многократно увеличенную. Повсюду подсвечники и канделябры, некоторые в две сотни свечей, а ночью дворец светится так, как будто его освещает само солнце.

Бесконечные коридоры украшены рядами статуй королей и богов; выполненные в бронзе, мраморе и камне, все они огромных размеров. Потолки так высоки, что, кажется, достигают небес, и расписаны подобно самим небесам, только нельзя поднимать голову и восхищаться ими, поскольку следует всегда казаться утонченной и безразличной.

В этом огромном дворце немудрено заблудиться; повсюду – ловушки и мошенничество, а также множество правил, с которыми, кажется, знакомы все, кроме меня. Сам дворец напоминает коварный цветок, о котором я когда-то слышала: он выглядит красивым и пышным, но пожирает мух, отважившихся сесть на его лепестки.

Я живу здесь уже несколько месяцев, достигнув высокого положения фрейлины королевы, и все же каждый день, просыпаясь, задаю себе вопрос: а не случится ли сегодня что-нибудь ужасное? Не упаду ли я, когда буду делать реверанс? Не поскользнусь ли на полу, начищенном воском, добытым из кожуры апельсина? Не заговорю ли в неположенное время? Не обижу ли словом хорошего человека?

Мои покои находятся выше на три лестничных пролета от огромных парадных залов, вроде бы недалеко, но и не слишком близко к ним. Я запомнила дорогу из своих покоев в покои королевы, однако сегодня после службы мне было велено принести горшочек с грибным паштетом герцогине де Люинь, фаворитке королевы. Бедняжка захворала и слегла с высокой температурой. Я отправилась относить паштет в сопровождении служанки герцогини, но на обратном пути неожиданно оказалась одна в незнакомой части дворца. Учитывая, что все во дворце ужасно запутано, у меня возникает мысль: неужели Версаль проектировал сумасшедший? Кому бы еще взбрело в голову прятать за стройным и четким фасадом такую путаницу из комнат, коридоров и лестниц?

Сейчас я нахожусь вдали от величественных парадных залов и огромных покоев, где живут король, королева и вся королевская семья; те покои – всего лишь небольшая часть дворца, маленький цветник наверху великого действа. Здесь же о роскоши речь не идет: нет ни одного апельсинового дерева в огромном позолоченном горшке, чтобы наполнить благоуханием воздух. Здесь полы грязные, потрясающий паркет из парадных залов уступил место вымощенному плитами полу и неровным дубовым доскам.

Грубо оттолкнув меня в сторону, мимо прошла женщина в маске, ее розовая юбка лоснится от грязи и греха. Я на миг останавливаюсь – с ней мне точно не по пути! Все вокруг незнакомо, от страха перехватило дыхание. И прежде чем я успеваю решить, куда повернуть, рядом со мной пронеслись шесть волкодавов – огромные серые чудовища, от которых пахло мокрой шерстью и липкой кровью зайца. За ними бежали два пажа. Должно быть, коридор вел на конюшню, поэтому я направилась в другую сторону.

– Спешишь куда-то, малышка? – Это графиня Д’Отвиль с компаньонкой. Я хочу спросить у нее дорогу, но она не останавливается, просто проносится мимо, как до этого псы, а у меня не хватает смелости окликнуть ее.

– Дочь Арманды, – слышу я ее слова, обращенные к спутнице.

За ними следует взрыв смеха.

– Будем надеяться, что она не пойдет по матушкиным стопам, бедняжка, – отвечает товарка графини, и они удаляются по коридору. До меня же доносится только стук их каблуков по каменному полу.

Я сворачиваю в очередной узкий коридор, где на меня тут же начинают коситься мужчины без ливреи, а слуги, которые тянут на спинах огромные бочки с водой, не церемонясь, толкают. Я выглядываю в окно во внутренний дворик и понимаю, что нахожусь в южном крыле. Значит, мне нужно идти на север, чтобы вернуться в главный дворец? Но я не знаю, где находится север. В родительском доме в Париже не слишком-то заботились о нашем образовании. Гувернантка Зелия была нашей дальней родственницей, и, хотя я искренне ее любила, должна заметить, что иногда ее уроки были бестолковыми. Она крутила глобус и рассказывала нам о мире… Помнится, север был вверху. Или это речь шла о солнце? Я натыкаюсь на лестницу и поднимаюсь по ней.

Вверху располагается большая квадратная комната с алыми портьерами. Несколько мужчин в темных сюртуках в углу ведут оживленную беседу, и я не решаюсь прерывать их разговор. Направляюсь к двоим, что сидят у окна, и, уже приблизившись, замечаю, что сюртуки их поношены, а бриджи в пятнах.

– Судари, – обращаюсь я и тут же в ужасе осознаю, что они пьяны. Один улыбается и протягивает ко мне грязную руку.

Нет, нет, нет! Я кубарем слетаю вниз по небольшой лестнице и оказываюсь в очередном коридоре с белеными стенами и каменным полом. Здесь царит тишина, и трудно поверить, что где-то неподалеку вовсю кипит жизнь. Эта часть здания кажется более древней, заброшенной, нетронутой знакомым уютом и роскошью. Я чувствую, как вековая плесень просачивается сквозь тонкую подошву моих туфель. В конце коридора укрылась маленькая филенчатая дверца. Я открываю ее, полагая, что увижу очередной коридор, но оказываюсь в комнате. Слишком близко друг к другу стоят двое мужчин, рядом сидит женщина и наблюдает. Я замираю на месте.

– Эй, кто здесь? – гневно рычит сидящая на диване женщина.

Она кутается в меха, в руке держит чашку. Ее кожа кажется жемчужной на фоне богатого меха норки. Я ее не узнаю, но по роскошному убранству комнаты и ее богатым одеждам понятно, что она – важная птица. Двое мужчин стоят прямо перед ней: один хорошо одет, второй в форме швейцарской гвардии, сорочка его расстегнута. Аристократ даже не убирает рук со штанов гвардейца, а только широко улыбается, рассеянно глядя на меня пустыми глазами, на щеках – румяна, на лице – пренебрежение. Я вздрагиваю, оказавшись невольной заложницей открывшейся передо мной чудовищной сцены.

– Убирайся отсюда! Убирайся!

Женщина в коричневом кинулась ко мне с диким ревом. И, чтобы она не успела грубо вытолкать меня из комнаты, я пячусь и бросаюсь прочь в коридор. Наконец падаю наземь, вдыхаю резкий запах мочи и даже не обращаю внимания на липкий пол. Не могу унять дрожь. Здесь все не то, чем кажется… И это… что это было?

Что я здесь делаю? Мимо меня пробегает мужчина, какой-то лакей, который даже не потрудился остановиться, за ним еще двое с охапками дров. Вдалеке я слышу звон полуденных колоколов. Скоро королева будет обедать, и мне необходимо найти свои покои, вымыть руки и переодеться. Но я не знаю, как это сделать. Мне тут не место, однако я, опустив руки, продолжаю пристально вглядываться в пол и дрожать всем телом. Я хочу назад, в Париж, в стены родительского дома, где тепло и не страшно. Хочу к маме.

* * *

Мое детство, прошедшее на четвертом этаже нашего дома в Париже, было беззаботным и счастливым. Но какими бы счастливыми ни были детские годы, ребенку все равно хочется знать, что же находится за пределами его комнаты, в большом мире.

Все началось с моего шестнадцатого дня рождения. Помню, что в тот день матушка сидела на диване в своей отделанной золотом спальне, а рядом с ней восседала ее приятельница, графиня де Рюпельмонд. Мать вела светскую жизнь, постоянно уезжала из дому в Версаль, развлекалась в Париже и зачастую в компании великих мужей. Она родилась на севере Франции, в городе Мазарини, и у нее были огромные черные глаза, как и у знаменитой бабушки Гортензии. Я не унаследовала ее экзотической внешности, и меня никогда не называли красавицей, хотя в свой адрес я часто слышала комплименты. И это хорошо; будь я слишком красива, загордилась бы, а я желаю одного – смирения. И чтобы Господь любил.

– Ты прекрасно выглядишь, дорогая, – пробормотала мать, немного отстраняя меня, чтобы полюбоваться.

Меня впихнули в мое лучшее платье, волосы убрали назад, а на лицо толстым слоем нанесли незнакомую пудру.

Я сделала реверанс и поблагодарила матушку. Она подняла руку, подозвала одну из служанок.

– Карамель, – велела она, и ей принесли тарелочку с конфетами. – Держи, детка, карамельку.

Я с радостью схватила конфетку. В этом доме существовало два мира: мир моей матери с его роскошью и потворством своим желаниям и аскетический мир нашей детской. Я стремилась влиться во взрослый мир и надеялась, что мама меня обрадует. Мне хотелось выйти замуж, покинуть детскую и отправиться ко двору, влюбиться в мужа, родить прекрасных детей.

– Мы побеседовали с Луи-Александром и его родителями, – сообщила мне матушка.

В семьях, подобных нашим, именно так и было принято: я с детства знала, что выйду замуж за своего кузена. Я плохо знала Луи-Александра – он почти на двадцать лет старше меня, – но он, по крайней мере, не чужой человек. Еще когда я была маленькой девочкой, он как-то приезжал к нам. И после нашей встречи я тут же понеслась наверх рисовать его портрет, чтобы получше запомнить. Все эти годы я хранила этот набросок на самом дне небольшой коробки под лентами и перчатками. Иногда я доставала измятый рисунок и, глядя на него, мечтала о нашей совместной жизни.

– Май тебе подходит?

Я всплеснула руками:

– Так скоро! Просто чудесно!

Мама взяла еще одну конфетку, вытащила орешек. И недовольно произнесла:

– Роза, ты же знаешь, что я терпеть не могу кешью! И почему карамель делают с этими орехами? – Она швырнула нелюбимый орех на пол.

– Так хочется замуж? – поинтересовалась мадам де Рюпельмонд.

Я, насторожившись, кивнула. По правде сказать, я недолюбливала мадам де Рюпельмонд, ее медлительность и постоянно поджатые губы вызывали у меня скованность. Казалось, что под сказанным ею всегда подразумевается нечто иное.

– Конечно, она очень хочет замуж! – воскликнула матушка. – Кто же не хочет побыстрее покинуть детскую? К тому же она станет графиней де Майи, так что ей даже фамилию менять не придется. И такой красавец-жених. Такой красавец! Все складывается ко всеобщему удовольствию.

– Самый лучший жених в округе! – протяжно произнесла мадам де Рюпельмонд, и обе засмеялись. Мне почему-то было не до смеха. – Да, он обожает мечи и вообще всякое оружие.

– Не обращай внимания, – поспешно произнесла матушка, и до меня дошло: что-то я пропустила. – Она будет замужем и представлена ко двору. – Мать повернулась ко мне: – Луиза, мы с мадам де Рюпельмонд разрабатываем небольшой план.

– Ничего себе небольшой! – перебила ее мадам де Рюпельмонд.

Ее темные тонкие губы кажутся мне пиявкой на покрытом свинцовыми белилами лице. Отзываться с такой неприязнью о внешности гостьи невежливо с моей стороны, но она мне совершенно не нравится.

– Мы тут подумываем… – Матушка взяла еще одну карамельку, и слова повисли в воздухе. Я едва не дрожу от нетерпения, потому что догадываюсь, что она скажет дальше. Она аккуратно разжевала конфету и после довольно продолжительной паузы произнесла: – Мы подыскиваем тебе местечко в покоях королевы.

Я вскочила и радостно захлопала в ладоши.

– Луиза-Жюли! – с укоризной сказала мадам де Рюпельмонд. – Не подобает так проявлять эмоции. Вы должны держать себя в руках. – На этот раз никакого подтекста не было.

– Ох, Маргарита, пусть девочка порадуется, – возразила ей мама. – Она такая искренняя. Это так мило. Кроме того, и королева тоже… искренняя. Кто знает? Может быть, когда-то простодушие войдет в моду.

– Как корова, – беспечно произнесла мадам де Рюпельмонд и добавила: – Искренняя и спокойная, как добродушная корова. Я имею в виду королеву, а не тебя, милая Луиза-Жюли.

* * *

Я встаю, отмахиваясь от воспоминаний, и решительно настраиваюсь на то, чтобы найти выход из этого тупика. Королева. Я должна ее разыскать. Я осторожно шагаю по коридору, больше не открываю двери, боясь того, что могу за ними увидеть.

Впереди замечаю ливрейного лакея в цветах могущественной семьи Ноай.

– Ноай! – окликаю я, замечая, что из-за паники, охватившей меня, в моем голосе появились властные нотки.

Мужчина поворачивается, оценивающе смотрит на меня, замечает липкое пятно на моей юбке, едва заметно кланяется.

– Я заблудилась, – объясняю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и холодно. – Мне нужно в покои королевы.

Мужчина слегка усмехается и вновь кланяется, еще менее заметно, чем в первый раз. В Версале сплетни клубятся, как дым, и быстро достигают самых отдаленных уголков дворца, так что уже завтра эта история облетит весь двор.

– Следуйте за мной, мадам.

И он ведет меня по коридору, затем по другому и, наконец, открыв какую-то дверь, выводит во двор Принцев. Отсюда я уже дорогу знаю. Я хочу поблагодарить его за помощь, но он исчезает, не сказав мне ни слова, тем самым подчеркнув, что я тут никто. Оказавшись в знакомой роскоши главных покоев, я, насколько мне позволяют каблуки, поспешила в покои королевы. Я вбежала внутрь и чуть не столкнулась с лакеем, который нес огромное блюдо с фиолетовыми баклажанами, лоснящимися от масла.

– Ох, дорогая! – восклицает моя приятельница Жилетт, герцогиня д’Антен, еще одна фрейлина королевы. Она подталкивает меня к окну. – Постой-ка здесь, пусть румянец сойдет, остынь. – Она рьяно обмахивает меня веером. – Ее Величество сейчас с дофином, через час обед. Пудра! Нам нужна пудра!

Преданная герцогиня де Буффлер, пожилая и самая значительная из всех королевских фрейлин, прищуривает глаза, когда берет баночку у одной из служанок.

– Припудритесь, когда перестанете потеть. И осторожнее, не просыпьте на салфетки. – Она неприязненно смотрит на меня, как будто хочет в чем-то уличить. – И что это у вас на юбке?

Чувствуя себя жалкой, я заливаюсь краской стыда и прижимаюсь щеками к прохладному стеклу.

– Как здесь можно заблудиться? – слышу ее бормотание, когда она вновь отворачивается к столу, чтобы руководить сервировкой стола. – Рыбу сюда. А ты… поставь тушеную утку вон туда. А где профитроли со сливами?

«Да разве здесь можно не заблудиться», – обиженно думаю я.

Вскоре распахивается дверь и в комнату, переваливаясь, входит королева. Мы делаем глубокий поклон и занимаем свои места позади ее кресла, готовые в любую минуту услужить Ее Величеству. На столе сверкают двадцать шесть блюд.

– Ваша салфетка, мадам, – говорит герцогиня де Буффлер елейным голосом – таким же масляным, как и лежащие на блюде баклажаны. Трапеза начинается.

Я настороженно стою, пытаясь унять все еще прерывистое дыхание. Руки того мужчины лежали на брюках другого, на его… на его… ох! Неужели я когда-нибудь к этому привыкну? Смогу ли понять этот мир? Зачем я вообще мечтала сюда приехать?

* * *

Раньше я думала, что сразу после замужества отправлюсь в Версаль, но потом узнала, что смогу прислуживать королеве только в том случае, когда моя свекровь, Анна-Мария-Франсуаза, вдовствующая графиня де Майи, удалится от дел или вознесется на небеса. Я не желаю ей нездоровья и тем более смерти, но иногда я все же питаю надежды. Ей уже за шестьдесят, и она прожила целую жизнь, разве нет? И когда мне в голову приходят подобные греховные мысли, весь следующий день я провожу на коленях и замаливаю свою вину.

После свадебной церемонии я отправилась с Луи-Александром в свой новый дом. Мой супруг решил, что неудобно и даже постыдно молодой жене оставаться одной в Париже. Слишком много искушений вокруг, да и злые языки будут болтать. Было решено, что мне лучше остаться в небольшом семейном замке в сельской местности, пока не придет мое время предстать ко двору. И моего мнения никто не спрашивал.

Деревушка располагается неподалеку от родительского дома в Париже, но, несмотря на это, кажется, что нас разделяет огромное расстояние. Замок оказался древним – тысячелетней постройки, с покатыми крышами и невероятных размеров каминами. Однако, несмотря на то, что камины настолько большие, что внутри них можно сидеть, в покоях всегда холодно. Из-за сырости за висящими на стенах гобеленами образовался грибок и все воняет плесенью, особенно во время дождя. Разница между нашим уютным домом на Набережной Театинцев и моим новым домом такая же, как между охотничьим домиком и замком.

В этом доме со мной никто не разговаривал, даже слуги. Я, конечно, не стала бы поверять им свои тайны, но все же. Повар отверг все мои попытки помочь ему в составлении меню, а дворецкий ясно дал понять, что я не способна внести хоть какую-нибудь существенную лепту в его важную работу. Даже служанки относились ко мне недружелюбно и никогда в ответ не улыбались.

Время от времени наносила визит жена местного судьи и уговаривала меня встречаться со здешними светскими львицами. Они всегда расспрашивали меня о новостях при дворе, а когда я покорно пересказывала им те крохи информации, которой располагала, эти провинциальные жены чинуш кивали и перешептывались, как будто я всего лишь подтверждала то, что им самим было давно известно.

Когда об этих невинных посиделках узнала моя свекровь, она запретила мне их посещать. Некоторые дамы, как шепотом предупредила она, принадлежат к буржуазии, и подобные знакомства могут скомпрометировать. Она произнесла слово «буржуазия» с таким ужасом, как будто говорила о вшах у хозяйки дома. Всякий раз, когда я видела свою свекровь, у меня возникала мысль о том, что она – единственное, что удерживает меня здесь.

Мне очень хотелось быть хорошей женой Луи-Александру, но он был холоден, даже груб со мной и навещал меня только тогда, когда приезжал поохотиться в леса, граничащие с замком. С собой он привозил приятелей, и весь день они охотились, а вечером напивались. За столом они обсуждали добычу на охоте и версальские сплетни – важные и не очень. Я старалась слушать только тогда, когда они говорили о молодом короле и его верности своей польской жене. Мне было интересно знать, как она выглядит, и однажды я спросила об этом, но мужчины только хмыкнули и переглянулись.

– Как корова, – после паузы сказал Луи-Александр. – Упитанная и глупая, с толстыми губами. Она быстро набирает вес после всех этих дочерей, которых не перестает рожать.

– Скорее всего, она использует какие-то чары, – ухмыльнувшись, добавил один из его приятелей. – С чего бы еще молодой король оставался верен такой посредственности? Говорят, что в первую брачную ночь он имел ее семь раз – разве это не колдовство?

– Тьфу! – презрительно произнес Луи-Александр, выплюнув вино, которого набрал полный рот. – Она слишком глупа, чтобы использовать подобные уловки. Готов спорить на своего гнедого, что она понятия не имеет о любовной магии и не распознает ее, даже если столкнется с ней нос к носу. К своему мясистому носу.

Я ужаснулась, когда услышала, с каким презрением они отзываются о Ее Величестве. Пусть она полька, но она ведь наша королева. К тому же мне казалось очень романтичным, что король так любит свою жену и исключительно предан ей. Именно король является законодателем мод в Версале. Почему же его придворные не спешат к своим женам? И я подумала, что наша польская королева – счастливейшая женщина на земле.

Во время своих нечастых визитов Луи-Александр приходил в мои покои, что-то невнятно бормотал, от него разило коньяком. Как только он кончал, тут же удалялся в свои покои, спать. И тогда я чувствовала себя невероятно одинокой. На четвертом этаже нашей детской в окружении четырех сестер я никогда не знала, что такое одиночество. И замужество представляла себе несколько иначе. В детстве я полагала, что все мужья любят своих жен, и воображала, как приятно целоваться со своим супругом. Но когда Луи-Александр покидал мои покои, я лежала без сна, слушая, как дождь барабанит по протекающей крыше, как скрипят ветки дуба за окном и вдалеке, в лесу, воют волки. В доме было много людей, в соседней комнате спал мой муж, и тем не менее я чувствовала себя так, как будто я единственная женщина на земле.

Почему он проводит эту ночь не со мной? Почему он меня не любит? Луи-Александр был некрасив – невысокого роста, с покрытым оспинами лицом, напоминающим омлет, – но он был моим мужем, и я хотела любить его. И мечтала о том, чтобы он любил меня.

– Вы не останетесь? – однажды робко спросила я, когда он кончил. Раньше я никогда ни о чем не спрашивала его.

– А зачем? – удивился он, вытирая лицо тряпкой. Он швырнул ее на пол и потянулся за ночной сорочкой.

Я расплакалась. Посмотрела на супруга сквозь слезы, про себя умоляя его вернуться в постель, обнять меня. Он замешкался от изумления, потом решительно и холодно произнес:

– Держите себя в руках, мадам!

Он ушел, и, когда за ним захлопнулась дверь, мое сердце как будто закрылось. Отчаявшись, я решила обсудить эту проблему с местным священником. Раз в месяц он наведывался в замок, чтобы отслужить службу, и я, воспользовавшись моментом, спросила его, что мне следует сделать, дабы супруг полюбил меня. Святой отец смешался, и я тут же пожалела о своем вопросе; надо было дождаться часа, когда нас будет разделять решетчатая перегородка исповедальни.

Священник не стал расспрашивать о подробностях, а только откашлялся и отвернулся к окну.

– Нужно дать ему время, – наконец произнес он. – Сейчас граф очень занят. У него обязательства перед властью… и другие обязанности. Я уверен, что он просто не может наведываться чаще.

– Но даже когда супруг здесь, он игнорирует меня, – сказала я и, не сдержавшись, расплакалась.

Священник потупил взор, как будто хотел провалиться сквозь землю. Затем он вытащил из кармана зеленый платок, и я решила, что он хочет протянуть его мне. Но он стал комкать его в руках, потом расправлять и рассматривать с преувеличенным вниманием. В конце концов он спросил чуть громче, чем обычно:

– А вы делите ложе?

Я покачала головой.

– Он не… он не… – Священник вперил свой взгляд в потолок, словно подыскивал в крашеных балках подходящие слова. – Он не… не в состоянии?

– Ох, нет. – Я чуть не умерла от страха, когда поняла, на что намекает священник. – Он… мы… вступили в брачные отношения.

Священник заметно расслабился, высморкался в истерзанный платок.

– Но он не остается… со мной. Мы… вступаем в отношения… а потом он уходит спать один в свою спальню.

Впервые с начала этого неприятного разговора священник посмотрел мне в глаза.

– В таком случае я не понимаю, в чем проблема, мадам. Многие мужчины предпочитают спать в собственных постелях. Вы же не можете утверждать, что он избегает выполнения супружеского долга? – В голосе священника слышалось явное осуждение, как будто я намеренно вводила его в заблуждение.

Я готова была сгореть от стыда.

– Вы можете утверждать, что он не выполняет по отношению к вам супружеский долг? – повторил он свой вопрос.

– Нет, не могу, – призналась я.

Я написала маме с просьбой разрешить мне вернуться и жить с сестрами на Набережной Театинцев. Мама ответила, что мне нужно перестать жалеть себя и жаловаться, что мой муж – грубиян. Она написала: «Не имеет значения, что вы разные люди. И не пытайся заставить себя полюбить его. У него своя жизнь, у тебя – своя».

И в чем же заключается моя жизнь? Я совсем отчаялась, раз за разом задавая себе этот вопрос. В бесконечных днях, которые я проводила в этом уединенном замке, будучи замужем за человеком, который меня не любит? Бóльшая часть письма мамы была посвящена подробному описанию ее яркой и насыщенной жизни в Версале. Как же мне хотелось быть там!

Когда моя свекровь не прислуживала королеве, она иногда приезжала на целый день – посмотреть, как я веду хозяйство. Не могу сказать, что я не пыталась полюбить Анну-Мари-Франсуазу, это было бы нечестно по отношению не только к моему супругу, но на самом деле по отношению к моей семье в целом, поскольку свекровь являлась еще и моей дальней родственницей, теткой, но ее визиты раздражали и утомляли меня. Если в канделябрах оставались слишком маленькие огарки свечей или поданный суп казался ей чересчур постным и холодным, она тут же давала мне об этом знать. Анна-Мари-Франсуаза состояла в родстве с супругой последнего короля, мадам де Ментенон,[1] но была ее бедной родственницей. Когда ее колкости становились чересчур едкими, я думала: «Она дочь нищего землевладельца, никто! Но если она – всего лишь дочь обедневшего графа, что заставило меня выйти замуж за ее сына?»

Как-то весной она приехала без предупреждения и выглядела мрачнее, чем обычно.

– Вы захворали? – воскликнула я, но тут же одернула себя: в голосе моем было больше надежды, чем тревоги.

– Нет, глупышка, не захворала. Я вообще редко болею, слава Богу. Ни разу в жизни не слегла от недомогания. Мы должны поговорить безо всякой спешки. Вам известно, что сегодня за день?

– Четверг, – ответила я, однако сразу же усомнилась.

Свекровь заставила меня нервничать. А может быть, сегодня пятница? Нет, я уверена – четверг, а не пятница. На обед подавали кролика. И тут я вспомнила, что сегодня годовщина моей свадьбы.

– Сегодня годовщина моей свадьбы, – удивленно произнесла я. – Ровно два года назад я вышла замуж.

Я была сбита с толку: супруг обязан навестить жену в годовщину их свадьбы. За этим свекровь и приехала?

– Луиза-Жюли, у вас не было выкидышей, если я не ошибаюсь?

И тут же меня осенило, зачем она явилась.

– Вам должно быть стыдно! – воскликнула свекровь. – Луи-Алекс заверяет меня, что свой долг по отношению к вам он выполняет, и тем не менее – ничего!

– Но Луи-Александр редко здесь бывает, – пропищала я. – Мне известно, как женщины беременеют. И уж точно, если бы Луи-Александр хотел ребенка, он наведывался бы чаще!

– Какая бесстыдная ложь! – заявила свекровь. – Луи-Алекс предупреждал, что вы будете во всем винить его. Он приезжает так часто, как позволяет ему долг. И это при его занятости и огромных расходах. Ехать сюда далеко, но он знает свой долг. Он наведывается сюда не меньше двух раз в месяц. Не смейте лгать, говоря о своем супруге.

Меня возмутила несправедливость ее обвинений.

– Он приезжает не чаще чем раз-два за сезон, и исключительно на охоту. И когда он здесь, он не… я не всегда вижу его в своей постели.

– Вы называете своего супруга, моего сына, лгуном?

Неожиданно я поняла, насколько сильно ненавижу ее. Зелия, наша мудрая гувернантка, учила нас, что нельзя говорить, что кого-то ненавидишь. «Ненависть» – очень сильное слово, предупреждала нас Зелия, поэтому нам позволено было говорить «недолюбливаю». Но внезапно я осознала, что не просто недолюбливаю свекровь, а люто ненавижу ее.

– Он лжет! – ответила я категоричнее, чем намеревалась. Наверное, еще никогда в жизни я не говорила так безапелляционно. – Он никогда сюда не приезжает! Я совершенно одна в этом ужасном доме! И как же меня благословит Всевышний ребенком, если мой супруг здесь не бывает?

Анна-Мари-Франсуаза пренебрежительно посмотрела на меня.

– Так и знала, что этот разговор будет пустой тратой времени. Вы назвали моего сына лгуном и обидели этот дом. – Она встала и, гордо выпрямившись, произнесла: – Держите себя в руках, мадам. – А затем, развернувшись, чтобы уйти, прошипела: – На прощание поведаю вам историю моей дальней родственницы, мадам де Вийетт. Когда она оказалась бесплодной, супруг решил, что с него хватит, и отослал ее в монастырь. Моя сестра в Пуасси с радостью примет вас, если жизнь в браке вас не устраивает. Ведь монастыри не только для монахинь и рябых девиц.

Она ушла, а я в страхе осталась сидеть одна. Не хотелось разочаровывать Зелию, но после этого разговора я поняла, что от всей души ненавижу свекровь. Я ее терпеть не могу. Я произнесла эти слова вслух, обращаясь к стенам, каминному экрану, канделябрам и двум мягким креслам: я ее ненавижу. Я ее ненавижу и… желаю ей смерти. Ибо тогда я смогла бы покинуть этот дом и наконец-то начать жить.

На следующий день я даже не пошла покаяться в церковь.

Прошел целый год, прежде чем все изменилось. Я как раз занималась новыми чехлами для двадцати четырех неудобных стульев, выстроившихся вокруг старого массивного обеденного стола. Рядом со мной находилась служанка Якобс, единственная из местных девушек, которую я могла выносить. Она, в отличие от меня, ловко управлялась с иголкой и излучала спокойствие одним своим присутствием; нас в детстве почти не учили шить.

Я недовольно поджала губы, когда увидела остановившийся у дома экипаж, – супруг прибыл. Но потом я заметила, что на лошадях черные ленты, как и на самом экипаже, – и мое сердце подпрыгнуло от внезапно затеплившейся надежды. Неужели свекровь? Но Господу известно: когда нас одолевают греховные мысли, он без колебаний наказывает нас за это. Оказалось, что это почила не моя ненавистная свекровь, освободив меня из заточения. Умерла моя бедная матушка.

Я отправилась в Париж. Мой супруг всю дорогу жаловался, что ему пришлось, наплевав на свой долг, мчаться к жене, – какое досадное неудобство! Он ничего подобного не предвидел, к тому же принц Конти дает сегодня ужин, который ему не хотелось бы пропустить, однако он вынужден сопровождать меня.

Я тихонько плакала, сидя рядом с Луи-Александром в карете. Закрыв лицо руками, я пыталась отгородиться от его голоса и того чувства вины, которое грозило меня задушить. Нестерпимо болела голова, и я все гадала, не умру ли я, как мама. Говорили, что она жаловалась на невыносимую головную боль, а потом несколько часов спустя умерла. Неужели я тоже последую за ней? Возможно, так Господь наказывает меня за греховные мысли?

По приезде в Париж супруг отвез меня в родительский дом, а сам исчез, пробормотав что-то о лошади, которую ему просто необходимо купить.

Мои младшие сестры собрались внизу, чтобы встретить меня. Я обняла их, крепко прижала к груди – мы были как пять черных птиц, жавшихся друг к другу в своем горе. Полина, которая была двумя годами младше, выглядела угрюмой и сердитой, в ее взгляде не было и капли раскаяния за горы писем без ответа. Диана, которая казалась веселой даже в гóре, несколько поправилась с нашей последней встречи. Две младшенькие, Гортензия и Марианна, четырнадцати и двенадцати лет от роду, изменились больше всех – превратились в степенных юных леди, хоть и с покрасневшими от слез глазами.

– Мне почти пятнадцать, – чопорно напомнила мне Гортензия, а потом поведала, что вчера семь часов молилась за душу нашей матушки.

Гортензия очень набожна, и, глядя на нее, мы все испытываем чувство стыда.

– Я молилась всего час, – прощебетала Марианна, – но, как говорит Зелия, качество важнее количества.

– Только не в глазах Господа, – заключила Гортензия, и с этим никто спорить не стал.

Тетушка Мазарини, наша родственница, вдовствующая графиня де Мазарини, с суровым лицом суетилась вокруг нас, цепляла нам вуали – тонкие кружевные накидки, похожие на черную паутину. Нас позвали к отцу в золотые матушкины покои, где какие-то мужчины в серых сюртуках и без париков измеряли и изучали все, что ей принадлежало. В эту красивую комнату мы приходили, когда мама бывала дома; играли у нее на кровати, она расчесывала нам волосы и выискивала новые веснушки, а потом пудрила нас и, бывало, разрешала нанести немного своих румян. Однажды она позволила каждой из нас взять любую нашивку из ее шкатулки; я выбрала лоскуток, похожий на маленькую птичку. Тяжело вздохнув, я посмотрела на мамин портрет на стене. Как она могла умереть?

Отец сидел на кровати со скорбным лицом; слова, которые он говорил, трудно было разобрать – он заливал вином тяжесть утраты. Он, как всегда, был великолепно одет – в черный атлас, расшитый черным жемчугом. И лишь пряжки на туфлях были золотыми, а не черными. Я уж было подумала, что он хочет, чтобы мы присели к нему на кровать, но он велел всем выстроиться в ряд по старшинству – я, потом Полина, за ней Диана и Гортензия, а самая последняя – Марианна.

– Ее волосы… – начал он. – Ее волосы…

В этот момент раздался звон разбитого стекла. Те двое, которые несли огромные позолоченные часы, споткнулись и уронили их на пол. Отец взревел от досады, стал искать глазами свою шпагу, чтобы наказать неуклюжих. Мы стояли молча, растерянные и испуганные. Отец – человек непредсказуемый, никогда не знаешь, куда заведет его характер и выпитое. Наша гувернантка Зелия стояла неподвижно, словно кол проглотила, и не спускала с нас глаз.

Когда мы были совсем детьми, отец порой наведывался в детскую. В основном это случалось, когда его осаждали кредиторы. Он разваливался у нас в комнате, листал книги, бранил Зелию за то, что она учит нас тому, что совершенно не обязательно знать женщинам. Затем он велел, чтобы мы пели, а после заставлял Маргариту, нашу самую красивую служанку, петь ему. После этого он наконец-то, спотыкаясь, спускался по лестнице и мы могли все вздохнуть с облегчением.

– Ее волосы, ее волосы, – позабыв о разбитых часах, повторял он. А потом, все так же раскачиваясь на маминой кровати, сказал: – Нужно не забыть состричь ее волосы.

Он уставился на нас мутным взором, лицо его было пунцовым.

– Вы же знаете, как я любил ее. Любил! Она была хорошей женщиной. Даже несмотря на то, что родила только дочерей. Пять дочерей – целая корзина гнилых яблок. За что, я спрашиваю вас, Господь наказал меня?

И тут он разрыдался. Я тоже начала плакать, и вскоре плакали уже все, даже Полина, которая не отличалась сентиментальностью. Отец поднялся, не знаю, то ли для того, чтобы нас успокоить, то ли обнять, но не устоял на ногах и вновь завалился на кровать.

– Вы похожи на ворон! – воскликнул он. – К несчастью! Мне всегда не везет! – И тут он велел нам уйти прочь, сказав, чтобы осталась только Маргарита, потому что лишь она способна его утешить.

Мы потащились назад, на четвертый этаж, продолжая неутешно плакать. Детская показалась мне маленькой и еще более убогой, чем я помнила: гобелены побиты молью, неровный пол, неприятный холод.

– У Агаты нет траурного наряда! – заревела Марианна, швыряя куклу на пол.

Иногда я забываю, что Марианна самая младшая из нас, потому что она всегда уверена в себе и импульсивна, никогда ничего не боится. Но ей всего лишь двенадцать, и в душе она до сих пор еще ребенок. Я обняла сестру, прижала к себе, ее хрупкая фигурка в черном траурном облачении вздрагивала от рыданий.

– Мы можем пошить ей наряд из наших вуалей, – пришла на помощь Диана, стянула свою и с помощью кочерги попыталась разорвать.

– Ой! Тетушка Мазарини очень рассердится, – ахнула Гортензия, позабыв про слезы.

– Отличная идея, – поддержала Полина, тоже стягивая свою вуаль и разрывая ее зубами. – Никто ничего не скажет, потому что все нас жалеют. Мы же сиротки.

– Не сиротки! – заявила я. – Наш отец жив.

Повисло неловкое молчание.

– Может быть, она вернется, – прошептала Марианна. Теперь ее Агата была, как и подобает случаю, облачена в черное кружево.

Полина фыркнула.

– Полина! – попеняла я. – Не будь такой жестокой.

Обычно я не вступала с Полиной в спор, но теперь я была замужней женщиной и внезапно почувствовала ответственность за своих младших сестер. Что бы ни произошло, я позабочусь о них. Я собрала их всех рядом с собой, даже Полину, которая пронзительно кричала в знак протеста, прижала к себе, и мы, снова зарыдав, обнялись.

После похорон все изменилось. Полину с Дианой отослали в монастырь Порт-Рояль, расположенный в окрестностях Парижа, а Гортензию с Марианной отправили к тетушке Мазарини.

А я? Не было бы счастья, да несчастье помогло. Со смертью мамы ее место при дворе заняла я. Наконец-то исполнилась моя мечта и я отправилась в Версаль. Не так я себе это представляла и совсем не этого желала, но вышло как вышло.

И теперь я нахожусь в центре мира, одновременно ненавидя и обожая его.


От Луизы де Майи

Версальский дворец
2 июня 1730 года

Дорогие Полина и Диана!

Здравствуйте, сестрички! Надеюсь, вы в добром здравии и наслаждаетесь жизнью в монастыре. Уверена, что сестры хорошо о вас заботятся. Полина, надеюсь, что ты наконец-то получаешь то образование, о котором всегда мечтала.

Я получила письмо от Зелии. Сейчас она живет в Пикардии и пишет, что очень по нам скучает. Жаль, что она не могла оставаться с нами. Помните ее захватывающие рассказы о Китае и Квебеке?

Жизнь в Версале удивительна. Вчера я встретила турецкого посла, а вечером в покоях королевы был устроен концерт Куперена![2] Все крайне чарующе и восхитительно. Королева – удивительная госпожа, а остальные фрейлины очень милы и обходительны. Мой супруг Луи-Александр очень внимателен, и так чудесно проводить все время рядом с ним. Правда, на ночь во дворце он не остается, предпочитая ему свой городской особняк. Говорит, что от пыли во дворце он сильно чихает.

Диана, я постараюсь прислать тебе ленты, которые ты просила, но здесь очень сложно с деньгами. Мой любимый муж так много тратит на благотворительность, что на подобные мелочи денег почти не остается! Мне приходится быть крайне изобретательной в отношении своих нарядов. Помните наши повседневные желтые муслиновые платья, которые мы носили в детской? Я перешила свое в нижние юбки и в свободные от служения королеве дни ношу его с голубым ситцевым платьем с цветочным узором. Остальным дамам оно очень нравится.

Полина, пожалуйста, пиши мне! С нетерпением жду новостей. Диана, спасибо тебе за письмо, но, к сожалению, чернила размазались и я мало что смогла разобрать. Вы должны написать тетушке Мазарини и поблагодарить ее за то, что она заботится о Гортензии и Марианне. Не грустите о маме, молитесь за ее душу.

Ваша любящая сестра,
Луиза
От Луизы де Майи
Версальский дворец
12 июня 1730 года

Дорогие Марианна и Гортензия!

Мои любимые сестрички! Надеюсь, вы в добром здравии у тетушки Мазарини. Я вчера ее встречала, она сказала, что вы вполне счастливы в своем новом доме и что Гортензию перестали мучить кошмары о крысах, которые живут у нее под кроватью. Не забывайте, кошмары – дело рук сатаны, поэтому, если боитесь кошмаров, не снимайте на ночь распятье, и оно защитит вас.

Я получила письмо от нашей дорогой Зелии, сейчас она живет в Пикардии и говорит, что сильно по нам скучает. Жаль, что она не может оставаться с нами. Мне ужасно ее не хватает. Помните, как она пела нам по вечерам, когда начиналась гроза? Как мило с ее стороны.

Жизнь в Версале удивительна. Все крайне чарующе и восхитительно. Повсюду важные особы, но они очень милы и обходительны. Мой супруг чрезвычайно внимателен, большая радость быть рядом с ним, а не пребывать в постоянной разлуке, как раньше. Надеюсь, когда придет ваше время выходить замуж, у вас будет такой же удивительный муж, как у меня.

Я передам тетушке Мазарини баночку с фиговым вареньем, когда она будет в следующий раз ехать в Париж, это подарок мне от моей приятельницы герцогини д’Антен. Я решила поделиться с вами, потому что знаю, как сильно вы любите фиги. Пожалуйста, только не пишите Диане и ничего ей не рассказывайте. Она сильно позавидует, а у меня осталась только одна баночка.

И не забудьте помолиться за душу нашей матушки.

С любовью,
Луиза


Марианна

Особняк Мазарини, Париж
1731 год

Если бы у меня было кольцо с бриллиантом, я бы нацарапала на оконном стекле своей комнаты: «Здесь от скуки умерла Марианна де Майи-Нель, 15 февраля 1731 года». Мария Шотландская, находясь в заточении в башне, нацарапала на оконном стекле грустное стихотворение как доказательство того, что она когда-то здесь жила, хотя и знала, что скоро умрет.

Историю о королеве Марии рассказала нам наша гувернантка Зелия, и мне кажется, что это может быть неправдой.

Но даже если это неправда, я все равно чувствую родство с этой бедной, заточенной в башне Марией. Бриллианта у меня нет, но однажды после ужина я спрятала в рукаве маленький острый нож. Я пыталась нацарапать свое отчаяние на оконном стекле, но моя сестра Гортензия услышала, как экономка орала на служанок за потерянный нож. Своими словами она вселила в меня такое чувство вины, что я решила отдать нож настоятельнице. Сестра положила его на столик, где его и нашел лакей, а потом пообещала мне, что будет замаливать мои грехи.

После смерти нашей мамы тетка Мазарини обняла нас и сказала, что мы должны поехать жить к ней; все, что ей принадлежит, – теперь наше. Тетушка – старая набожная стерва. Ей чуть больше сорока, и она до сих пор красива, но предпочитает носить темные старомодные одежды, которые делают ее похожей на старую вдову, а губы у нее тонкие от постоянного недовольства.

Мне не нравится наш новый дом. Мне очень не хватает наших покоев на четвертом этаже на Набережной Театинцев, где все вокруг тебе знакомо. Как жаль, что наша матушка умерла! Она была такой молодой! Все произошло настолько внезапно. Как бы мне хотелось, чтобы наш отец был… ну, не таким, как он есть, чтобы мы могли остаться в нашем родном доме, а не сдавать его ужасным чужим людям, которых тетка Мазарини даже не знает. Она говорит, что новые жильцы, скорее всего, из буржуазии, и когда она произносит это слово, то понижает голос до шепота, как будто речь идет о содержимом стульчака.

Я скучаю по нашей прежней жизни. Мы все держались вместе, жизнь была веселой и интересной. Уроки по утрам – занятие бесполезное, и я часто подозревала, что наша гувернантка Зелия на выдумку хитра, но после обеда мы были вольны играть и заниматься чем заблагорассудится. Я была еще маленькой, но к тому времени, когда мне исполнилось десять, я уже решила, что хочу стать ученым, если женщинам вообще позволено заниматься наукой. Я проводила массу интересных экспериментов: вырывала из зубов котов мышей, сажала их в коробку, чтобы выяснить, как долго они продержатся без еды. Мне нравилось отрывать лапки у пауков, чтобы узнать, на скольких оставшихся лапках они смогут передвигаться. На пяти. И у нас были игрушки – куклы, изумительный глиняный сервиз, чтобы кормить их, и удивительный Ноев ковчег с тридцатью двумя парами животных.

Когда моя старшая сестра Луиза вышла замуж и покинула детскую, все изменилось. Мне очень не хватало Луизы, даже несмотря на то, что она была несколько мягкотелой и глуповатой. Зелия порой говорила, что Луиза смотрит на мир сквозь букет цветов, то есть она во всем старается видеть только хорошее.

Как только Луиза уехала, моя старшая сестра Полина стала просто невыносимой. Полина всегда вела себя отвратительно, а теперь она завидует Луизе, потому что та вышла замуж, а сама Полина так и осталась в детской. Полина не перестает повторять, что Луиза не заслужила того, чтобы выйти замуж первой, несмотря на то, что она самая старшая, потому что дура и тупица. Моя сестра Диана, которая обожествляет Полину, поддержала сестру, но Гортензия, которая всегда была так добра, удивленно округлила глаза – у нее огромные и очень красивые глаза – и сказала, что мы не должны так говорить о сестре, это не по-сестерски.

– По-сестрински, – поправила Зелия. – Не очень по-сестрински.

«По-сестрински» – хорошее слово, но мне кажется, что я тоже виновата в том, что вела себя не по-сестрински, потому что так же ненавижу свою сестру. Только не Луизу, а Полину. Она высокая и некрасивая и, как только Луиза вышла замуж и уехала, установила в нашей детской полнейшую тиранию, стала бросаться в нас пауками, заставлять лазать по дымоходам.

Полина собрала все наши игрушки и держала их запертыми в дубовом буфете. Она крепко-накрепко привязала ключ себе на талию, как тюремщик или домоправительница, и сказала нам, что не откроет буфет и не отдаст нам игрушки, пока мы не сделаем ей подношения. Поэтому нам приходилось приберегать после завтрака булочки, а потом отдавать их ей! А она и так уже большая и толстая!

Я подговорила сестер не возвращать Полине наши игрушки, если она потребует. В отместку Полина объявила, что все, кто не вернет игрушки в указанное время, не смогут с ними играть целых два дня.

Я возразила, вцепившись в свою куклу Агату:

– Ты здесь не главная! И не можешь устанавливать свои глупые правила.

От моего непослушания лицо Полины помрачнело.

– Верни куклу, – потребовала она.

Зелия в ответ на рассказ о наших мучениях предпочитала молчать. Она говорила, что ее обязанности выполнены, когда в полдень мы закрывали наши учебники. Не было никого из старших, кто положил бы конец этой тирании, поэтому я плела интриги и готова была использовать все средства, чтобы низвергнуть Полину. Точно так, как поступали пуритане, когда они казнили короля Карла.[3] Зелия говорила, что англичане никогда не казнили короля, но я нашла в библиотеке книгу, в которой было написано, что они именно так и поступили.

Поэтому я решила, что стану революционером, вместо того чтобы стать ученым. Или мятежником. А в чем разница? Спустя какое-то время я решила организовать революцию или восстание и сжечь ненавистный буфет-тюрьму.

Я дождалась, когда наши игрушки оказались подальше от своей тюрьмы. После обеда моросил дождь, поэтому на прогулку мы не пошли. Я попросила у Зелии разрешения спуститься в библиотеку, а сестры остались в классной комнате: Полина читала книгу, Диана с Гортензией аккуратно кормили всех своих животных, которым предстояло вновь вернуться в ковчег.

Когда на темной лестнице зажгли канделябры, я взяла одну свечку и тайком пробралась в нашу спальню. Поднесла свечу к дубовому буфету, но пламя только облизало дерево, не желая заниматься. Я подумывала позвать одну из служанок, поскольку у них больше опыта в разведении огня, а у меня подобного опыта не было, но потом решила, что они могут рассказать обо всем Зелии. Вместо этого я взяла подушку с кровати Дианы, подожгла ее и бросила внутрь буфета. Закрыла дверцу, задула свечу и вернулась в классную комнату.

– А где твоя книга? – подозрительно поинтересовалась Полина.

– Не нашла ничего интересного.

Вскоре потянуло дымом, Зелия испуганно вскочила, когда прибежала служанка и сообщила, что в спальне пожар. В спальне? Я же хотела сжечь только один буфет! Повсюду раздавались крики, бегали запыхавшиеся слуги, ведрами таская воду со двора целых четыре лестничных пролета вверх.

Мы теснились во дворе под моросящим дождем, наблюдая за впечатляющим зрелищем. Из окон валил дым, а слуги криком предупреждали соседей: «Пожар! Пожар!»

Вскоре пожар удалось погасить, в результате сгорел буфет, белье на кровати Дианы и два старых гобелена, которыми пытались загасить пламя. Было проведено расследование, и в детскую поднялся дворецкий. В наших глазах месье Бертран имел больше полномочий и веса, нежели наш отец, поскольку именно он выдавал деньги на наряды, игрушки и сладкое к основному меню.

Окончательный вердикт был таков: кто-то из служанок оставил тлеющие угли после того, как на ночь топили камин. Малышку Клод, с изрытой оспинами кожей и слегка прихрамывающую, уволили. Очень неприятно, но на войне как на войне.

Той ночью в комнатах стоял запах гари и мы ужасно кашляли. И не осталось буфета, чтобы можно было запирать наши игрушки, поэтому мы хранили их в изножье своих кроватей. Полина потребовала, чтобы я призналась, где была, когда начался пожар. Я не стала ничего отрицать, а просто ответила:

– В следующий раз это будет не буфет. Это будешь ты.

После этого случая она оставила меня в покое и больше не стала отбирать наши игрушки. И очень хорошо! Я решила, что, когда повзрослею, не стану выходить замуж и рожать детей, а сбегу и возглавлю революцию в дальних странах. Похоже, у меня к этому настоящий талант. И, кроме того, вряд ли останутся деньги на наше приданое – по всей видимости, все спустят на «беспутную жизнь и оргии», как я однажды подслушала слова дворецкого. Я точно не знаю, что такое «оргия», наверное, что-то очень-очень дорогое. Единственное, что я знаю, так это то, что теперь мы бедны.

Вскоре после пожара умерла мама и нам пришлось покинуть родительский дом и уехать жить к тетке Мазарини. Гортензия здесь просто счастлива; ей больше нравятся строгие правила, чем беспорядок и заброшенность Набережной Театинцев. В отличие от меня. Дом тетушки мрачный и темный, сплошь заставленный статуями, столами и зеркалами. Она начала обновлять свой дом, но это было задолго до того, как изменения достигли наших комнат на третьем этаже. От дороги дом отделяет большой двор, а за домом располагается обширный сад, спрятанный от него зарослями тиса.

Мне кажется, что я в склепе.

Погребена заживо.

Дни мы проводим с тетушкой и ее женщинами за чтением Священного Писания или учим даты рождения и смерти из «Генеалогической истории королевской семьи и пэров», которые, как я подозреваю, тоже считаются здесь священными письменами. Тетушка настаивает на том, чтобы мы много шили, и нам никогда не позволяют сидеть на стульях со спинками – только представьте себе, что было бы, если бы мы горбились! А какой разразился скандал, когда выяснилось, что мы не носили корсет до того, как переехали к ней! В этом доме девочкам запрещается бегать, прыгать и даже задавать вопросы.

Одна из прислуживающих дам отвечает за наши манеры: она учит нас двенадцати правилам, в том числе тому, как элегантно нюхать табак и правильно есть яйцо. Не думаю, что это настолько важно, но тетушка уверяет, что исключительно благодаря ее урокам мы сможем удачно выйти замуж, учитывая наше скудное приданое.

Я нахожу наши уроки смешными – какая моему будущему мужу разница, чем я разбиваю яйцо – вилкой или ножом? И уж точно я никогда не встречу всех тех людей, истории которых мы вынуждены учить.

– Но это же очень важно! – возражает Гортензия, когда я высмеиваю наши уроки. – Крайне важно знать, кто есть кто в нашем мире. В будущем мы, возможно, будем представлены ко двору и повстречаем всех этих людей. И только подумай, как это ужасно, если мы не будем знать, как к ним правильно обращаться и кто были их родители. Ты опозоришь тетушку, и ее обвинят в том, что она пренебрегла нашим обучением.

Гортензия на два года старше меня. И тем не менее это не дает ей права обращаться со мной, как с ребенком.

– Oui, maman [4], – с притворным почтением произнесла я, но тут же пожалела о своей выходке, увидев, что Гортензия поморщилась: вот уже год прошел со дня смерти нашей мамы.

Мы сидим в тетушкиной библиотеке, изучаем «родословные» из «Генеалогической истории». На улице, за плотной стеной деревьев, ярко светит солнышко, а мы должны сидеть в доме. Я называю сестре имя, которое, надеюсь, окажется ей не по зубам:

– Принц Конти.

– Принц Конти, титул основан в 1597 году и возрожден в 1629. Нынешний принц, Луи Франсуа де Бурбон, родился в 1717 году. Как и ты, Марианна! Унаследовал титул отца в 1727.

– Жена?

– Мари… нет, Луиза Диана Орлеанская, мадемуазель де Шартрез.

– Дети?

– Детей нет, он только в этом году женился!

– Другие титулы?

– Граф д’Але, граф де Бомон-сюр-Уаз и Пезена, а также герцог Мерод.

– Неправильно! – победоносно восклицаю я, сверившись со страницей в книге. – Герцог де Меркёр, а не Мерод.

– Ты права, герцог де Меркёр, – хмурится Гортензия. – Меркёр: титул уходит корнями в герцогское сословие пэров в 1569.

– Все верно, – вздыхаю я.

Гортензия слишком хорошо в этом разбирается.

От Гортензии де Майи-Нель
Особняк Мазарини, Париж
5 марта 1731 года

Дорогая Луиза!

Спасибо за твое письмо и баночку фигового варенья. Одна из служанок слегла с такой высокой температурой, что я большую часть варенья отдала ей, чтобы хоть как-то утешить. Но когда бедняжка умерла, тетушка запретила доедать нам то, что осталось.

Спасибо за новости о твоей удивительной жизни в Версале. Как же я рада, что вы с супругом вновь можете быть вместе, и молюсь, чтобы вскоре Бог благословил вас рождением сына.

Тетушка Мазарини говорит, что Версаль – рассадник греха и что следует быть очень внимательным, дабы устоять перед искушением. Каждый вечер я молюсь за твою душу и прошу Господа указать тебе правильный путь. Тут, по крайней мере, за нами присматривает тетушка, и мы прислушиваемся к ее советам, потому что она очень мудра и очень добра.

Она нам как мать, заботится о нас. Когда она в Париже, мы видимся каждый день, время от времени даже обедаем вместе. Прислуживающие здесь дамы очень добры. Мы многому учимся, много больше, чем на Набережной Театинцев, хотя я вовсе не хочу обидеть нашу любимую Зелию.

Марианна шлет тебе свою любовь и этот платок, который мы вышили специально для тебя. Тетушка настаивает на том, чтобы мы больше занимались шитьем, и это правильно, поскольку мы весьма неумело обращались с иголкой, когда приехали к ней, и она была очень огорчена этим. Теперь мы много часов проводим за шитьем. Надеюсь, платочек тебе понравится; пожалуйста, прости за пятнышки крови рядом с анютиными глазками – в этом месте Марианна уколола свой палец. Она все еще учится, хотя мне шитье дается легко – взгляни на лепестки цветов, какие они красивые. Тетушка всегда хвалит мои умелые пальчики.

Люблю и обнимаю тебя и твоего супруга,

Гортензия


Луиза

Версаль
1731 год

Наконец-то я начинаю привыкать к обстановке, обретать почву под ногами в буквальном смысле слова – по крайней мере я больше не заваливаюсь, когда делаю реверанс. При дворе все должны носить высоченные каблуки, и сперва я ходила пошатываясь, но теперь умею перемещаться плавно, излучая уверенность.

В Версале все красиво. Раньше я думала, что спальня моей матери, украшенная золотыми панелями, – верх роскоши, но теперь понимаю, что ее покои – это ничто. Среди всей этой роскоши королева ведет очень простую жизнь. Она крайне набожна и любит читать Библию и длинные религиозные трактаты, которые ей приносит духовник. У королевы в услужении пятнадцать фрейлин: surintendante – старшая фрейлина, dame datour – камер-фрейлина, ведающая одеянием королевы; dame dhonneur – придворная дама и двенадцать фрейлин. Дамы помоложе – всего несколько фрейлин были моими ровесницами, включая Жилетт и очень красивую принцессу де Монтобан, – полагали, что жизнь при дворе невыносимо скучна, но я не понимала, как здесь может быть скучно. Старшей фрейлиной была грозная мадемуазель де Клермон, внучка предыдущего короля, холодная, угрюмая женщина. Ее супруг однажды сгинул на охоте, так его и не нашли! Жилетт говорит мне, что при дворе жалели, что сгинула не она, а ее несчастный супруг.

Тетушка Мазарини тоже одна из фрейлин. Ненавистная свекровь отошла от дел за пару месяцев до моего приезда в Версаль, и ее место заняла тетушка. Она заботится о двух моих младших сестрах, Гортензии и Марианне, и, явившись ко двору, тут же сообщила, что будет приглядывать и за мной. Она велела мне быть избирательной в отношении друзей и предупредила, что среди дам есть несколько очень плохих, с точки зрения морали и примера для подражания. Она называет их «подстилками», потому что кто только на них не лежал. Тетушка принадлежит к группке тех, кого называют благочестивыми матронами. Эти дамы любят осуждать тех, кто, по их мнению, недостаточно набожен.

Королева не очень хорошо говорит по-французски, и у нее очень заметен акцент даже после пяти лет, проведенных во Франции. Она любящая мать и каждый день видит своих детей – трех маленьких принцесс и двух принцев: нашего любимого дофина и маленького герцога Анжуйского, еще младенца.

Большую часть дня мы проводим в личных покоях королевы: шьем, читаем вслух или слушаем, как королева играет на арфе. А еще занимаемся французским, чтобы расширить ее словарный запас.

– Блёклый, – предлагает слово очаровательная принцесса де Монтобан, совсем еще юная. Обычно королева ее раздражает, хотя она умело маскирует это за ясными глазками и улыбкой с ямочками. – Попробуйте сказать «блёклый». Это означает тусклый, неинтересный.

Хотя я почти год живу при дворе, меня по-прежнему поражает то, что придворные позволяют себе выказывать неуважение королеве. Королю – никогда! Но королеве… Она часто является мишенью их едких замечаний и насмешек.

– Блёклый, – повторяет королева, произнося это слово как «блэклый». – Очень хорошее слово, давайте я составлю с ним предложение.

Она задумывается, обводит взглядом окружающих дам – все ей улыбаются в ответ. Я улыбаюсь искренне: мне нравится королева, и я терпеть не могу, что многие так лицемерны по отношению к ней. Она ненадолго задумывается, и слышно, как тикают часы на камине. Монтобан в ожидании округляет глаза, так что кажется, будто они вот-вот вылезут из орбит. Наконец королева произносит:

– Неинтересная пьеса была блэклой.

Мы все киваем в знак восхищения и одобрения.

– Или, – произносит графиня де Рюпельмонд, ерзая в кресле и поправляя ажурное кружево, которое прикрывает ее огромную грудь от непристойных взглядов, – можно использовать это слово, когда описываешь людей и даже время дня. – В Версале я слышала множество шокирующих историй о ее совместных с моей матушкой похождениях и считаю, что она ничуть не изменилась в лучшую сторону с тех времен, как я знала ее в Париже. – Например, «этот день очень блёклый».

– Ja, ja [5], сегодняшний день очень блёклый, – радостно повторяет королева. – Ja, ja. Это карошее слово.

Вечера мы обычно проводили, слушая концерты, смотря пьесы или за игрой в карты. Когда идет речь об игре в карты, это звучит очень заманчиво, даже где-то греховно, но когда играет королева, это занятие становится бесспорно блёклым. Молодые дамы превосходят самих себя, чтобы придумать отговорку и избежать компании королевы. Но даже если им и приходится остаться, королева очень быстро устает, и тогда они вольны заниматься всем, чем только заблагорассудится, подобно стайке пташек с пестрым оперением, которые порхают, где им хочется.

Несмотря на простоту манер и непримечательную внешность королевы, король смотрит только на свою супругу. Сам же король очень красив – высок, отлично сложен и, поговаривают, обладает недюжинной силой. У него чистое лицо и запоминающиеся темные глаза, словно черные бархатные озера. Он любит охоту и собак, у него изящные манеры, он неизменно учтив – окружающие считают, что он самый воспитанный человек при дворе. Мне кажется, что все придворные дамы влюблены в короля. Но если кто-то в его присутствии сделает комплимент какой-нибудь даме, он тут же добавляет, что никто не сравнится красотой с королевой. И хотя это не совсем соответствует действительности – королева симпатичная, но красавицей ее не назовешь, – никто с ним не спорит, потому что он – король.

Он посещает королеву каждый день, и несмотря на то, что некоторые дамы бесстыдно ловят его взгляд – Рупельмонд только на прошлой неделе выпороли за то, что, когда король прибыл, неожиданно исчезла новая и модная кружевная косынка королевы, – король лишь учтиво беседует с нами, сосредоточив все свое внимание исключительно на супруге. Это так романтично! Когда я вижу их вместе, думаю о своем муже, Луи-Александре, и ощущаю внутри горечь и пустоту.

Сегодня праздник девы-мученицы, Цецилии Римской, на улице дождливо и холодно. Мы собрались в королевских покоях, чтобы почитать Священное Писание и поразмышлять над деяниями Цецилии Римской и ее муками. Признаюсь, книги навевают на меня скуку. Даже Библия. Мыслями я где-то далеко и не успеваю остановиться, прежде чем ловлю себя на том, что пристально разглядываю королеву. Представьте себе, каково жить в Польше! И Швеции! Должно быть, ужасно! Она стареет, ей почти тридцать, а король на целых семь лет ее моложе. Мы с ним ровесники – между нами лишь два месяца разницы. Я слышала, как придворные смеялись, что королева похожа на увядающие цветы, тоже блекнущие и умирающие. А еще они утверждают, что она подрывает престиж Франции, являясь их королевой. Многие в Версале такие же неприятные, как и речи, которые они произносят.

– Мадам де Майи, дорогая, кюда вы смотрите?

Голос королевы тут же выводит меня из задумчивости.

Я заливаюсь румянцем. Очень неприлично пялиться на людей, в особенности на саму королеву.

– Ох, никуда, мадам, никуда. Я просто размышляла об этом абзаце, который прочла.

– Очень карашо, карашо, когда думаешь о том, что читаешь. Прочтите и нам, чтобы мы все могли поразмышлять. – Слово «поразмышлять» она выучила не далее как вчера.

В Ее Величестве нет лицемерия и фальши – она слишком добра. Моя приятельница Жилетт, крайне безнравственная и независимая, говорит, что я не должна подражать королеве, иначе мне не стать в Версале своей. Я склоняю голову, выбираю абзац из открытой книги.

– «Направляет кротких к правде, и научает кротких путям Своим».[6]

Королева одобрительно кивает:

– Очень карашо, карашо.

Жилетт трясет мелкая дрожь, она кашляет. Я вижу, что она смеется. Жилетт уверяет, что король уже начал посматривать на сторону, но я знаю, что она любит преувеличивать и делает все, чтобы возник скандал.

– Как это справедливо, как справедливо, – продолжает королева, улыбаясь мне. – Вы согласны, мадам де Буффлер?

Герцогиня де Буффлер, дородная дама в годах, которая относится к королеве скорее как к непокорному чаду, чем к царствующей особе, улыбается в знак согласия и читает нотацию о молодости и смирении. Буффлер – близкая приятельница тетушки Мазарини и почти такая же неприятная; она любит говорить, что в любом возрасте человек может заслужить неодобрение.

Дождь барабанит по стеклу, и я от холода поджимаю пальцы ног, пытаясь сосредоточиться на книге и не разочаровать королеву. Но нет! Как могут слова, такие невинные каждое по себе, соединившись вместе, быть настолько скучны?

Неожиданно в коридоре происходит какое-то оживление. Мы все прислушиваемся в надежде, что это король, – где бы он ни появлялся, вокруг него всегда суета, словно природа сама исполняет серенады.

Так и есть.

– Мадам, – кланяется он королеве, целуя ей руку.

У королевы желтоватый цвет лица, поэтому румянец не заметен, но она начинает неловко ерзать и радостно улыбается. Мы встаем и делаем реверанс. Король отвечает нам поклоном, но продолжает беседовать исключительно с королевой. Поговаривают, что он очень стеснителен. Почти всю свою жизнь король живет на виду у всех – он унаследовал титул в пятилетнем возрасте – и поэтому иногда держится холодно с посторонними и теми, кого плохо знает.

Короля сопровождает кардинал Флёри, его премьер-министр и бесценный советчик. Флёри уже дряхлый старик, который не носит парика. Его считают замечательным человеком, но в его присутствии, когда он смотрит на меня своими водянистыми голубыми глазами, мне всегда становится неловко. Флёри расчетлив и хитер. И хотя королю уже за двадцать, Его Величество продолжает практически во всем полагаться на Флёри. Даже помогает ему мастурбировать, как я подслушала однажды графиню де Рюпельмонд. Я была просто ошеломлена. Как можно подобное говорить о короле! Я уверена, что он хороший король, но, вероятно, еще многому учится. Должно быть, сложно знать все о том, как управлять страной.

– Мадам д’Антен, – произносит Флёри, склоняясь к ручке Жилетт, пока король беседует с королевой.

Жилетт откидывает голову и смеется.

– Наверное, вы сегодня утром виделись с моим супругом? – спрашивает она.

Флёри с улыбкой замечает, что «уступает ее ручку, но только на время». Боюсь, я не понимаю и половины того, что здесь говорят, хотя мы все общаемся на одном языке. Когда Флёри подходит ко мне, я делаю глубокий реверанс и держу руки сцепленными перед собой, как будто вот-вот собираюсь запеть. Не хочу, чтобы его дряблые губы касались моей руки, – как будто сама смерть тебя целует. Я вздрагиваю.

– Вам холодно, мадам? – удивляется Флёри.

Я виновато качаю головой.

– Как ваш супруг?

Жилетт хихикает.

Здесь царят удивительно свободные нравы, мало кто остается верен своим супругам. Или хотя бы сохраняет с ними теплые отношения. У большинства есть любовники, иногда даже несколько любовников одновременно. Кое-кто из придворных дам имеет дурную славу распутниц, хотя сама королева очень добродетельна. Наверное, для нее при дворе выбор не богат.

Тут все обо всех сплетничают. Когда я приехала в Версаль, тут же узнала, что всем давно и прекрасно известно, что моя матушка и одноглазый герцог де Бурбон были любовниками. Герцог часто навещал нас в Париже – мама всегда уверяла, что он заехал на чай, и я, бывало, дивилась, почему этот мужчина любит чай, ведь он даже не англичанин. Мне также пришлось столкнуться с еще более нелицеприятной правдой об отце, которую услышала от самого дерзкого слуги дома. И даже если бы я захотела узнать, где мой супруг проводит ночи – уж точно не в моих покоях, – мне нужно было просто спросить первого встречного, они-то уж точно знают. Ответ таков – спасибо Жилетт и остальным придворным дамам, – в доме мадемуазель Боде в городе. Мадемуазель Боде – дочь кузнеца. Кузнеца! Еще хуже, чем буржуа. Только представьте себе.

Жилетт уверяет, что мой супруг хотел жениться на своей любовнице – жениться на дочери кузнеца, во имя всего святого, – но король или Флёри запретили ему. Поэтому наш брак и случился так неожиданно.

– Я верю, что с моим супругом все прекрасно, – сухо отвечаю я Флёри. Он тянется к моей руке, пальцы его такие же мягкие, как изъеденные червями каштаны.

– Какая невинность, – отвечает он, и, хотя все здесь предпочитают скрывать истинный смысл слов под несколькими слоями лжи, я чувствую, что сейчас он говорит искренне. – Такой и оставайтесь, дорогая. Такой и оставайтесь.


Полина

Монастырь Порт-Рояль
1732 год

Наша тетушка Мазарини терпеть меня не может и ни от кого это не скрывает. Она никогда не преминет пройтись по моей слишком темной коже или кустистым бровям, а однажды даже сказала веселым голосом, чтобы казалось, будто она шутит, что мама, должно быть, переспала с венгром, – так ужасно я выгляжу.

И хотя критиковать взрослых не разрешается – и уж тем более вслух, – я готова ответить ей тем же, поскольку наша неприязнь взаимна. Я считаю ее злобной старухой, у которой под напускной набожностью скрывается черное сердце. Однажды, когда она приезжала в Париж к маме, нас с Луизой привели из классной комнаты вниз, чтобы мы поздоровались с тетушкой и спели ей песню. Пока мы пели, тетушка рассматривала нас, как повар курицу. Мы держали руки сцепленными перед собой, как и подобает, когда поешь (этому нас научила наша глупая гувернантка Зелия), и мне нестерпимо захотелось чихнуть. Я и чихнула, но, к сожалению, не очень аккуратно. И так уж случилось, что прямо передо мной стояла тетушка, рассматривая мое левое ухо.

Должна признаться, что отчасти поступила так намеренно – в конце концов, я могла бы отвернуться, – но было весело. Тетушке стало настолько противно, что с тех пор она и не смотрела в мою сторону.

Поэтому я обрадовалась, что меня отослали с Дианой в монастырь, а не в тетушкин дом. Конечно, я горевала от постигшей нас потери, но матушка никогда не питала к нам слишком сильных материнских чувств, да и видели мы ее нечасто. Я радовалась уже тому, что меня не заперли в душном теткином доме с Гортензией и Марианной, и верила, что наконец-то смогу получить образование.

Зелия, наша гувернантка с Набережной Театинцев, была полнейшей бездарностью. Она была нашей дальней родственницей – седьмая вода на киселе. В порыве так редко проявляемого милосердия мама взяла ее в дом, но мне кажется, что образованна Зелия не больше, чем полевая мышь. И я вообще сомневаюсь, что она когда-то посещала Сен-Сир, как любила повторять Зелия. Во время наших уроков она крутила глобус и рассказывала нам истории о далеких странах. Я уверена, что она все это выдумала, – откуда ей вообще знать об Индии и Квебеке? Когда я обвинила ее во лжи, Зелия стала возражать и говорить, что самое важное в истории – умение увлечь, даже если сама суть повествования сомнительна.

Я думала, что в монастыре наконец-то чему-то научусь. Да уж… А ведь я и правда рассчитывала получить здесь образование! И теперь у меня такое чувство, будто меня обманули. Иногда у меня гудит голова от разочарования и ярости, словно в ней живет сотня пчел.

Каждое утро по три часа мы должны изучать религиозные книги или запоминать жития непонятных святых. Какая бессмыслица! Какая мне разница, что римская дева с диковинным именем делала более тысячи лет назад? Все дни мы проводим за шитьем, которого здесь целые горы. Обычно я с презрением относилась к Зелии, но ее уроки, по крайней мере, были светскими, и мне кажется, что шить она даже не умела.

Остальные послушницы намного моложе нас с Дианой, потому что мне уже двадцать, а Диане – восемнадцать. Семьи отсылают сюда девочек на содержание до самого замужества; никто не ожидает от обучения никакого качества. Все они без исключения глупые маленькие девочки, которые подскакивают при виде крыс, орут во время грозы и целыми часами плачут, когда находят на носу новую веснушку. Я называю их каплями, потому что они такие же скучные, как капли воды. Маленькие капельки озабочены только своим будущим замужеством, поэтому, узнав, что я даже еще не обручена, они завопили от удивления. Если еще одна капелька скажет, что будет молиться за мужа для меня, я закричу.

Дни тянутся томительной чередой. Когда я заявила, что прочла уже жития всех святых и вышила наволочки на все подушки, которые могут когда-либо понадобиться в молельне, мне позволили помочь сестре Клодин в библиотеке монастыря. Мы работаем над составлением каталога предположительно двух тысяч книг, которыми забиты полки вдоль стен. Кто-то, возможно, думает, что это увлекательное занятие, но я готова возразить и поклясться на Святой Библии, что все две тысячи томов невероятно скучны. «Дортский синод»? «Папские буллы ХVII века» в переплете? «Об обряде экзорцизма и определенных молитвах»? Впрочем, название последней книги хотя бы звучит интригующе.

В монастыре живут не только послушницы, есть еще вдовы и женщины, которые ищут убежища от своих мужей и от мира в целом. Они очень приветливы, в отличие от одной старухи со скрипучим голосом, которая отказывается разговаривать со мной и Дианой из-за давней, но все еще живой в памяти зависти к нашей давно умершей бабушке. По всей видимости, моя бабушка пользовалась такой же дурной славой, как и матушка, и даже поговаривают, что она переспала с двумя гвардейцами из швейцарской гвардии. Одновременно! Эта злопыхающая древняя старуха уверяет меня, что кровь – не водица и яблоко от яблоньки недалеко падает. Я фыркаю и отвечаю, что как по мне, то лучше, чтобы в моих венах текла кровь распутниц, чем иметь такие узловатые вены с «голубой кровью», как у нее.

Но в общем и целом дамы здесь довольно милы, и я предпочитаю обедать с ними, а не с «капельками». Иногда по вечерам мы играем в карты или обсуждаем книги, в основном романы и фарсы, которые я приношу им. Одна из них даже стала мне приятельницей. Некая мадам де Дрей, которая удалилась от мирской суеты после смерти мужа. Тот был всего лишь мировым судьей, поэтому при иных условиях мы никогда бы не стали подругами, но я вижу в ней очень открытую и веселую душу. В ней нет ни грамма фальши, она терпеть не может набожность, особенно поддельную, почти так же сильно, как и я сама. А еще она довольно откровенна в рассказах о супружеской жизни, о которой я до настоящего времени и понятия не имела. Честно говоря, узнавать мужские тайны – это очень увлекательно.

Монастырь не огражден от остального мира; на самом деле его ограда скорее похожа на решетку, которая отделяет исповедальни, и живущие здесь дамы вольны принимать гостей, от которых узнают сплетни из Версаля. Моя тупая сестра Луиза сейчас при дворе, она – придворная фрейлина. Я очень ей завидую. Очень-очень. Я тоже должна быть в Версале, встречаться с интересными людьми, жить полной жизнью. Когда я забрасываю вопросами дам постарше о жизни при дворе, они описывают концерты и пьесы, рассказывают, как за карточными столами выигрывались и проигрывались целые состояния, делятся интригами, подробностями скандалов и сплетнями о сильных мира сего. Как несправедливо, что этой недостойной малышке Луизе удалось выскочить замуж и быть представленной ко двору, и только потому, что она на два года старше меня! Мне уже двадцать, и никто даже не собирается выдавать меня замуж.

Как же я хочу быть там, в Версале, подальше от этого склепа и монотонной жизни! Но, чтобы оказаться в Версале, нужно иметь мужа и деньги. Всем известно, что наш отец просадил то немногое, что осталось от нашего наследства, и теперь приданое каждой из нас составляет всего 7500 ливров. Следовательно, мы бедны… бедны, как церковные мыши. Ну, не совсем как мыши, конечно, но мы бедны по сравнению с остальными людьми нашего круга.

Без денег у нас все еще есть шансы выйти замуж, но тут может помочь красота. «Уродина» – крепкое словцо, убийственное по отношению к женщине, но себя я уродиной не считаю. Да, я очень высокая, цвет кожи у меня темнее, и я не такая бледная, как Луиза, но ведь для этого и существует пудра. У меня красивые зеленые глаза – настоящие изумруды, – и мне нравятся мои густые брови. Мне кажется, это моя изюминка.

Теперь мои надежды на будущее связаны с Луизой. Она должна вытащить нас с Дианой из этого монастыря и помочь нам выйти замуж. Больше рассчитывать не на кого. Я терпеть не могу сочинять письма, но я стала часто писать Луизе, открыто демонстрируя ей свою любовь и привязанность. Я пишу сестре, как сильно по ней скучаю, и она, слишком наивная по натуре, скорее всего, верит этому. Я пишу ей, что молюсь о том, что однажды мы будем вместе (в Версале), что она должна найти способ и подыскать нам с Дианой мужей.

Я очень прямолинейна и пишу без экивоков – кому интересно, что вчера на ужин подавали угрей? Или что у мадам де Фелингонж все сильнее болит спина? Я прошу ее пригласить меня ко двору и найти мне супруга. Потом я в очередной раз напоминаю ей, что она должна пригласить меня ко двору и найти мне супруга. Или присмотреть мне местечко при дворе, пусть даже придется прислуживать какой-то скучной старой герцогине. Плевать. Я просто хочу вырваться отсюда. Но от Луизы я получаю только приводящие в ярость сладкие письма, в которых она игнорирует мои просьбы и советует полагаться на Господа, потому что только Ему одному ведомо, где мой будущий супруг.

Теперь моя смешливая сестричка Диана уже не смеется так часто, как раньше. Она пристрастилась молиться по пять часов в день и даже встает к заутрене. Она заявляет, что неистово любит Иисуса, матушку настоятельницу и одну из монахинь по имени сестра Доминик.

– Диана, мне кажется, что тебе следует остановиться на сестре Доминик, потому что под своим апостольником она точно намного красивее матушки настоятельницы. Несмотря на свои оспины. И, скорее всего, красивее Иисуса, – шучу я, пытаясь ее развеселить.

– Сестра, моя любовь к Иисусу и всем остальным нераздельна, – отвечает Диана одновременно высокомерно и спокойно. – И я уже раз двадцать просила не называть меня Дианой – теперь меня зовут Аделаида. Диана – языческое имя. Не пристало носить его женщине со строгими религиозными убеждениями. Ты ведь знаешь, что оно мне не нравится. Зачем же ты постоянно пытаешься разозлить меня?

– Прости, Аделаида.

Дамы постарше уверяют меня, что чрезмерная набожность – это всего лишь период, через который проходят все девочки. То же самое наблюдается, когда все хотят выйти замуж за герцога или весь день играть с котятами. Некоторые из дам мягко интересуются, а что плохого в том, что Диана, бедная маленькая хохотунья (так они ее называют), обретет свое счастье в стенах монастыря? Только не здесь! Конечно, 7500 ливров приданого не откроют двери Порт-Рояля, но она может жить в другом месте.

Благо иметь родственников в церкви, с этим не поспоришь, но у нас уже по всей Франции есть тетушки в аббатствах. Я хочу, чтобы моя сестричка-хохотунья стала такой, какой она была прежде. Я прошу об этом Господа и, моля его о благосклонности к Диане, также напоминаю ему, что хочу отправиться в Версаль и найти мужа. Я хочу начать жить по-настоящему.

От Полины де Майи-Нель
Монастырь Порт-Рояль
20 марта 1732 года

Луиза!

Надеюсь, ты счастлива и в добром здравии. В отличие от меня. Мне совершенно не нравится жить в монастыре, я хочу уехать. Хочу выйти замуж. Надеюсь, ты сможешь найти для меня мужа. Пожалуйста, попроси тетушку Мазарини и всех, кого можешь, чтобы поспособствовали моему замужеству.

А еще я хочу навестить тебя при дворе. Мне кажется, ты не должна забывать свой сестринский долг и просто обязана пригласить меня в гости. Помнишь мудрую Зелию, которая всегда говорила, что сестринская любовь – превыше всего? Пожалуйста, не забывай меня.

Я очень по тебе скучаю, думаю о тебе денно и нощно, иногда даже плачу от тоски. Диана тоже плачет. Я бы очень хотела увидеть тебя вновь. Пригласи меня в Версаль.

Благодарю тебя за новости о платье герцогини д’Антен. Представляю себе нижнюю розовую атласную юбку, расшитую белыми цветами, – изумительно! Как бы мне хотелось самой посмотреть на это платье! Если ты пригласишь меня в Версаль, я могла бы увидеть его собственными глазами и пришла бы в еще большее восхищение.

Диана благодарит тебя за кружевные ленты. Она пришила их к обшлагам своего монашеского одеяния, но монашки в воскресенье заставили ее оторвать их. Она передает тебе свою любовь и жалеет, что сама не может написать тебе. Ее за палец ужалила пчела, и пока она не в состоянии держать перо.

Крепко-крепко, по-сестрински тебя обнимаю,

Полина


Луиза

Версаль
1732 год

Мода в Версале была потрясающей. Шелковые и атласные платья, зимой – бархат, меха и парча, летом – тончайший муслин, кружева и банты, ленты и цветы. А еще перья, драгоценности, бубенцы и даже маленькие чучела птичек – всем этим декорировали платья самых разных оттенков солнца и луны. Если дама слишком часто надевает одно и то же платье, приятельницы тут же напомнят ей, что она не в провинции, а некоторые даже начнут уверять, что у них портится зрение, оттого что перед глазами слишком часто мелькает один и тот же наряд. А еще жалуются, что от темных цветов у них нестерпимо болит голова: зачем носить коричневый, если можно надеть розовый?

Наиболее дерзкие дамы, присаживаясь, вытягивают ноги вперед, так что из-под платьев и нижних юбок видны красивые атласные туфельки, расшитые жемчугом и украшенные изящными пряжками. Есть и такие, которые отваживаются демонстрировать умопомрачительные белые чулки. До меня дошли слухи, что графиня де Рупельмонд носит украшенные драгоценными камнями подвязки, которые стоят больше, чем пара лошадей.

У меня довольно много платьев, но по большей части они безнадежно просты в сравнении с изысканными нарядами других дам. Все должно быть красивым, однако за красоту нужно платить, пусть и не сразу – портнихи щедро раздают кредиты. Но в любом случае заплатить по счетам придется. Я, будучи фрейлиной королевы, получаю пособие, и это всего лишь восемь тысяч ливров в год, а некоторые дамы (да и джентльмены тоже, поскольку они должны одеваться так же роскошно, как и дамы) тратят пять тысяч ливров за один-единственный наряд. Как же я завидую своей подружке Жилетт, герцогине д’Антен! Ее супруг – один из самых богатых людей при дворе, и я ни разу не видела, чтобы она дважды надевала одно и то же платье. Ни разу! Даже перелицованным!

Я быстро поняла, что у моего мужа довольно туго с деньгами. Я как могу выкручиваюсь со своим старым гардеробом и стала настоящим докой в том, как сделать рюши и пришить банты, чтобы платья выглядели как новые. И оригинальными. Потому что, несмотря на то, что все должны строго придерживаться этикета, каждый хочет, чтобы его заметили. Жилетт недавно восхитилась моим простым зеленым платьем, корсаж которого, суживающийся книзу, расшит маленькими гвоздиками. Обычно Жилетт в разговорах только лицемерит или сплетничает, но в этот раз она сделала комплимент моей элегантности и творческому подходу. И мне показалось, что она говорила искренне.

А еще Жилетт постоянно убеждает меня забыть Луи-Александра. У самой Жилетт есть любовник, как и у множества здешних дам, но я остаюсь непреклонна – буду хранить верность своему супругу. Я должна быть в ответе перед Богом за свои грехи. И, кроме того, у меня пока нет детей.

– Но если ты хочешь повеселиться и не слишком предавать супруга, – говорит Жилетт легкомысленным тоном, – есть способы.

– И где же здесь веселье? – смеется мадемуазель де Шаролэ. – Не говори глупости, Жилетт.

Мадемуазель де Шаролэ – сестра королевской суперинтендантки, мадемуазель де Клермон, но, в отличие от сестры, она чрезвычайна красива. Она еще не замужем, но заводит любовников, когда пожелает, и время от времени исчезает на месяц-два, жалуясь на «боль в животе». На мой взгляд, когда ты внучка короля, то вольна делать все, что заблагорассудится.

– Я удивлена, мадемуазель, что вас приходится учить этим способам, – добродушно подтрунивает Жилетт.

– Ой, пожалуйста, не стоит меня обижать. – Шаролэ и многие другие дамы выставляют свою распущенность напоказ, словно ожерелье. – Скажем так, я уже давным-давно прошла этот этап, – продолжает она. – Очень-очень давно. И теперь я не удовлетворюсь, пока… можем мы сравнить это с рукой, затянутой в перчатку?

– Фу! Нужно начать с малого, – смеется Жилетт и пожимает мое плечо затянутой в кремовую перчатку рукой. – Легкий флирт для малышки Луизы стал бы отличным первым шагом.

– По лестнице с множеством перекладин, – с усмешкой договаривает Шаролэ. – Ох! Какое же наслаждение тебя ожидает наверху.

Я пытаюсь не залиться румянцем. Легкий флирт наверняка очень приятен и, разумеется, возможен, если вокруг тебя тысяча галантных джентльменов, но я боюсь, что если шагну на эту тропинку, то в конечном счете стану походить на Жилетт, Шаролэ и всех остальных «подстилок». И, несмотря на то, что иногда трудно найти Господа среди множества скульптур греческих и римских богов, которыми уставлены все покои дворца, я должна помнить, что Он видит нас везде, даже в Версале.

Но если тебя окружает порок, то все, что изначально шокирует, быстро становится нормой.

* * *

Май – самый изумительный месяц при дворе; в комнатах вновь становится тепло, светит солнышко, а в саду вишни и липы сбрасывают на землю цвет, словно укрывают снегом. Как-то погожим днем королева приказала вынести на улицу мольберты и краски, чтобы мы могли провести день, занимаясь живописью.

– Мы должны вдохновиться, – заявляет королева. «Вдохновляться» – слово, которое она учила вчера.

– Мадам, – отвечает принцесса де Монтобан елейным голосом, скрывая свой сарказм, – не устаю изумляться вашей памяти.

Мадемуазель де Клермон, занимающая весомое положение при дворе благодаря своему родству с королевскими особами, пристально смотрит на Монтобан, которая в ответ лишь невинно улыбается.

Мы располагаемся на траве в Северном цветнике, в окружении живой изгороди из аккуратно подстриженных розовых кустов.

– Даже не приближайтесь ко мне с этим, – шипит тетушка Мазарини, когда один бедолага лакей подходит к ней с палитрой красок. – Только не тогда, когда я в своем коричневом атласном платье. Цветная грязь – вот что такое краски! Не приближайтесь ко мне!

И тут же она переходит на беспечный тон и бочком подходит к королеве.

– Мадам, зачем мне рисовать самой, если я могу любоваться вашим великолепным творением? С моей стороны разумнее будет восхищаться вашей работой и учиться у такой талантливой художницы, как вы.

Королева едва заметно улыбается и устраивается у своего мольберта, стоящего перед маленьким розовым кустом. Теперь я верю, что королева может отличить неприкрытую лесть, как и то, что для нее слишком утомительно выражать несогласие комплиментам, которые ей отпускают. Я вижу, как на ее устах застыла усмешка. В последнее время королева в приподнятом настроении: она недавно родила еще одну малютку-доченьку и пока наслаждается свободными нарядами после беременности.

Некоторые из нас взяли мольберты и холсты. Мне нравится рисовать; рисовать легче, чем читать. И какое чудо – запечатлевать красоту природы! Настоящие цветы увядают и умирают, а нарисованные живут вечно. Мое любимое занятие – смешивать цвета; в такой ясный день я ищу идеальный оттенок розового, нежный и едва уловимый, чтобы ухватить саму суть маленькой розочки, которую я выбрала себе в качестве объекта. Ах, если бы я могла заказать себе платье такого же цвета! Но я уже в этом году заказала себе два новых платья, а еще только май. Если я не буду экономить, мой супруг-скряга опять будет злиться на меня из-за денег. Я отмахиваюсь от этих неприятных мыслей и начинаю рисовать.

Принцесса де Монтобан одинаково ловко управляется с кистью и отпускает саркастические замечания. Я ее немного побаиваюсь; несколько месяцев после моего появления при дворе она щедро расточала мне комплименты по поводу того, как изящно я пью кофе. Немного погодя Жилетт отвела меня в сторонку и сказала, что я все делаю неправильно: никто и никогда… ни в коем случае не должен тремя пальцами прикасаться к чашке.

Вскоре искусное изображение ярко-розовой розы кисти Монтобан удостоилось всеобщих комплиментов, хотя, разумеется, все вокруг должны больше восхвалять куст, написанный королевой. За изгородью возникает группа джентльменов. С большинством я знакома, но только шапочно, как, впрочем, со всеми в Версале. Мужчины выразили восхищение работой королевы и прекрасной розой кисти Монтобан. Потом они обратили свое внимание на холст Жилетт. Последняя изобразила свою розу в очень странной манере, сосредоточившись только на распустившемся бутоне и изобразив его скорее овальным, нежели круглым.

– Посмотрим, посмотрим, какой необычный цветок вы нарисовали, мадам д’Антен! Чрезвычайно красивая! Как вы называете такую розу?

– Это «мохнатка», – заявляет один из мужчин.

– Нет, мне кажется, что это самая ароматная из всех роз, по-латыни это значит «cuntus mirabilus» – «облагороженное чудо»? – отвечает другой.

Я хихикаю помимо воли. Какая непристойная беседа!

– Я слышал, что у нее такие нежные лепестки, что их можно даже есть, хотя они имеют несколько пикантный вкус, чем-то похожий на рыбу, – продолжает первый говорящий.

– Ну что за ребячество! – шипит герцогиня де Буффлер, отворачиваясь всем своим дородным телом.

Они с тетушкой Мазарини загораживают королеву от этих пустых разговоров. Один из мужчин отделяется от группы и приближается к моему мольберту. Он очень красив, одет в изысканный сюртук кремового цвета, расшитый фиалками. Я хорошо знаю его жену, приятную женщину, которая всегда носит ленту на шее; поговаривают, будто некоторые мужчины даже лишались чувств, когда им доводилось видеть родимое пятно, которое она скрывает под этой лентой.

– Красота, – негромко произносит он, глядя на меня, а не на мое полотно.

Я заливаюсь румянцем.

– Что вы, сир! Я всего лишь любитель.

– Может быть, с точки зрения техники – да, но цвет очень приятный. Какой совершенный оттенок розового. Но настоящее произведение искусства стоит прямо передо мной.

Он подходит ближе еще на шаг, я смотрю ему в глаза, и тут происходит невероятное: окружающий мир и все, что рядом со мной, меркнут – королева, придворные, кусты и цветы и мазня Жилетт. Даже солнце, трава и жаркий день неожиданно исчезают – остаемся только он и я, одни в целом мире.

Я думаю: «Вот это и есть любовь».

И только закат солнца развеивает чары и возвращает нас к действительности. Когда наконец этот мужчина отходит от меня, он низко кланяется и задерживается над моей рукой.

– Вы окажете мне честь и подарите свою великолепную розу, мадам?

Я краснею.

Он указывает на незаконченную картину.

– Ах да! Разумеется… только… она не закончена.

– Она уже само совершенство, – отвечает он и на прощанье смотрит мне в глаза.

Он уходит с остальными джентльменами, а я продолжаю смотреть ему вслед, пока компания не исчезает из виду. Подскакивает Жилетт и щиплет меня за руку.

– Ого, наша малышка Луиза завела воздыхателя! – слишком громко восклицает она.

– Что за чепуха! – отвечаю я. – Тише, он просто галантный кавалер.

– Просто галантный кавалер с самым красивым личиком после Юпитера! – вмешивается принцесса де Монтобан, тыкая в меня кистью, с которой капает светло-вишневая краска.

– Учитывая это отвратительное пятно на шее его жены, окрутить его будет пара пустяков, я уверена, – добавляет Жилетт. – Ох, моя малышка Луиза, ты уже начинаешь потихоньку осваиваться. Я горжусь тобой.

Я помимо воли начинаю хихикать, опьяненная случившимся. Вижу суетливо спешащую ко мне тетушку Мазарини и понимаю, что грядет нотация.

– Отнесите это в мои покои, – велю я слуге, указывая на картину, а потом мы с Жилетт ускоряем шаг и направляемся к террасе, всю дорогу заливаясь смехом.

* * *

Зовут его Филожен.

Пюизё – его фамилия, но я называю его по имени – Филожен. Какое имя! Я могу повторять его часами. Филожен! Филожен! Филожен! Как он красив! Ему тридцать. В самом расцвете сил. Наверное, он самый красивый мужчина, которого мне доводилось встречать. Осмелюсь ли я сказать, что он красивее самого короля? Будет ли это воспринято как измена? Но мне кажется, что это правда. У него огромные глаза, изящный нос и удивительно белые зубы, а прямо под ухом – большая родинка, которую я называю «мушкой». Он всегда изысканно одет, его любимый цвет – голубой, как у меня! Рядом с ним мой супруг кажется деревенским стряпчим.

Я искренне верю, что он само совершенство. Филожен, конечно же, не Луи-Александр.

Филожен, Филожен, Филожен…

В придачу к тому, что он самый красивый мужчина при дворе, он еще умен и очарователен. Его высоко ценят король и министры, по делам двора он не раз бывал за границей. Он даже жил одно время в Швеции, в холодной стране, населенной протестантами. И Филожен уверяет, что они не настолько ужасны, как кому-то представляется.

Сначала я сопротивляюсь и настаиваю на том, что хочу сохранить верность супругу, но мои приятельницы и слушать не хотят. Они уверяют меня, что Филожен – самый красивый мужчина при дворе и что он сгорает от любви ко мне, а потом вновь напоминают о моем муже и дочери кузнеца.

Я чувствую, что начинаю колебаться. Признаться, по своей природе я человек не очень стойкий, да и Версаль явно изменил меня. Причем довольно быстро. И… есть же грехи и пострашнее?

Остальные дамы подтрунивают надо мной, желают знать, как развивается мой роман, спрашивают, почему я так и не уступила Пюизё, хотя уже настал июль. Я даже не удивляюсь, откуда все всё знают: тут не внове скандалы, они подобны распустившимся по весне бутонам, а подпитывают их сплетни.

Однажды покрасневший как рак лакей приносит в салон, где мы сидим с Ее Величеством, лестницу.

– Лестница, как вы приказывали, мадам де Майи.

Присутствующие дамы заливаются смехом, но вместо того, чтобы зардеться и растеряться, как я поступила бы, когда только была представлена ко двору, я спокойно отвечаю:

– Нет, можете уносить. Мне лестница не нужна. – И через секунду добавляю: – Может быть, через неделю-другую.

Жилетт с Монтобан ликуют, а глаза тетушки чуть ли не вылезают из орбит. Королева смущенно улыбается, смеется, хотя сути шутки она не понимает.

Клермон сердито пронизывает нас ледяным взглядом, а потом мягко поясняет королеве:

– Мадам де Майи решила усугубить свое положение, мадам. – «Усугублять» – слово, которые мы выучили вчера.

Я откидываюсь на спинку кресла, чувствуя себя истинной versailloise – обитательницей Версаля. И мне кажется, что мои приятельницы правы: наверное, следует иначе взглянуть на ситуацию. Моя решимость испаряется, как роса на солнце.

На следующий день я первый раз целую Филожена, а потом всю ночь провожу в часовне, замаливая свой грех.

Жилетт пристально меня рассматривает:

– Ты где вчера была? За ужином нам тебя не хватало.

– Ох, немного нездоровилось. – Я неопределенно указываю на живот.

Жилетт окидывает меня подозрительным взглядом:

– А не по той ли это причине?

– О боже, нет! – Я заливаюсь румянцем.

Ох, если бы! Как было бы чудесно родить ребенка не от моего мужа-грубияна… а от Филожена. Мы до сих пор время от времени делим с Луи-Александром ложе, поэтому, если я забеременею, ребенок может оказаться и от него. Кроме того, всем известно, что самое главное – родить ребенка, а кто отец – неважно.

Подобные мысли мгновенно перечеркнули все мои ночные молитвы!

Филожен страстный и пылкий, он ищет любую возможность побыть рядом со мной. Вскоре мы уже не только целуемся в темноте, но проводим вместе каждую свободную минутку, спрятавшись в лабиринтах и высоких живых изгородях сада.

Стоит пригожий августовский денек, дует теплый ветерок, светит солнышко. Мы медленно спускаемся по огромной, вымощенной камнями лестнице к оранжерее, и на каждой из ста ступеней Филожен останавливает меня и рассказывает, за что он меня любит.

– Тридцать третья ступенька: ваши карие глаза с вкраплением зеленого просто очаровывают! Тридцать четвертая ступенька: вы едва заметно зеваете, когда вам становится скучно. Тридцать пятая ступенька: этот выбившийся завиток волос… – и тут, невзирая на мой протест, он высвобождает от шпилек один локон, – так сияет на солнце.

С каждым днем хранить верность супругу становится все сложнее. Впервые я хочу мужчину, и это не Луи-Александр. Я знаю, что с Филоженом все будет иначе. Совершенно по-другому.

– Подумайте о своих сестрах, – шипит тетушка. – Подумайте о Гортензии и Марианне.

Я уже начинаю привыкать к мысли, что с тетушкой лучше не встречаться. В Версале затеряться легко. Я забочусь о том, чтобы мои недели прислуживать королеве не совпадали с тем временем, когда при ней тетушка. Но, несмотря на все мои усилия, наши графики иногда совпадают.

Не обращая на нее внимания, я складываю салфетку – мы готовим стол к королевскому ужину. Салфетки из тяжелого желтого шелка, вышитые красными виноградными гроздьями с зелеными листьями. Какая чудесная ткань, а ее пустили на салфетки. Как бы мне хотелось сшить из нее платье! А сколько ткани понадобится на жакет? Двух салфеток было бы достаточно на корсаж, может быть, к моему белому платью…

– Не смейте меня игнорировать, – опять шипит тетушка.

Я делаю вид, что не услышала ее.

– Я поклялась вашей матушке, когда та лежала на смертном одре, что защищу вас от этого зла.

– А я считала, что смерть матушки была неожиданной. Вы были в Париже, когда это случилось, а она – в Версале. И, кроме того, мама никогда не нуждалась в подобном покровительстве для себя. – Я застыла, избегая смотреть ей в глаза. Неужели это любовь делает меня такой смелой?

– Какая дерзость! – выдыхает тетушка, и я понимаю, что нажила себе врага. Но мне наплевать.

На следующий день я впервые приглашаю Филожена в свои покои.

Я отпускаю слуг, мы остаемся в спальне одни. Он неспешно целует меня, а мне хочется растаять в его объятиях. Быть воском для его пламени. Руки у него теплые и мягкие, под стать его движениям, и так не похожи на грубые лапы моего супруга. Той ночью Филожен раскрывает для меня наслаждения, о которых я много слышала, но сама никогда не испытывала. Которые теперь нахлынули на меня, как сон.

Ох!

Почему мой супруг не Филожен, а Луи-Александр?

От Полины де Майи-Нель
Монастырь Порт-Рояль
20 февраля 1733 года

Дорогая Луиза!

Я давно не получала от тебя весточки. Может быть, твое письмо где-то затерялось? Надеюсь, ты в добром здравии. В монастыре ужасно скучно. Мне почти двадцать один, и я не хочу, чтобы меня окружали одни малыши. Как бы мне хотелось, чтобы ты пригласила меня погостить в Версаль.

Благодарю за новости о таланте королевы к живописи. Как бы мне хотелось самой посмотреть на ее картины! И на твои тоже! Уверена, что ты красиво рисуешь; у тебя всегда был талант, хотя специально нас рисовать не учили.

Диана больше не хочет уходить в монашки, она тоже мечтает выйти замуж. Она жива-здорова, но вчера перевернула себе на руку утренний кофе и обожглась, поэтому писать не может. Она просит передать тебе от нее привет. Она любит тебя, но не так сильно, как я. Ты помнишь, как в детстве я помогала тебе кормить всех животных из Ноева ковчега, когда ты устраивала для них небольшую пирушку? Полагаю, ты знаешь, что я люблю тебя больше всех.

Спасибо тебе, с нетерпением жду следующего письма, а больше всего жду, когда же ты пригласишь меня погостить при дворе.

Полина
От Марианны де Майи-Нель
Особняк Мазарини, Париж
13 июня 1733 года

Дорогая Диана!

Привет тебе от тетушки Мазарини. К сожалению, тетушка Мазарини запретила тебе нанести нам визит на следующей неделе; на первом этаже начались ремонтные работы, и она сказала, что пыль губительно повлияет на твое здоровье. Не уверена, что это правда, но если тетушка Мазарини решила, то так тому и быть. Знаю, она не очень-то жалует Полину, и я предупредила, что ты приедешь одна, но она все равно ответила, что визит невозможен.

Надеюсь, ты не скучаешь в монастыре и Полина к тебе благосклонна. Не позволяй ей себя тиранить, как она поступала в детской. Жизнь здесь невыносимо скучна. Как бы мне хотелось, чтобы мы вернулись на Набережную Театинцев! Сколько свободы у нас там было! Свободы!

Ты знаешь, что стало с нашим Ноевым ковчегом? Я подумала, что Гортензия взяла его с собой, но она не может отыскать его. Разумеется, мы уже взрослые для таких игрушек, но мне кажется, что было бы неплохо вновь в них поиграть. Помнишь кошек, которых ты любила больше всего? А я любила тигров.

Когда будешь посылать следующее письмо, старайся писать разборчивее. Последнее твое письмо я понять не смогла – на том месте, где речь шла о курице, было огромное пятно. Или речь шла о девице?

С любовью,
Марианна
От Луизы де Майи
Версальский дворец
3 июля 1733 года

Дорогие Полина и Диана!

Полина, спасибо за твои письма, а тебе, Диана, спасибо за то, что передаешь приветы. Я в добром здравии, надеюсь, вы тоже. В прошлом месяце у меня немного болел зуб, но сейчас чувствую себя лучше.

Простите, что не писала, но жизнь здесь очень насыщенна. Солнце – чудесное! Просто чудесное. Я так счастлива! Я имею в виду, потому что лето. К сожалению, я не могу пригласить вас ко двору; к несчастью, мои покои слишком маленькие и я не могу вас в них разместить.

Могу черкнуть вам лишь пару строк; я должна готовиться к вечеру – к концерту в Мраморном дворе. Вчера герцогиня д’Антен решилась надеть платье с рукавами выше локтя; она клянется, что оборки обгорели из-за свечи. Никто не стал особо сетовать на это. И всем очень интересно посмотреть, что же она наденет сегодня вечером! Я вам сообщу.

С любовью,
Луиза


Диана

Монастырь Порт-Рояль, Париж
1733 год

Я люблю читать письма Луизы. Как изысканно звучит слово «Версаль»! Луиза рассказывает мне, что и когда она надевает, кто в какой день был одет моднее всех. Полина уверяет, что писать о подобных вещах – только чернила переводить. Ей хочется знать новости о мужчинах, войне, интригах, а не о скандальном платье герцогини д’Антен с оранжевыми розами или дорожной шляпке принцессы Монтобан с цветами.

Луиза пишет регулярно, но мне хотелось бы, чтобы она писала чаще. Наша гувернантка Зелия всегда говорила, что если кто-то хочет что-то получить, сам должен отдавать. Следовательно, я тоже должна писать ей чаще. У меня хромает правописание. Почему слова пишутся не так, как произносятся? И я ненавижу писать: мои пальцы слишком быстро устают, а буквы по мере написания становятся все меньше и меньше, словно они такие же сонные, как и моя бедная рука, так что кажется, будто чернила повсюду. Прачка в монастыре уверяет, что я самая неаккуратная девочка, с которой, к несчастью, ей довелось иметь дело. Хорошо, что наши дневные платья коричневого цвета и кляксы от чернил не так заметны.

Наверное, если бы я лучше умела писать письма, я бы писала и младшим сестрам, Гортензии и Марианне. Я по ним скучаю. Несмотря на то, что они не слишком далеко, тетушка Мазарини недолюбливает Полину, поэтому нам не разрешают навещать их.

В монастыре мрачно, уроки – сплошная скука. К тому же нам редко позволяют гулять, петь или танцевать. Я люблю танцевать, хотя нас никто этому толком не учил. Учитель танцев приходил пару раз на Набережную Театинцев, но потом его застали с одной из служанок… за танцами, но взрослыми. После этого он больше к нам не являлся. Полина уверяла, что танцы – это глупость, Гортензия не уставала повторять, что танцы – занятие греховное. Но иногда Луиза садилась за старую арфу и мы с Марианной танцевали. Будучи с самого детства высокой (высокой, как амазонка, так уверяла Зелия, хотя я припомнить не могу, кто такие амазонки), я все крутила и крутила Марианну, которая была совсем крошкой. Однажды я ее отпустила и она упала на стул, а тот задел стол, и со стола упал глобус. Гул был неимоверный! «Гул» – интересное слово, оно мне нравится.

Я скучаю по дому. Скучаю по сестрам. Мне кажется, что я даже скучаю по отцу. И конечно, по нашей любимой мамочке, которой уже нет с нами.

Я часто задаюсь вопросом, что делает в Версале моя сестра Луиза. Я знаю, что она фрейлина королевы, поэтому должна прислуживать Ее Величеству, но временами, обычно во время службы или уроков, я гадаю, чем она занимается в эту конкретную минуту.

Если это утро, то, наверное, она молится в той же часовне, что король и королева? Говорят, наша королева очень набожна. Я тоже очень набожна, хотя, возможно, и не настолько, как раньше. Надеюсь, Господь не злится на меня за то, что я больше не хочу быть монашкой, но, по-моему, у Него уже достаточно монахинь – только в этом монастыре их тридцать восемь! Я уверена, что часовня в Версале просто огромная. Если во дворце повсюду зеркала и свечи, значит ли это, что в часовне тоже повсюду зеркала? Тогда почему я молюсь в часовне Порт-Рояля среди побеленных стен и скучных картин на религиозные сюжеты? Эти холсты настолько старые и темные, что похожи на куски задубевшей от солнца и ветра кожи.

По вечерам, скорее всего, Луиза ужинает за огромным столом или резвится на устроенном в саду пикнике. Говорят, что нигде нет садов роскошнее, чем в Версале. Уверена, что и еда в Версале великолепна. Интересно, а Луиза может выбирать то, что ей хочется есть? Кормят в монастыре не очень, а в трапезной настолько холодно, что мы дрожим даже летом. Самый хороший день – это воскресенье, когда подают жареного цыпленка, а самый худший – пятница, потому что я не очень люблю рыбу и угрей. Только если в пироге.

После обеда, когда мы должны читать катехизис, Луиза, наверное, беседует с королевой или помогает ей одеться для важного события. Должно быть, наряды у королевы просто изумительные! Намного изысканнее, чем мое коричневое платье, даже с пришитым на него кружевом, которое прислала Луиза. Хотя я слышала, что королева не слишком заботится о моде. Но я уверена, что она в любом случае одевается очень хорошо.

А по вечерам, когда мы играем в карты с пансионерками или готовимся ко сну, я представляю себе, как Луиза танцует на пышном балу в самом огромном зале, который только можно вообразить, намного большем любой комнаты в монастыре, намного большем, чем трапезная.

Насколько у нас разные жизни!


Луиза

Версаль
1733 год

После более трех лет моего пребывания в Версале я не думаю о том, как присесть в реверансе перед кардиналом Флёри. В течение многих месяцев после того, как меня впервые представили ко двору, я боялась: а вдруг упаду? А вдруг моя нога подвернется на каблуке, поскольку туфли всегда слишком тесные и малы по размеру, а платья такие тяжелые? Но теперь я делаю грациозный реверанс, как мадемуазель де Шаролэ, которая при дворе считается самой элегантной дамой.

Кардинал Флёри выглядит удивительно здоровым для такого пожилого человека. Он все еще заставляет меня нервничать – ох уж этот его пронизывающий взгляд и елейная улыбка. Я верю ему даже меньше, чем большинству придворных, несмотря на то, что он пользуется безграничным доверием короля.

– Мадам, вы, как всегда, очаровательны, – отвечает он на мое приветствие.

Рядом с Флёри сидит мадемуазель де Шаролэ. Я гадаю, зачем они пригласили меня сюда, в покои де Шаролэ. Наверное, хотят, чтобы я шпионила за королевой, как уже просили меня ранее.

– Видимо, вы задаетесь вопросом, зачем мы вас сюда пригласили.

Я киваю. Я не сажусь, поскольку я всего лишь графиня, а мадемуазель де Шаролэ – принцесса крови, и никто не имеет права садиться перед ее высочеством, пока не получит приглашение. Но Шаролэ грациозно машет мне, я вновь приседаю в знак благодарности, а потом устраиваюсь на обитом зеленым бархатом диване с позолоченной спинкой в виде раковины. Я отвлеченно думаю, что цвет дивана напоминает цвет яблока. Идеальный оттенок. Я раньше никогда не была в личных покоях Шаролэ, и теперь вижу, что это настоящая роскошь семи оттенков зеленого. Я удивляюсь, что мебель здесь не лавандового цвета, – принцесса обожает этот оттенок и носит только его. Но я насчитала вокруг нас двенадцать ваз с лилиями, от которых исходит слишком сильный удушливый запах. Сама Шаролэ предпочитает особые духи с ароматом фиалки, которые специально изготавливают для нее, и отказывается даже разговаривать с теми дамами, которые решаются использовать такой же запах.

– У нас к вам деликатный разговор. – Флёри кашляет, и я с удивлением понимаю, что этот великий человек, самый доверенный советник короля, нервничает.

Шаролэ чересчур широко улыбается и подается вперед.

– Моя дорогая Луиза, – начинает она издалека, слегка сюсюкая. – Луиза, вы такая восхитительная. Такая красавица. Само благородство. Элегантность.

Я улыбаюсь, смущенно благодарю ее. Мало кто может тягаться красотой с Шаролэ, даже несмотря на ее возраст. Она замечает на моем лице сомнение и заверяет, что ни о чем непристойном они не намерены меня просить. Флёри смеется и качает головой.

– Вовсе нет. Вовсе нет. Ваша служба королеве высоко ценится и благосклонно принимается.

– Моя верность королеве абсолютна и…

Шаролэ поднимает изящную ручку, унизанную кольцами, и перья, которыми отделаны рукава ее платья, трепещут.

– Ради блага самой королевы, равно как и короля, мы долго и тяжело думали, как исправить разрыв между нашими величествами.

Разрыв? Какой разрыв? Король, конечно же, уже не так предан королеве, как раньше, и королева все реже видит его в своей постели, но… разрыв?

– Я…

И вновь трепетание перьев и эта широкая, слегка натянутая улыбка:

– Пожалуйста, Луиза, дорогая, позвольте мне продолжить.

Мне в общем-то нравится Шаролэ за ее ум и чувство юмора, но сегодня она заставляет меня нервничать. Она продолжает:

– Могу я говорить откровенно?

Флёри кивает, как будто дает знак.

– Король больше не испытывает к королеве тех чувств, которые испытывал ранее. Это вполне естественно, вы же понимаете? Она намного старше его и… намного проще. Я не хочу никого обидеть, но она не самый яркий бриллиант в ожерелье.

– И не самого большого ума, – с усмешкой добавляет Флёри.

– Нет, разумеется, просто нужно обладать недюжинным умом, чтобы быть отличным собеседником, – поспешно добавляет Шаролэ, бросая встревоженный взгляд на кардинала.

Тот подхватывает фразу:

– Вопрос лишь времени, когда король охладеет к… семейному ложу. И очень важно, чтобы, охладев, он не зашел слишком далеко.

«Флёри говорит о короле как о ребенке», – думаю я, наблюдая за тем, как эти двое разыгрывают передо мной спектакль. После трех лет, проведенных в Версале, я уже научилась читать между строк и догадываться о том, что было недосказано. Полезное умение, но для меня неестественное, поскольку я предпочитаю честный разговор притворству. Но сейчас я понятия не имею, чего от меня хотят. А они явно чего-то хотят.

– Луиза, мы говорим о том, что король точно заведет любовницу.

– Любовницу? О нет, король слишком верен… – говорю я, но осекаюсь на полуслове.

Действительно, все при дворе гадают о том, когда же король заведет любовницу и кто ею станет. Жилетт допытывалась у меня, каковы ее шансы. Она уповает на то, чтобы король влюбился в нее, ведь она обладательница прекрасных длинных темных волос, тогда как королева светловолосая. Жилетт хочет оставить волосы распущенными настолько, насколько это позволяют приличия, и не припудривать их вечером, объяснив, что ее парикмахер захворал.

– Нет, Луиза, – говорит Шаролэ с намеком на нетерпение. – Дни, когда он все еще хранит верность, быстро угасают. А он молодой мужчина, ему всего двадцать три года, как, впрочем, и вам. Он не может вести жизнь монаха.

– Король заведет любовницу, – повторяет Флёри. – Но кто будет эта любовница… Вот это дело первостепенной важности. Даже государственной важности.

Оба улыбаются, пристально вглядываясь мне в лицо. В прошлом году вернувшийся из Индии в полном здравии маркиз де Больё постоянно развлекал двор историями о заклинателях змей. И эти двое, казалось, хотели загипнотизировать меня словами, как заклинатель змей – музыкой.

– Это настолько важно, драгоценная Луиза, чтобы любовница короля была женщиной, хорошо нам знакомой. Которой можно было бы доверять. Разумеется, из хорошей семьи, из древнего рода, но при этом человеком, принимающим близко к сердцу интересы короля. Человеком, который не жаден и не амбициозен. От кого не будет никаких осложнений.

Музыка замолкает, и неожиданно до меня доходит смысл этой аудиенции.

– Вы хотите, чтобы я помогла вам найти любовницу королю? – догадываюсь я, переводя взгляд с одного на вторую.

Флёри смотрит на Шаролэ, которая кривится в недовольной гримаске, как будто говоря: «Ну, я же вас предупреждала». Затем вновь поворачивается ко мне с ослепительной улыбкой:

– Вы очень проницательны, дорогая Луиза. Как всегда. В некотором роде вы правы – нам действительно нужна ваша помощь. А кто может быть лучшим помощником, чем человек, на чью помощь мы рассчитываем больше всего?

Я не уверена, что понимаю, о чем речь. В Версале в подобных ситуациях лучше всего сохранять молчание.

В разговор вмешивается Флёри:

– Мне кажется, что нужно говорить прямо. Объяснить все просто и ясно. Луиза, мы полагаем, что вы должны стать любовницей короля. Ради короля, ради Франции.

– Только представьте себе, Луиза, какой это шанс – стать королевской любовницей. – Шаролэ едва не облизывает губы, но в последнюю минуту удерживается от этого. Губы ее напомажены кармином и уже потрескались. – Вы могли бы стать новой Агнес Сорель или Дианой де Пуатье.

Я в недоумении смотрю на них. Флёри поднимает брови и продолжает:

– Вижу, правду говорят о вашем воспитании. Попробуем такое сравнение, моя дорогая: вы могли бы стать новой мадам де Монтеспан или мадам де Ментенон.

Он говорит о самых известных любовницах покойного короля. Разумеется, этих дам я знаю. Атенаис де Монтеспан, прекрасная любовница юного короля, которую позже вытеснила из его сердца преданная маркиза де Ментенон, сердечный друг (и тайная супруга!) поздних лет его жизни. Я прекрасно знаю, сколь красивы и знамениты были эти женщины. И какую силу имели над самыми могущественными мужчинами. Мне кажется, я им не чета, но Шаролэ и Флёри – два самых влиятельных лица при дворе – полагают, что я достойна. Разумеется, это не может не льстить, но все же… королева. И Филожен.

– Пюизё! – взмахивает рукавами кардинал, как будто угадывает мои мысли. – Маркиз де Пюизё, тот, которого вы называете Филоженом, – никто. А мы предлагаем вам настоящего короля.

– Подумайте об этом, Луиза. Подумайте об этом перед сном. – Шаролэ похлопывает меня по руке, и легкое перышко щекочет мое запястье, как крошечный завиток соблазна.

Но, разумеется, той ночью я не могу заснуть.

* * *

На следующий день они навестили меня в моих апартаментах. Флёри ведет себя бесцеремонно, взывает к имени моего рода и возможности оказать Франции величайшую услугу.

– Ваши предки служили своим королям на поле боя, – говорит кардинал, – а теперь мы хотим, чтобы вы послужили королю на королевском ложе.

– Но почему я? – осмеливаюсь спросить. – При дворе есть дамы красивее и… опытнее меня.

Шаролэ тут же приводит причины:

– Луиза, вы красивы, чисты и добродетельны, по крайней мере для Версаля. Насколько я заметила, у вас нет стремления к политическим интригам, и все, кто вас знает, отмечают, что вы не любительница сплетен, хотя от них здесь никуда не денешься. Это ваша самая главная добродетель, благодаря которой мы убедились в том, что именно вы и есть та идеальная женщина, в которую мог бы влюбиться наш король. Мы долго раздумывали и…

Ах, они еще и долго раздумывали!

– Вы упоминаете мою добродетель, но то, что вы предлагаете, – безнравственно…

– А Пюизё? Это было… И есть… не настолько безнравственно? Вы отлично вжились в эту роль.

Неожиданно мне захотелось расплакаться.

– Да… возможно, я и согрешила, но король – нет. Я буду прелюбодейкой, которая увела его у жены. Королева будет просто раздавлена.

– Нет, Луиза, – решительно возражает Шаролэ, встает и подходит ко мне. Кладет свою ладонь мне на руку.

Я смотрю на ее серые перчатки, изящно расшитые маленькими пурпурными цветочками, и думаю: «Вот бы и мне такие». Как бы мне хотелось, чтобы этого разговора не было! Как бы мне хотелось находиться где-то в другом месте. Честно, хотелось бы.

– Вы не должны так думать. Нельзя так думать. Потому что, если вы не согласитесь на это, согласится кто-то другой – тот, кто может навредить королеве. Вы же, будучи порядочным человеком, сделаете все, что в ваших силах, дабы неизбежное как можно меньше и мягче отразилось на королеве. Всем известно, как вы ей преданы.

Флёри кивает:

– Вот именно! Очень существенное замечание, мадемуазель. – А потом он начинает читать мне нотации о том, что лучшее, что я могу сделать для королевы, – стать любовницей короля.

Я никогда не была строптивицей. Всегда делаю то, о чем меня просят. Я слушалась родителей, теперь слушаюсь супруга, хотя ни любви, ни уважения к нему не испытываю. А сейчас я понимаю, что не могу отказать в просьбе этим величественным особам. Ощущаю, как вокруг меня смыкаются стены; платье становится слишком тесным, я вся вспотела, хотя в этот сентябрьский день во дворце прохладно. Я сбита с толку. Сама по себе мысль интригующая, и какая честь – быть любовницей короля! Но… я выкладываю свое последнее возражение, то, что ближе всего моему сердцу.

– Маркиз де Пюизё… – говорю я. Он опять уехал в Швецию, кишащую протестантами. – Мы любим друг друга и… Что будет с ним? – Возможно, если бы он был рядом, я оставалась бы непоколебима, но он в отъезде, а я здесь – оказалась в ловушке под действием чар.

Флёри, фыркнув, встает и заявляет, что он и так потратил слишком много времени на пустые уговоры, а государственные дела ждать не могут. Но он чует, что победа за ним, они оба видят, что я колеблюсь, как желе.

– Как уже вчера говорил кардинал, забудьте Пюизё. Представьте, что вас полюбит сам король, а вы будете любить его. Только представьте себе. – Шаролэ крепко сжимает мою руку, на этот раз она таки облизывает губы.

Изо всех сил отгоняя от себя греховные мысли, я помимо воли задаюсь вопросом: каково оказаться в объятиях короля? Каково чувствовать его поцелуи? Каково заниматься с ним любовью? Осчастливить короля Франции. О Филожен, Филожен, Филожен! Что мне делать? На следующий день я не могу смотреть на королеву, даже глаз на нее поднять не смею, а когда входит король, чтобы отдать супруге ежедневную дань уважения, я незаметно удаляюсь из покоев и прячусь в углу.

Не дожидаясь моего согласия, эти двое на следующей неделе приступают к реализации своего плана. В покоях Шаролэ ее парикмахер – заносчивый человек, который управляется со щипцами, как дирижер оркестра, – укладывает мне волосы, румянит щеки, а под глазами ставит две мушки – совсем как слезы. Я облачена в белое шелковое платье, декорированное гирляндами из глянцевых розочек персикового цвета.

Я очень нервничаю, но при этом испытываю странное возбуждение. Это же сам король! И было бы нечестно сказать, что мне не симпатичен король: все женщины при дворе в большей или меньшей мере влюблены в него. А некоторые влюблены по уши. Он так красив! И такой величественный! Многие уверяют, что Людовик XIV – самый выдающийся король Франции, но мне кажется, что наш Людовик не менее выдающийся. Я уверена, что однажды он станет самым лучшим королем Франции.

Шаролэ вытаскивает несколько розочек из моего платья – по ее словам, король любит простоту, а эти цветочки отвлекают от моего шарма – и усаживает меня на диван рядом с небольшим камином.

– Выпейте шампанского. – Она наливает большой бокал, и я с радостью принимаю его.

Флёри и слуга короля, Башелье, долговязый, сдержанный человек, кивают в знак одобрения. Значит, и Башелье участвует в этом «заговоре», хотя чему удивляться – он контролирует все, что окружает короля, и в этой своей молчаливой манере наводит ужас на меня.

Они уходят, но перед уходом Флёри кладет на мое плечо свою немощную, похожую на червя руку и желает мне удачи. А потом я оказываюсь одна, у камина, с бокалом шампанского и натянутыми нервами. Господи, что я делаю?

Дверь плавно открывается, входит король. Я впервые в комнате наедине с королем, но я должна помнить наставления Шаролэ: сегодня вечером он не король, он обычный мужчина.

– Мадам.

Он официально кланяется, мы смотрим друг на друга.

Мне следует встать? Но это неофициальная встреча… очень даже личная.

Король замирает у двери, я замираю, сидя на диване. У меня начинает дрожать подбородок, кажется, я вот-вот расплачусь. Что я делаю? Можно со страху умереть. Король вытягивает руку и начинает рассматривать свой ноготь. У меня дрожит рука с бокалом, я проливаю шампанское на юбку. Я мельком смотрю на короля, он напуган не меньше меня. Я заливаюсь слезами. Зачем я вообще согласилась на этот безумный план? Король подскакивает как ужаленный, потом поспешно кланяется и удаляется из комнаты.

Какое унижение! Я уеду из Версаля, вернусь в ненавистный деревенский дом супруга, куда угодно – только бы не оставаться здесь. Сбегу в Швецию, брошусь в объятия Филожена. Филожен… Я допиваю остатки шампанского и даю волю слезам. Какое унижение! Все было так… так… я даже описать не могу, как все было ужасно!

Вбегает Шаролэ.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – поспешно успокаивает она, вновь наполняя мой бокал шампанским. – Ой, вы пролили немного! Хватит плакать, а то и румяна потекут. Посмотрите! Одна из ваших мушек сдвинулась. – Она снимает мушку и бросает ее в огонь. – Достаточно и одной. Сейчас Башелье с Его Величеством. Он уговорит его вернуться. А я была уверена, что вы расплачетесь, – король никогда бы не оставил женщину в слезах.

У меня нет слов. Я хочу провалиться сквозь землю, быть подальше от этой комнаты, глубоко-глубоко под землей. Мне хочется умереть.

– Луиза, хватит плакать! – Шаролэ критически рассматривает меня. – Попробуйте успокоиться. Откиньтесь назад, как будто читаете книгу стихотворений.

Я повинуюсь, хлюпаю носом и чувствую, что наконец-то шампанское ударяет мне в голову. Шаролэ задирает мне юбку, смотрит на мои зеленые чулки и голубую подвязку.

– Вы не напудрились? Внизу?

В какой-то ужасный момент мне кажется, что она намерена нырнуть под платье и проверить.

– Нет, нет конечно. – Я заливаюсь краской стыда.

– Отлично. Король терпеть не может пудру. Нигде. Отлично. – Шаролэ снимает очередную розочку с моего корсета и прячет ее под подвязку. – Уж это точно привлечет его внимание.

Я едва не сгораю со стыда и смотрю в потолок. Что я делаю? Нет, серьезно, что я делаю?

– Лучшие ножки в Версале. Так о вас говорят.

Я этого не знала, но плакать прекращаю. Шаролэ легонько обмахивает мою щеку платком и заявляет, что мое пунцовое личико «очаровательно», сама невинность!

– Так и сидите. Он сейчас вернется.

Я остаюсь сидеть в неловкой позе и таращусь в потолок.

Король вновь входит в маленький салон и на сей раз направляется прямо к дивану. Берет меня за руку. Я еще никогда не была так близко к королю. И наедине. Я вздыхаю и другой рукой сжимаю подлокотник дивана. Мы отводим взгляды. Моя нога кажется голой и мерзнет, и я уверена, что он глаз не сводит с моей подвязки.

– Мадам, вы прекрасны, – произносит он своим удивительно глубоким голосом, и его унизанные перстнями руки скользят вверх и вниз по моей ноге.

Неожиданно весь мир меркнет и остаются только камин, король и я. И наши бьющиеся сердца, и его лицо у меня в коленях.

Сначала осторожно, потом увереннее я глажу его густые волосы, пахнущие бергамотом и тончайшей кожей. «Я прикасаюсь к королю», – думаю я в изумлении, когда руки его взбираются все выше, тянут за подвязку, обнажают мои ноги. Потом он вводит внутрь меня палец, перстень царапает нежную кожу. Я охаю, он тянется меня поцеловать. Я отдаюсь его мягким губам, закрываю глаза и забываю обо всем – и обо всех – за пределами этой комнаты.

– Мадам, вы прекрасны.

От Полины де Майи-Нель
Монастырь Порт-Рояль
20 января 1734 года

Луиза!

Надеюсь, ты жива-здорова. Мы давно уже не получали от тебя новостей, но я верю, что ты меня не забыла. Как же мне хочется услышать от тебя удивительные новости! Не мерзнут ли зимой руки маркизы де Виллар в ее новых перчатках из розовой кожи, подбитые соболем? А у тебя какие перчатки?

Мне бы хотелось, чтобы ты пригласила меня в Версаль. В монастыре такая скука, младшие школьницы постоянно жалеют меня, потому что мне почти двадцать два, а я еще не замужем и даже не обручена. Потом малышка Габриель де Муданкур, которой было только тринадцать, покинула монастырь, чтобы выйти замуж, но и года не прошло, как она умерла в родах. Поэтому на какое-то время меня жалеть перестали. Но я знаю, вскоре они примутся за старое.

В прошлом месяце отец хотел повидаться со мной, но ему дали от ворот поворот, потому что он был слишком пьян. По всей видимости, он был не один, а с какой-то актрисулькой! К сожалению, мне не довелось на нее и глазком взглянуть.

Не забывай, у нас с Дианой нет других родственников, которые могли бы о нас позаботиться, а теперь мы еще узнали, что Марианна, которой всего шестнадцать, обручена! Это настоящий скандал, когда младшая сестра выходит замуж раньше старших. Она выходит замуж, потому что ее интересы блюдет тетушка Мазарини. Ты же знаешь, что тетушка меня ненавидит и для меня ничего подобного не сделает.

Диана в добром здравии и передает тебе привет. На прошлой неделе она проколола себе руку, когда шила, и поэтому не может писать, но передает свои искрение приветы. Однако же она все равно любит тебя не так сильно, как люблю тебя я. Мне кажется, что я люблю тебя больше всех.

По-сестрински обнимаю,

Полина


Марианна

Париж и Бургундия
1734 год

Ну вот я и замужем.

На самом деле со вчерашнего дня. Маркиз де ля Турнель частенько наведывался к тетушке, она – добрая приятельница его матушки… была доброй приятельницей. Жан-Батист, или ЖБ, как я называю его, увлекся мной, а тетушка всячески поощряет его ухаживания. На самом деле ему намного больше нравилась Гортензия, которая выросла настоящей красавицей, но тетушка посоветовала меня, сказав, что я стану лучшей женой. Мне кажется, что тетушка подыскивает для Гортензии более выгодную партию, чем Турнель.

Наш брак называют «браком по любви», хотя я ЖБ не люблю. Но, по крайней мере, с ним мы знакомы, и он весьма приятный молодой человек. Он мой ровесник, ему шестнадцать лет – слишком мало для женитьбы. Обычно мужчины из не очень родовитых семейств не женятся в таком возрасте. Но ему рано пришлось повзрослеть, потому что его отец умер, когда ему было всего три года. Его мать – женщина жесткая и чересчур заносчивая. Она была против нашего брака с самого начала, уверяя, что мы оба слишком молоды, а на мое приданое не прокормишь и птичку. Они с тетушкой не на шутку повздорили и больше уже не приятельствуют, как бывало раньше.

ЖБ не особо прислушивается к матушке, поэтому решил, что нам следует сочетаться браком. Он не очень умен, но предан мне, и я должна заставить его поверить, что тоже питаю к нему нежные чувства. Но разве у меня есть выбор? Девушка должна выйти замуж, иначе она останется в монастыре. Поэтому я и вышла замуж за Жана-Батиста-Луи, маркиза де ля Турнеля, владельца кучи мелких поместий, главным образом в Бургундии.

Все было устроено в лучшем виде, и теперь тетушка никогда не преминет напомнить мне, какой это поразительный союз. На удивление, ее радует сама мысль о моем браке по любви. Она рассказала мне историю своего ужасного первого брака: ей было всего одиннадцать, когда родители обручили ее с советником покойного короля, Фелипьё. Он был не из старинного аристократического рода, а из новых, презираемых всеми служилых дворян: его отцу пожаловали дворянство лишь в 1678 году! Я узнала об этом из «Генеалогической истории королевской семьи и пэров».

Чего я действительно не знала, так это то, что моя тетушка выплакала все глаза, потому что вышла замуж за такого человека. Как забавно было представлять себе сердитую пожилую тетушку маленькой надутой девочкой. Когда ей исполнилось двенадцать, она послушала отца и мать и вышла за него замуж, но при этом предупредила своих родителей, что больше никогда не будет счастлива и никогда их не простит. Она не ошиблась ни в одном, ни в другом. К счастью, Фелипьё умер, и тогда она вышла за герцога де Мазарини, воплотив в жизнь свою мечту – стать герцогиней.

Теперь вот и я стала маркизой де ля Турнель. Желанный титул, хотя не такой древний, как у моего отца. Тем не менее я понимаю, что не стоит задирать нос. Став маркизой, я одновременно становлюсь и женщиной. Точнее, это произошло в четыре часа утра: свадебная церемония в парижском доме маркиза де ля Турнеля была затянутой и утомительной, и только под утро «охваченные страстью неразлучники» (на самом деле пылала от страсти только одна пташка, а вторая была скорее безразличной, но немного взволнованной и слегка пьяной) смогли сбежать. Через пять минут (много суеты и одна разорванная рубашка) все было закончено. Не уверена, что понимаю, к чему вся эта суета, но, вероятно, у меня будет время разобраться.

Как-то удивительно думать, что теперь есть кто-то, кроме тетушки и даже Зелии, кто может предъявить на меня права. Человек, который может влезть в мои тайные мысли – и даже мое тело – в любую секунду.

У ЖБ есть дом в Париже, но он часто в отъезде со своим полком, а при дворе ему места так и не нашлось. К сожалению, его матушка тоже живет в Париже, и я, естественно, не хочу жить с ней. В результате мне предложили пожить у тетушки, пока мой супруг в отъезде. Вот ужас!

«Я бы хотела жить в деревне, в его имении, в Бургундии», – заявила я, стараясь не выдать своих истинных чувств. Честно говоря, я охотнее переехала бы в Вену или Рим, в сотню других мест, но поскольку выбор у меня небольшой, мне придется поселиться в Бургундии. Где угодно, только не здесь.

«Кто по доброй воле переезжает в деревню? Покидает Париж? Уезжает в такую даль от Версаля?» – В голосе тетушки прозвучала неподдельная тревога.

Бургундия не слишком далеко от Парижа, но для тетушки все, что дальше двухчасовой езды в экипаже, все равно что за тридевять земель. Она тут же пришла к выводу, что мое решение – эксцентричная и шокирующая выходка.

«Эксцентричность подобает мужчинам, особенно богатым, – напомнила мне тетушка. – Но точно не приличествует даме! И явно не к лицу молодой супруге».

Я настояла на своем, и ЖБ меня поддержал. Именно в тот момент я в полной мере испытала торжество, оттого что смогла противостоять воле тетушки и приняла свое первое независимое решение, поступив, как взрослая замужняя женщина. Разумеется, с одобрения супруга.

Мне кажется, что я хорошо чувствую себя в новом амплуа. Оказывается, у меня есть всего одна задача – угодить мужу. Я отлично играю свою роль, и мне интересно наблюдать, как ЖБ с каждым днем все больше увлекается мною. Мое ангельское личико никак не соответствует моему внутреннему содержанию, но грех не воспользоваться таким оружием, как ямочки на розовых щечках и губки, нежные, как лепестки роз. ЖБ уверяет, что у меня удивительные глаза; при этом личико – как у ребенка, а глаза – как у мудрой, повидавшей жизнь женщины. Я намного умнее своего супруга, но в то же время прекрасно знаю, что мужчине не стоит перечить или давать повод убедиться в том, что я не такая дурочка, какой кажусь. От Зелии, откровенно говоря, было мало толку, но этот урок я усвоила на всю жизнь.

Мой новый дом приготовил мне несколько сюрпризов. Поскольку он располагается на берегу стремительной реки, то все мои дни здесь были наполнены успокаивающими звуками бегущей воды. Но настоящей благодатью этого дома и моей жизни стала библиотека. В ней я чувствую себя подобно умирающему от жажды, которого окунули в озеро.

– Милая моя, – ЖБ зовет меня в постель.

Я сижу на диване у камина, склонившись над книгой. В замке холодно, здесь даже холоднее, чем в Париже. Я пришла к выводу, что деревенский холод отличается от городского.

– Да, ЖБ!

– Не спишь?

– Нет, ты же видишь, что я сижу.

– А чем занята?

Неужели он не видит книгу?

– Читаю.

– Что читаешь? Подойди, покажи мне.

Он манит меня на кровать, я показываю ему книгу.

– Паскаль, «Письма из провинции». – Он с трудом читает название. – Никогда о нем не слышал.

Что мне на это ответить?

Мне кажется, что ЖБ никогда и в библиотеку-то не заходил. А библиотека здесь внушительная: целых три комнаты, до самого потолка набитых книгами, – огромная коллекция художественной литературы, философских трактатов, книг по географии и еще много всякого. Дед моего супруга, Николя-Франсуа, читал запоем и славился своим умом.

– Ну же… – протягивает ЖБ, забирая у меня книгу и швыряя ее на пол! – Не стоит тебе больше читать эти скучные книги.

– Это обещание? – спрашиваю я. – Или угроза? – Вот уж не думала, что должна спрашивать у него разрешения, чтобы взять из библиотеки книги.

– М-м-м… несомненно, обещание. Немного подвинься… вот так… м-м-м…

Привыкну ли я когда-нибудь к холодным рукам на моих интимных местах? Его утомительное лапанье кажется таким неправильным и неприятным, что мне уже наплевать, что мы муж и жена. Хотя иногда… если он двигается правильно, я урывками ощущаю намеки на то, что не могу описать словами: это все равно что, например, пытаться схватить облачко или ночную тень. Что-то, что я хочу поймать и притянуть к себе, хотя пока точно не знаю, что это. Думаю, в конце концов я это узнаю.

Кроме наблюдения за ЖБ и чтения книг, больше тут заняться нечем. Здесь, на краю света, в глубинке Бургундии, я поняла, как сильно скучаю по сестрам, за исключением, разумеется, Полины.

Я пишу Диане в монастырь, и время от времени она отвечает на мои письма, но я никогда не могу прочесть ее послания, почерк и орфография у нее ужасные. Гортензия исписывает кипы страниц, уверяет, что благодаря моей романтической истории теперь она молится о такой же любви и страсти, как в моем браке. Не хочу лишать ее иллюзий.

Время от времени я пишу Луизе. Хотя наша старшая сестра туповата, жизнь у нее увлекательнее, чем у всех нас. В своем последнем письме она намекнула, что завела любовника, но, как мне кажется, это всего лишь ее очередная девичья фантазия. Помню, как она годами грезила о своем отвратительном супруге. Фу, смешно! И тем не менее все это выглядит интригующе. Я гадаю, попадем ли мы когда-либо в Версаль. ЖБ уверяет, что в будущем мы обязательно устроимся при дворе. Луиза могла бы помочь, но она всегда была такой скромницей, что я представить себе не могу, как она может на кого-то повлиять ради нас.

Неужели я кану в небытие здесь, на краю света? Неужели вся любовь и слава достанутся Луизе, а мне придется довольствоваться ЖБ? Я утешаю себя только что найденной книгой «Басни Эзопа». Удивительно, но оказывается, что человеку есть чему поучиться у животных и насекомых, – на их примере поэт простыми словами открывает великие истины. Сейчас я ощущаю себя черепахой – время слишком медленно ползет. Слишком медленно. Может быть, однажды я стану зайцем?

От Луизы де Майи
Версальский дворец
4 августа 1734 года

Моя дорогая Марианна!

Прими, моя дорогая сестричка, поздравления с бракосочетанием! Я счастлива, что теперь ты стала женщиной и познала радости брака. Я слышала, что ты вышла замуж по любви, да еще и супруг оказался достойным! Я искренне рада за тебя. Как чудесно, что вы с супругом ровесники! Это просто идеальный брак!

Любовь – это самое удивительное чувство на земле. Я говорю о настоящей любви, разумеется, а не о детской влюбленности или увлеченности, которые мы принимаем за любовь. О настоящей любви. О той любви, которую находишь, когда встречаешь родственную душу и когда понимаешь, ради чего существует весь этот мир, ради чего живем все мы.

Именно такую любовь я наконец-то встретила, выйдя замуж, и надеюсь, что ты тоже найдешь ее в браке. Такое наслаждение, даже голова кружится. И такое счастье! Неужели всем дано такое счастье?

Ой, у меня немного путаются мысли! Это все потому, что я очень счастлива. За тебя, я имею в виду. Хотя я тоже счастлива. Мир – чудесен, и я влюблена!

Ты должна мне написать и рассказать о Бургундии. Ах, Бургундия! Как же это далеко! Я подслушала разговор тетушки Мазарини (она больше со мной не разговаривает), и она сказала, что боится, что не уследила за твоим воспитанием: мол, вырастила ребенка, который по собственной воле пожелал жить так далеко от Парижа, от королевского двора.

Уверена, что ты скучаешь по Гортензии и Парижу, но ты найдешь утешение – и не только его – в объятиях своего мужа.

Тысячу раз обнимаю и целую. Еще раз прими мои поздравления!

Луиза
От Полины де Майи-Нель
Монастырь Порт-Рояль, Париж
22 августа 1734 года

Марианна!

Поздравляю тебя и твоего супруга с бракосочетанием. Моя приятельница, мадам де Дрей, говорит, что крайне неожиданно, что младшая сестра выходит замуж раньше старшей. Тебе только шестнадцать, а мне уже двадцать два, а я все еще не замужем. И Диане уже двадцать. Неужели тетушка не предвидела подобного скандала?

Диана говорит, что мы должны чаще писать друг другу, ведь мы же сестры. Надеюсь, тебе нравится Бургундия. Уверена, что там не хуже, чем в доме тетушки Мазарини.

Полина
От Марианны де ля Турнель
Замок де ля Турнель, Бургундия
1 сентября 1734 года

Дорогая Гортензия!

Привет из Бургундии! Здесь все хорошо, хотя я должна признаться, что жизнь замужней женщины ничем от моей прежней жизни не отличается. В Париже я сидела взаперти в тетушкином доме, а сейчас я сижу в доме супруга. Ну, не то чтобы в четырех стенах, но здесь ходить некуда, поэтому разницы особой я не вижу.

Днем я не особенно скучаю; погода стоит прекрасная, а сады здесь огромные, по ним так приятно побродить. А какая тут стоит тишина! В доме имеется чудесная библиотека – в трех комнатах собраны, кажется, все написанные книги. Вот они-то и есть моя отдушина и моя страсть. Я только что прочла «Манон Леско». Ты слышала о такой книге? Попробуй найти экземпляр, очень тебе рекомендую, только пусть на глаза тетушке не попадается!

Больше писать не о чем. Мой супруг был со мной до минувшего месяца, но сейчас он уехал по долгу службы. Он в добром здравии, хотя постоянно кашлял. По его мнению, в кашле повинен легкий ветерок. Он говорит, что австрийцы настроены воинственно, и это его тревожит. А я ничуть не беспокоюсь, ведь Бургундия так далеко от Австрии.

Пожалуйста, дай знать, как живешь. Как Виктуар? Ощенилась? Скольких привела щенков? Один из садовников нашел олененка, и я стала о нем заботиться – он такой удивительный. К сожалению, он вырос довольно крупным, и повар пожаловался, что ему на зиму нужно запасти целый стог сена, чтобы прокормить. Оленя забили, оленина оказалась очень вкусной, но мне было немного грустно.

Я шлю тебе ящик сушеной айвы из местного сада. Вкус несколько резкий, но запах просто божественный.

С любовью,
Марианна


Луиза

Версаль и Рамбуйе
1734 год

Длинный орлиный нос. Божественные, глубоко посаженные глаза – можно ли употреблять слово «божественный», когда говоришь не о Всевышнем? Светло-карие, как анжуйские груши в конце лета. Длинные восхитительные волосы, по цвету схожие с медвежьей шкурой, на удивление мягкие.

Кожа у него очень светлая, немного в родинках, но это лишь придает ему мужественности. Ему нравится, когда я щекочу его и целую в шею сзади и когда, едва касаясь, провожу пальцами по груди и спине. Он называет мои пальчики крыльями голубки.

Сперва они были неуверенные и пугливые. Людовик никогда еще не изменял жене, и эта новая роль тяжким грузом легла ему на плечи. Много ночей мы с ним не спали, а обсуждали его опасения, которые я так же разделяла.

– Не хочу походить на своего прапрадеда… столько женщин. Народ Франции… называл его распутником. И за это не любил.

– Но, Людовик, любовь моя, вы же мужчина. И вы любите меня. Разве это неправильно? Не стоит думать, что скажут люди. Вы же король!

Он тяжело вздыхает:

– С этим, моя любовь, я не могу согласиться. Флёри всегда говорит, что любовь народа – один из самых главных ингредиентов в этом роковом вареве, которое называется «королевское правление». Последнего короля просто обожали в молодости, но к концу его правления народ от него устал. Он был известен не только как «король-солнце», но и как «король-грешник». Не хочу, чтобы меня таким считали. Не хочу.

– Но, дорогой, народ любит вас!

И это чистая правда, народ обожает своего нового короля; его воспринимают как спасителя, который приведет Францию к былому процветанию, утраченному из-за бесконечных войн и множества фавориток короля. Не знаю, как он этого добьется: Людовик обычный человек, даже, можно сказать, немного ленивый, но я уверена, что Флёри что-то придумает.

Людовик вновь вздыхает; он бывает и угрюмым, иногда по нескольку дней и даже недель пребывает в глубокой депрессии. В эти мгновения он хочет быть один, насколько король может оставаться в одиночестве, и я изо всех сил пытаюсь его утешить и вернуть назад, в мир.

– Королева не должна ничего узнать, – заявляет Людовик с большей горячностью, чем проявил к чему-либо за весь день. – Я умру от страха и стыда. Любимая, грех не то одеяние, которое легко носить.

Я беру его руки в свои и заклинаю вернуться в кровать. Мы в его личных покоях, которые находятся намного выше, чем его официальная спальня. Мы одни в этом теплом уютном коконе. Он отмахивается от моей руки и продолжает угрюмо смотреть на огонь.

– Грех, Луиза, это не одеяние, – наконец произносит он, обращаясь к темноте и к преследующим его демонам. – Нельзя просто облачиться в него, а потом снять и опять быть безупречным. Раз я согрешил… мы согрешили… то возврата к праведной жизни больше нет.

Внезапно я чувствую холод при мысли о том, что меня снимут, повесят на крючок и больше никогда не наденут.

– Но, любовь моя, покаяние…

Он отмахивается от моих возражений:

– Покаяние. Как я могу покаяться, если живу во грехе? Нельзя же каяться постоянно. – К счастью для нас обоих, Флёри поддерживает нашу любовь. В конце концов, Флёри настаивал на том, чтобы свести нас вместе, и, будучи человеком Божьим, равно как и ближайшим моим советником, он имеет на короля огромное влияние.

Я молчу, не зная, что сказать или сделать. Людовик поставлен в тупик; за изысканными манерами прячется достаточно сложная натура. Он очень скрытен, наверное, из-за своей удивительной судьбы: в два года он внезапно осиротел, когда его родители и старший брат умерли от кори в течение нескольких месяцев, один за другим; когда король все еще был в нежном пятилетнем возрасте, умер его прапрадед, Людовик ХIV. Его любимая гувернантка, герцогиня де Вентадур, стала ему матерью, но в семилетнем возрасте его жестоко с ней разлучили и бросили в мир мужчин; и с тех самых пор его отцом стал Флёри, поэтому Людовик не доверял никому, только кардиналу.

И он не хочет расстроить отца.

Я вспоминаю свою жизнь до Пюизё, до моего решения и желания быть верной и любимой в глазах Господа. Непорочной. Теперь кажется, что это было так давно, – просто фантазии маленькой девочки. Я не говорю, что больше не сожалею о своих грехах, и, конечно же, продолжаю посещать службу, но… от жизни не скроешься. Я думаю о своем супруге, Луи-Александре, и вздрагиваю. Разумеется, любовь и счастье не могут быть таким уж большим грехом! Наверняка Господь поймет. В камине падает полено, выводит Людовика из задумчивости. Он глубоко вздыхает. Мне больно видеть, как он страдает!

– Я лишь хочу, чтобы вы были счастливы.

– Я и так счастлив, Луиза, – серьезно отвечает он. – Но Он… там, наверху… рад ли Он за меня? Я не осмеливаюсь предположить. Я хочу, чтобы завтра ты помолилась за меня.

– Конечно же, любовь моя. Дорогой мой, иди в постель, скоро рассвет, я должна уйти. Иди сюда, пожалуйста. Хочу обнять тебя, утешить.

– Грешник, грешник, – бормочет он, взбираясь по ступенькам на кровать, и ложится рядом со мной.

К счастью, его плохое настроение быстро проходит, вскоре все сомнения рассеиваются. Идут месяцы, и мы познаем чистую, настоящую любовь. Я перестаю воспринимать его как короля. Теперь он просто Людовик, моя любовь. Любовь всей моей жизни. Как же я его обожаю! Жаль, что я не Мольер и не Расин, не могу писать, чтобы в полной мере выразить то, как я его люблю; единственное, что я могу сказать: он само совершенство. Само совершенство. От кончиков изящных пальцев с отполированными ногтями до самой макушки, от его восхитительных каштановых волос до маленьких волосков, которые растут только на большом пальце ноги, на остальных – нет. Я все в нем люблю.

И он любит меня. Называет «моя маленькая Бижу». Драгоценность. Разве это не божественно? И это ласковое обращение я не променяю ни на какие настоящие драгоценности в мире. Вот и хорошо, потому что у Людовика нет особых средств для покупки драгоценностей. Он не может быть щедр со мной, потому что наша любовь – строжайшая тайна, хотя Флёри время от времени передает мне немного денег. Но я стала любовницей Людовика не потому, что хочу иметь сотню платьев или десятки бриллиантов. Я его любовница, потому что сильно и искренне люблю его, и, даже будь он простым мойщиком посуды, я все равно любила бы его и мы бы спали на… кухне или где там спят все те, кто работает на кухне.

Но Людовик – король, и этого уже не изменишь.

Теперь мой мир разделен надвое – то время, которое я провожу с ним, и томительные часы без него. Хотя, к счастью, в основном государственными делами занимались Флёри и остальные королевские министры – Морпа, д’Анжервильер, Амело, – король все же должен был подписывать бумаги, встречаться с послами, проводить церемонии и смотр войск, посещать званые обеды. В те дни, когда монарший долг не позволяет нам встречаться, я ощущаю внутри такую пустоту, что в животе трепещут тысячи печальных бабочек. Но как только я вижу его вновь, на меня тут же нисходит успокоение. Он для меня настоящее лекарство, как индийский опиум, который, по рассказам, уносит человека в благословенный покой.

И только когда после долгого утомительного дня, проведенного у всех на виду, мы наконец-то остаемся одни, он может быть со мной самим собой. И тогда вокруг больше ничего не существует. Даже несмотря на то, что Людовик почти всегда на глазах общества, он очень замкнутый человек, и я знаю, что король так же, как и я, получает удовольствие от нашей тайны. В Версале он иногда приходит ко мне или я посещаю его личные покои под покровом ночи, спрятавшись за маской и облачившись в простой плащ своей служанки Жакоб. Когда королевский двор ежегодно выезжает в королевские замки Компьень или Фонтенбло, он и там следует строгим правилам Версаля. И только когда король путешествует неофициально, например выезжает на охоту или поразвлечься, мы можем провести всю ночь, а иногда и весь день вместе.

На этой неделе мы в Рамбуйе, небольшом, увитом плющом замке недалеко от Версаля, принадлежащем герцогу и герцогине де Тулуз. Некоторые пренебрежительно относятся к этой супружеской паре, называя их преданными фиглярами, но мне их преданность друг другу кажется просто очаровательной. Мне нравится герцогиня, добрая женщина, которая знает короля с тех пор, как тот был еще ребенком, а король, в свою очередь, просто обожает ее.

Когда она узнала нашу тайну, обняла меня и сказала, что очень за нас рада, а потом шепотом призналась, что уже давно не видела короля таким довольным и счастливым.

На этой неделе мы прибыли в Рамбуйе небольшой группой – Шаролэ, Жилетт, молодая и очень милая графиня д’Эстре, также принц де Сюбиз и еще пара ближайших друзей Людовика. Есть среди нас и те, кому наша тайна неведома. Башелье расселяет нас по комнатам. Мне достается небольшая комнатка прямо над покоями короля, наши спальни связывает потайная лестница, вырезанная в толстых каменных стенах древней башни. Моя комната декорирована в турецком стиле, стены щедро задрапированы голубым бархатом, на полу – толстый оранжевый ковер. Деревянный потолок расписан звездами, и ночью, когда король лежит рядом, я смотрю вверх и чувствую себя на небесах.

Днем, когда мужчины на охоте, я гуляю по саду, любуясь розами и последними летними бархатцами. Бесцельно прохаживаюсь вдоль реки, теряюсь в тихих отдаленных парках. У меня нет ни малейшего желания сидеть с остальными дамами и слушать их разговоры о том, какой же оттенок желтого больше подойдет брюнетке (хотя лично я думаю, что лимонный, а не горчичный, как утверждает Шаролэ) и кто же любовница короля.

Мало кто знает правду – нашу тайну мы бережем как зеницу ока, – все бдительно следят за тем, как часто король посещает супружеское ложе, и уже заметили, что его визиты стали намного реже, чем раньше. Все говорят, что королева постепенно стареет, увядает, отказывается, чтобы ее тревожили в святые дни, поэтому у придворных на устах застыл немой вопрос: «Где же король удовлетворяет свою страсть? Ведь такой молодой и здоровый мужчина должен где-то ее удовлетворять!»

– Должно быть, это Женевьева де Лораге. Эти ее аметистовые глаза! Разве можно перед ними устоять?

– Да, ее супруг не устоял. Лично я думаю, что это служанка или даже несколько – какие-то чумазые девчушки с кухни.

Взрыв смеха.

– Только не наш король, моя дорогая, только не наш король. Он никогда и пальцем не прикоснется ни к чему грязному и чумазому.

– А если вода и мыло не помогут? Как-то мой супруг волочился за одной служанкой с ужасающим гасконским акцентом. Мы не должны забывать, что король – мужчина, не больше и не меньше.

Очередной взрыв смеха.

– Измена! Государственная измена! А вы, Луиза, что скажете? Какие у вас предположения?

– Графиня де Лораге, – поспешно отвечаю я. – У нее такие прекрасные глаза.

Я веду себя непринужденно, встаю и покидаю дам, оставляя их сплетничать и строить предположения. Исчезаю на тропинке, заросшей кустами желтых роз, касаясь рукой бутонов, время от времени срывая несколько цветков. Я собираю букет и тайком поднимаюсь к себе в комнату, кладу его на кровать. Интересно, а до вечера они доживут?

Сейчас приближается ночь, гости разбредаются по комнатам, наевшись тушеного вепря и напившись шампанского, от которого клонит в сон. Король удаляется без лишних церемоний, только в сопровождении Башелье со свежей рубашкой; ночи здесь долгие и проходят уединенно.

Уединившись в своей спальне, я сбрызгиваю запястья и колени розовой водой, потом откатываю ковер и осторожно ложусь на пол. Прижимаюсь ухом к дубовым доскам; через трещины между старыми рассохшимися досками проникают звуки из комнаты подо мной. Я чувствую нашу близость, даже несмотря на то, что не вижу его.

– Хороший сегодня выдался день, – слышу я голос Башелье, который стряхивает пыль с сюртука.

– М-м-м, Бог мой, последний зверь оказался просто огромным. И хочу сказать слово о Паше – нельзя держать хромую лошадь.

Молчание.

– Думаю, голубая. – Я представляю себе, как он надевает рубашку и халат.

Вновь молчание и звук того, как застегивается одеяние.

– Только одну свечу.

– Сир, мне осветить вам путь?

– Не нужно, буду руководствоваться носом.

Двое мужчин смеются, я заливаюсь румянцем – это хорошо или плохо? Я слишком много душусь? Или, наоборот, мало?

– Сир, я буду здесь, если вам понадоблюсь.

Надеюсь, Башелье снизу не слышно так же хорошо, как мне слышно сверху. Я встаю, открываю дверцу, спрятанную за висящим на стене гобеленом.

– Бижу, – приветствует он, входя в комнату и нежно целуя меня в губы. – Ты восхитительно пахнешь.

Я забираю у него свечу, ставлю ее на стол у кровати.

– Поцелуй меня еще раз, – велит король и, притянув меня к себе, шепчет: – Наконец-то.

Мое сердце начинает учащенно биться.

– Как хорошо, что вы не разделись.

– Конечно нет. Вы же так это любите.

Он приступает к делу: развязывает банты на моем платье, расшнуровывает корсет, отвязывает юбки. Брови его решительно сдвинуты, пальцы нетерпеливо подрагивают. Желание мое растет, как и его.

– Проклятые банты! – ругается он, я хихикаю. Ему это нравится – вызов для мужчины, которому всю жизнь прислуживали, всегда и во всем.

– Ничем не могу помочь, блеск очей моих, я знаю, что вы это запретили.

«Блеск очей моих» – так я его ласково называю, потому что глаза его блестят, как звезды. Он считает это восхитительным.

Наконец он дергает последний шнурок и я обнажена, мое платье и нижние юбки кипой лежат на полу.

– Победа! – негромко произносит он. – Вы представить себе не можете, как я этого ждал. – Он тянет меня на кровать. – Весь ужин я не сводил глаз с этого платья и понимал, сколько хлопот оно мне доставит. Но теперь вы – моя.

«Я – ваша. Я вся ваша», – радостно думаю я.

Порыв ночного ветра неожиданно задувает свечу на столе, и все погружается в кромешную темноту. Людовик хочет, чтобы я отправилась в коридор и взяла свечу из канделябра, но я противлюсь. Немножко. Для меня это в новинку. Такая власть над мужчиной. Такая власть над королем.

– Нет, подождите, – отвечаю я. – Давайте насладимся темнотой.

– Я покоряюсь вашему желанию.

Мы лежим не двигаясь, в объятиях друг друга, в окружении черного бархата ночи. Вскоре в комнате светлеет, когда серебряный лучик луны проникает внутрь. Людовик проводит руками по моему лицу, я улыбаюсь в ответ.

– Я люблю вас, – произносит он, и я знаю, что он не лжет.

– Я тоже вас люблю.

О небеса! После занятий любовью я лежу рядом с ним, а он начинает похрапывать, когда же он крепко засыпает, я выскальзываю из теплой постели и молюсь Всевышнему – как поступаю каждый вечер, – чтобы у нас родился ребенок. Тогда мое счастье станет полным, а мир – идеальным.

Пюизё – помните его? – сообщил мне, что его назначили послом в Неаполь. Он горячо уверял, что останется и проигнорирует приказ, стоит мне только слово сказать. Разумеется, мы не были близки с тех пор, как я стала любовницей Людовика, но, по всей видимости, он все еще надеется на примирение.

Никогда.

Я была с ним довольно холодна и, если честно, не помню, почему решила, что в него влюблена. Конечно же, он привлекательный мужчина, но по сравнению с королем – ничто. Ничто. Я просто пожелала ему счастливого пути и ушла, а он так и остался стоять на коленях. Я рада, что он будет находиться в Италии, а не отираться при дворе, заставляя меня чувствовать себя неловко.

Я еще никогда так сильно не любила; мои чувства к Людовику не идут ни в какое сравнение с тем, что я чувствовала к Пюизё. То была одержимость, то была обязанность – если у каждой дамы должен быть любовник, как это заведено в Версале, то на эту роль он подходил отлично. Но это! Ох. Разве можно себе представить такое благословение?


Диана

Монастырь Порт-Рояль
1735 год

Полина всегда подслушивает и узнает все самое интересное. Наша приятельница мадам де Дрей шутит, что она похожа на свинью в лесу, которая вынюхивает трюфели – крохи информации. Однажды вечером Полина влетает в нашу комнату после игры в карты с мадам де Дрей и другими дамами. Я вижу триумф на ее лице.

– Выиграла? Надеюсь, ты знаешь, как бы мне хотелось получить еще коробочку той кураги. – Обычно я не играю в карты, для меня это слишком сложно, я всегда проигрываю, но Полина подбивает меня на игру, когда у меня есть немного денег.

– Нет… да. Да, я выиграла, но не это сейчас важно. Ты представить себе не можешь, что я услышала! – Глаза Полины засверкали в отблеске свечи.

Я подскакиваю и обнимаю ее.

– Что-то хорошее, что-то хорошее! Неужели Луиза пригласила тебя в Версаль? Но я видела письмо, которое она прислала на прошлой неделе, она не…

– Нет, речь не об этом, – нетерпеливо перебивает Полина. – Расстегни мне платье, не стану ждать Сильвию, она такая медлительная.

– Да? И что тогда? Неужели дочь Дрей опять беременна?

– Нет, намного лучше.

Я присаживаюсь на кровать, Полина стягивает платье.

– Расскажи!

Она хохочет. Я редко вижу ее в таком отличном настроении; обычно Полина не любит смеяться, вообще не любит ничего отдаленно напоминающее веселье.

– Угадай!

– Луиза нашла тебе мужа?

Она прекращает смеяться.

– Нет, – мрачно отвечает Полина, вытаскивая из волос шпильки и встряхивая гривой волос. – Хотя я уверена, что новость, которую я узнала, поможет и в этом. Но речь о Луизе.

– Луиза беременна?

– Нет, она не беременна! Господи, Ди-Ди, тебя только это заботит? Если тебе настолько хочется ребенка, ходить далеко не надо – вот старик Бандо. – У сторожа монастыря был крючковатый нос, блуждающий взгляд, и он любил хватать молоденьких девушек и вымаливать у них поцелуи. Я хихикаю – знаю, что она шутит.

– Ну расскажи, расскажи!

– Луиза… Луиза…

Я сейчас лопну от любопытства!

– У Луизы есть любовник!

Полина тяжело опускается рядом со мной на кровать, я откидываюсь назад в изумлении. Луиза завела любовника?

Только представьте себе! Но, по всей видимости, Луи-Александру, ее супругу, плевать. Мне кажется, что эта новость очень смешная, – в детстве Луиза всегда была хорошей девушкой и хотела быть добродетельной, почти так же, как Гортензия. Она тревожилась, если мы по воскресеньям возились с игрушками, и даже просила служанок летом носить в два раза больше нижних юбок, чтобы, когда те наклонялись, очертания их ягодиц были не так отчетливы. А теперь она с кем-то грешит прямо в Версале!

Я делилась этой смешной новостью со всеми встречными-поперечными, даже с юными ученицами и монашками, пока одна из них не влепила мне пощечину и не предупредила, что, если я не научусь говорить о более приличных вещах, она пожалуется матушке настоятельнице, а та набьет мне рот хлебом, дабы я не могла и звука произнести.

Я смеюсь, потому что это звучит забавно – только представьте себе меня с набитым хлебом ртом! Но это правда. Я люблю поговорить, и монахини всегда бранят меня за болтовню, за то, что я не думаю, прежде чем сказать. Но зачем думать, а не сказать сразу? Зачем все делать дважды? Сперва подумай, а потом сделай? Конечно, легче делать что-то одно. Только добрая сестра Доминик не смеется; она лишь гладит меня по голове и говорит, что однажды я все это узнаю.

Полина думает, что это отличная новость, и пишет письма вдвое старательнее. Она уверена, что у любовника при дворе есть деньги и влияние, а следовательно, это поможет Луизе исполнить ее сестринский долг. Она не побрезговала бы и шантажом, но мадам де Дрей только фыркает, узнав об этом, и говорит, что Полине еще только предстоит познать, как устроен мир: кто же станет платить деньги, чтобы сохранить подобную тайну. Особенно когда совершенно ясно, что ее супругу-дегенерату (ее слова, не мои) на это плевать?

Иногда в гости от тетушки Мазарини приезжает Гортензия, даже несмотря на то, что от путешествия в экипаже ее тошнит и она жалуется, что ручей за монастырем воняет протухлой рыбой. Тетушке о своих визитах она не рассказывает. Мне кажется, что ей очень одиноко теперь, когда Марианна вышла замуж и уехала в Бургундию.

Гортензия признается, что тетушка презирает Луизу так же сильно, как и Полину, поэтому она заставила Гортензию поклясться на Библии, что та больше никогда не станет разговаривать с Луизой!

– Мне кажется, меня она тоже ненавидит, – признаюсь я. – И не потому, что я какая-то там гулящая, уж точно я не похожа на Луизу… Нет, я не имею в виду, что Луиза гулящая, просто так уверяет тетушка… Но меня она недолюбливает, потому что я живу с Полиной.

– Не знаю, – честно отвечает Гортензия. – Довольно сложно уследить за тетушкиными предпочтениями – слишком многих она недолюбливает. Но она говорит, что ссоры являются неотъемлемой частью высшего общества, поскольку они напоминают людям об их месте в естественном устройстве мира.

Мы с Полиной рассказываем Гортензии о богатом и влиятельном любовнике Луизы, Гортензия заливается краской и отвечает, что не станет слушать подобные сплетни. Я знаю, что она говорит это, чтобы сохранить достойный вид. Все любят посплетничать, а те, кто утверждает, что терпеть не может сплетни, – лгут; скорее всего, они больше всех их смакуют.

От Полины де Майи-Нель
Монастырь Порт-Рояль
30 марта 1735 года

Луиза!

Ты можешь подумать, что монастырь – место уединенное, но это не так. Мы многое тут знаем, и это может удивить и поразить тебя. Мы знаем все дворцовые сплетни – все-все. Надеюсь, ты наслаждаешься жизнью и твой супруг Луи-Александр тобой доволен.

Знаешь, мне ты можешь рассказать все, потому что я твоя сестра и люблю тебя больше всех. Если твой муж – или кто-то еще – богат и влиятелен, возможно, он поспособствует нашим планам и поможет мне приехать в Версаль?

Прошу, подумай над этим! Пожалуйста, не забывай, что мне уже почти двадцать три, а Диане уже двадцать один!

А новости у меня такие: вчера подавали вкуснейшего кролика с морковью. Знаешь, на самом деле кролик был не очень-то и вкусным, мясо жесткое. Спина у меня не болит. И зубы в порядке. Уверена, что тебе плевать на такие мелочи, но Диана настаивает, чтобы я об этом написала. Она хотела и сама написать, но пролила слишком много чернил, и матушка настоятельница говорит, что до конца месяца больше чернил не даст. Она передает тебе привет.

Диана просит поблагодарить тебя за гусиный паштет, который ты прислала, она весь съела, я и ложки не успела попробовать. Она сказала, что не знала, что это передали нам обеим, и стала уверять, что думала, что я терпеть не могу гусятину.

Не забывай о нас.

С огромной сестринской любовью,
Полина


Луиза

Версаль и Небеса
1735 год

На людях мы должны быть бдительны и осторожны, но мы используем наш собственный язык, секретный язык любви. Пьесу давали за пределами Мраморного двора, и, хотя мы сидели далеко друг от друга, в конце король вслух произносит:

– Как красиво сверкали драгоценности на шее у Мелисенды!

Драгоценности! А я – Бижу!

Когда Людовик наносит визит королеве, обменивается любезностями с ее фрейлинами, он часто спрашивает меня (впрочем, не слишком часто – у окружающих всегда ушки на макушке), хорошо ли я отдыхала.

Хорошо ли я отдыхала!

Как проницательно с его стороны. Я пытаюсь придумать что-то достойное в ответ, но я не слишком сильна во фразах с подтекстом (и даже без подтекста). Мне могла бы помочь Жилетт, которая ужасно умна и остра на язык, но я не могу к ней обратиться. Шаролэ я привлекать не хочу, потому что делаю все возможное, чтобы держать свою личную жизнь подальше от ее пристального внимания.

Я же покупаю у купцов в крыле министров мешочек с разными пуговицами, и Башелье по возможности приносит мне сюртуки короля. Я пришиваю маленькую пуговичку на шелковую подкладку, прямо напротив его сердца. И когда я вижу его в одном из этих сюртуков с пришитой мною пуговицей, мне до дрожи приятно знать, что частичка меня настолько близко к нему.

Я с любовью расшиваю его платки маленькими голубями в окружении сердечек и цветочков. Однажды он достал платок, погладил его и пристально взглянул на меня. Ноги у меня подкосились, и мне показалось, что я лишусь чувств.

Это заметила Жилетт и ткнула меня локтем в бок.

– Почему Его Величество так странно смотрит на тебя? Должно быть, правда, что вчера вечером у него было несварение желудка. Мы все решили, что это всего лишь предлог, чтобы избежать постели королевы. Но этот странный взгляд! Как будто он любовался тобой! Однако же этого не может быть… уверена, всему виной устрицы!

Однажды вечером он намеренно проигрывает в карты, чтобы я могла сложить в карман фарфоровые шишки, к которым он только что прикасался. Я бряцаю ими, держа в руке, пока принцесса де Шале резко не останавливает меня. Я улыбаюсь ей и медленно потираю гладкие камешки. Я чувствую на себе взгляд короля, меня бросает в жар.

Эти милые уловки и прелестные секретики помогают мне пережить бесконечные утомительные часы с королевой, длительные официальные обязанности фрейлины, дни, когда король занят делами королевства, и даже его непринужденные частные приемы, когда он так близко, но одновременно и так далеко.

Людовик говорит, что у него есть для меня подарок. Я не в силах сдержать нетерпение: он редко мне что-либо дарит. Уже в полдень Башелье присылает мне записку, в которой велит надеть накидку с капюшоном и вуаль. Вскоре он сам заходит за мной и мы спешно садимся в ожидающий экипаж.

Там уже сидит король. В маске.

– Что за тайны? Куда мы едем? – спрашиваю я, от предвкушения у меня перехватывает дыхание.

Людовик улыбается и качает головой, и, даже когда дворец остается далеко позади и экипаж грохочет по густому лесу, он отказывается отвечать на мои мольбы.

– Терпение, и вы все сами увидите! – велит он, стягивает мои перчатки, и наши пальцы переплетаются.

Я смотрю в окно на деревья и заросли кустарников, нетерпение мое все возрастает. Мы едем не больше часа, а потом останавливаемся у небольшого деревянного дома, расположенного на опушке леса.

– Тсс! – произносит он, кивает извозчику, а Башелье приносит корзинку и ставит ее рядом с нами.

– До вечера, сир! – прощается он и садится назад в экипаж. Они уезжают, мы остаемся совершенно одни. У меня такое чувство, что я оказалась в сказке.

– Помните, я говорил, что не могу позволить себе уединение? Должен признать, что обманывал. Я устроил так, что Морпа и морской совет думают, что я встречаюсь с турками, а турки считают, что я заседаю в своем военном совете. Завтра меня ожидает расплата, но пока, Бижу… – тут он кланяется и смеется, – этот августовский день я дарю только вам.

Я издаю ликующий крик и бросаюсь к нему в объятия. Он вертит меня вокруг себя до тех пор, пока у меня от счастья не начинает кружиться голова.

Мы целый день бродим по лесу. Я нахожу полянку с ромашками и прошу его постоять, не двигаясь, пока плету ему венок из цветов. Он находит для меня крупную дикую розу и с низким поклоном преподносит ее мне:

– Для моей дамы роз, дамы сердца.

Мы встречаем пожилого крестьянина, который согнулся под грузом своих лет и огромной охапкой хвороста, которую он несет на спине. Он уважительно приветствует нас, а когда мы расходимся с ним, то весело хихикаем: этот человек даже не понял, что только что поприветствовал своего короля.

Луг, раскинувшийся рядом с домиком, пестрит дикими бархатцами, уже отцветающими. Из корзинки мы достаем холодные яйца, курицу, бутылку красного вина. Мы раскладываем одеяло, я закрываюсь от солнца и веснушек газовой тканью. Мы сидим бок о бок посреди бархатцев, едим и прислушиваемся к звукам природы вокруг нас: сверчкам, птичкам, белкам и время от времени низкому гудению пчелы – самой прекрасной симфонии в мире, которая исполняется только для нас в этом золотом поле.

Людовик снимает газовую повязку с моей головы, вытаскивает заколки из волос и вдыхает их запах. Проводит пятерней по волосам, привлекает меня к себе, а я тут же прижимаюсь к нему. Еще никогда и никого я не обнимала так крепко. Говорят, что еда на природе кажется вкуснее, и это правда: губы его вкуснее самого сладкого меда и сахара. Мы лежим в ярких лучах солнца, купаемся в теплом августовском дне, обласканные благоухающим ветерком и убаюканные солнцем. И хотя я лежу на земле, мне кажется, что я парю высоко в небе, как кружащие над нами ястребы. В голову приходит мысль: я еще никогда не была на седьмом небе от счастья, как сегодня, потому что для меня наивысшее счастье – это когда Людовик рядом со мной в этом идеальном, залитом солнцем мире нашего одиночества.

– Я мог бы остаться здесь навечно, – шепчет он мне, – пока небеса не упадут на землю.

Я говорить не в силах – настолько я переполнена счастьем. У меня текут слезы, а он нежно и умело слизывает их языком.

– Как жаль, что вы король Франции!

– Но я король, Бижу. Я – король.

– Вы для меня – весь мир.

– И вы для меня – все, – отвечает он, и внутри у меня зажигается искорка, которую никогда не погасить. Я знаю, что пронесу его слова, воспоминания об этом дне до конца своей жизни.

На нас падают короткие тени, ветерок становится прохладнее. Нет! Солнышко, не садись! Пусть весь мир летит в тартарары, только бы этот день не заканчивался! Мы неохотно встаем, возвращаемся к лесному домику.

– Мы еще приедем сюда, – обещает он, когда мы садимся в ожидающий нас экипаж. Вдали я слышу вой волков, солнце садится за горизонт, и с сумерками все ближе подступает лес. – Сюда, в наше место. Мне принадлежит вся Франция, но этот лес – самое ценное, что у меня есть.

Мы садимся в экипаж и возвращаемся в Версаль к нашей яркой фальшивой жизни. Но он обещал, что мы вернемся, и я радостно думаю, прижимаясь к нему в экипаже, что его слова – единственное, что имеет значение.

Когда я вновь погружаюсь в реальную жизнь, Полина продолжает досаждать мне своими письмами, которые с завидным постоянством приходят каждую неделю. Она хочет, чтобы я нашла ей мужа или хотя бы пригласила в Версаль. Я уже не раз объясняла ей, что, пока она не замужем, это очень трудно сделать. Бедняжка Полина! Она никогда не блистала красотой и, как я слышала, с годами не расцвела. Конечно, с моей стороны неприлично говорить подобное о собственной сестре, но это, к несчастью, горькая правда.

Не знаю, кто займется ее замужеством. Папа в Париже, но не в добром здравии и помочь своим дочерям не может; он ищет утешения с актрисой, которая талантливо играет роль доброй самаритянки, как в одной из пьес Мольера. И если тетушка Мазарини устроила замужество Марианны, то здесь я не могу просить ее о помощи, поскольку мы больше не разговариваем: наши отношения, прежде задушевные, стали прохладными, а потом и вовсе сошли на нет. Она знает, что я завела очередного любовника, поэтому постоянно роняет свои подушечки с иголками, когда мы занимаемся шитьем с королевой.

Разумеется, я могла бы обратиться к Людовику… но, пожалуй, не стану. Это наша маленькая тайна. Являясь любовницей короля, я, наверное, должна была бы обладать богатством и могуществом, но это не так. Людовик ненавидит, просто терпеть не может, когда люди докучают ему своими просьбами или пытаются воспользоваться своей близостью к королю. И короля можно понять: его каждый день все о чем-то просят, постоянно. Вот только вчера маркиза де Креки пригласили на королевскую охоту, оказав ему любезность, поскольку умерла его мать – близкая приятельница старой гувернантки Людовика, мадам де Вентадур. Он омрачил Людовику весь день, поскольку донимал его рассказами о судебном разбирательстве касательно дохлой лошади, которое он хотел уладить. Людовик был снисходителен из уважения к трауру, который носит маркиз, к тому же у того были две отличные шотландские борзые, но де Креки совершил ошибку, не остановившись вовремя.

– Да, я бы мог с легкостью исполнить его просьбу, Бижу, – позже жаловался Людовик, заглянув ко мне. Ненадолго, потому что, когда король чем-то раздражен или взволнован, он любит по ночам бродить по коридорам, переодевшись во врача, натянув на голову старый дурацкий парик, и лишь в сопровождении одного слуги. Это его тайное увлечение; я знаю, что он любит ходить незамеченным, делая вид, что он простой смертный или даже слуга.

Я, встревожившись, подаю ему чашечку горячего кофе и радуюсь, что на прошлой неделе купила эту чашку у графини де Рохан-Рохан. Она из немецкого фарфора, поэтому чудовищно дорога, но сейчас оказывается кстати, потому что теперь я могу быстро угостить Людовика чем-то горячим во время его ночных променадов.

Я подношу ему тарелочку с выпечкой, оставшейся после ужина.

– Возьмите, драгоценный мой, бутерброд с яблочным повидлом. Знаю, что вы любите яблоки.

Он отмахивается от сладкого.

– Нет-нет. А вот утку я бы съел. Как же мне хочется утки!

Он, даже не сняв накидку, уныло садится за стол. Терпеть не могу, когда он в таком настроении, так капризен и раздражен. Я чувствую, что должна что-то сказать, заставить его остаться, соблазнить, но в вопросах соблазнения я не сильна. Вместо этого я поглаживаю его по спине, нашептываю на ушко, пока он не начинает ерзать от раздражения. Он отпивает кофе, жалуется, что тот слишком горяч.

– Мне следовало его отослать, этого Креки. Сурово, но этим бы я всем дал понять. Дал понять, Бижу! Что моя охота – это священное время! Когда я в лесу, я не король, я простой всадник. Никому не понять, как тяжело быть королем.

– Я понимаю, блеск очей моих! Понимаю.

– Возможно.

– Как это тяжело!

– Тяжело. Когда тебя донимают и днем, и ночью.

– Пожалуйста… останься. Я… со мной ты почувствуешь себя лучше. Я могла… я могла бы…

– Нет-нет. Довольно. Хочется побыть одному. Прогуляться по дворцу, может быть, подняться на крышу. Здесь так шумно. Эти собаки! Надо поговорить с Матиньоном. – Людовик встает. – Завтра… – вздыхает он. – Завтра опять венгры. Познаю ли я когда-нибудь покой?

Он уходит, а я остаюсь сидеть в комнате одна, допивая кофе. Собаки в комнате надо мной продолжают лаять; целая свора поджарых шотландских борзых, которые обожают при встрече подпрыгивать и класть лапы на плечи. Наверное, мне следует попросить графа Матиньона убрать собак, содержать их на псарне. Но мне духу не хватает. Я, конечно же, могла бы попросить Людовика. Ему достаточно только бровью повести, и вопрос был бы улажен. Можно ли к собакам применить lettre de cachet [7]? Но я не могу просить его об одолжении. Я давным-давно поклялась никогда и ничего у него не просить. Зачем причинять боль человеку, которого любишь?


Марианна

Бургундия
1736 год

Должна признаться, меня интригует физическая сторона наших отношений. Очень удивительно наблюдать, как мужчина превращается в умоляющее создание, когда ему не позволяют прикасаться к определенным частям женского тела. Или если легонько надавить на другую часть. Моя цель сейчас – не только дочитать пять томов «Нового описания истории и географии Франции» Пиганьоля, но и проверить, насколько быстро я смогу превратить ЖБ в желе из айвы. И надолго ли он превратится в человека, который будет готов сделать для меня все, что угодно; таким образом я вместо супруга, которого должна слушаться, обрету мужа, который слушается меня.

Я ловлю себя на том, что с нетерпением жду его возвращения домой. Раньше ЖБ никогда не посещал Бургундию чаще одного раза в год, предпочитая проводить свободное время в парижском доме со своей противной матерью, которая, как сообщили к моему удовольствию, сейчас захворала и прикована к постели. Но теперь он прилагает все усилия, чтобы вернуться в Бургундию, ко мне. Я жду нашей встречи, поскольку по прошествии нескольких месяцев начинаю понимать, из-за чего вся эта суета. Причина – между простынями. Я, так сказать, мечтаю о несбыточном. Или, вернее, ЖБ мечтает.

Между нашими воссоединениями я все время провожу в библиотеке, вороша ее содержимое в поисках вдохновения и образования. К сожалению, книги в ней посвящены более серьезным вещам, но я все-таки обнаружила один очень интересный томик, который, похоже, попал сюда из Индии. Я не понимаю, что в нем написано, но сами картинки очень красноречивы! Сколько всего можно сделать, даже если в вашем распоряжении всего два тела! Количество поз просто поражает.

Вскоре мы с мужем хорошо напрактиковались и теперь много времени проводим в спальне. Я перенесла нашу спальню в башню – чтобы виды из окон были живописнее, как уверяю я, но также ради уединения. Среди дня в замке полно народу, а старые двери повсюду имеют щели.

Я приоткрываю дверь, заслышав нетерпеливый стук.

– Он все еще неважно себя чувствует, – невозмутимо отвечаю я слуге ЖБ.

В этот раз ЖБ приехал домой всего на неделю, и я не имею ни малейшего желания отпускать его заниматься обсуждением скучных домашних дел со слугами. Я плотно закрываю дверь. Не отпущу ЖБ ни на секунду раньше, чем решу сама.

Я возвращаюсь в постель, ЖБ тянет меня к себе.

– Всего лишь старик Виард.

ЖБ вздыхает. У него очень худая шея и выдающийся кадык, торчащие уши, похожие на два маленьких пирожка. С возрастом он станет симпатичным, но пока мой супруг скорее долговяз и неуклюж. Однако же он силен и страстен.

– Наверное, я должен идти на пристань, – говорит муж. – Он постоянно мне писал… слишком много предписаний.

Во владении ЖБ находятся несколько участков с ценными породами деревьев, которые валят и переправляют вверх по реке в Париж.

– В пятницу, дорогой, в пятницу. Отправишься к нему в пятницу. И реши заодно вопрос с местным священником. Передай ему, что в следующем году будет и у него крыша… Он мне уже надоел с этим вопросом. И не забудь прихватить угрей, когда будешь на пристани. Рыба должна быть просто великолепна. А сейчас давай займемся твоим угрем!

ЖБ смеется, откидывается назад.

– Иногда ты говоришь, как маркитантка,[8] армейская подруга. Я имею в виду не только слова, но и сам ход твоих мыслей.

Я нежно обнимаю его и смотрю в глаза. Не отвожу взгляда, ощущая, как он возбуждается в моих пальцах. Он сглатывает, я глубоко вздыхаю.

– Ты… – Я знаю, о чем хочу спросить, но захочу ли услышать ответ? – А у тебя… есть армейская подруга? – Я едва заметно напрягаюсь.

Он качает головой. Я верю мужу.

– Зачем мне армейская подруга, если у меня есть ты, моя супруга? Вы, мадам, намного восхитительнее любой армейской подруги. Кроме того, маркитантки обычно грязные толстухи. И у них нет такой груди… – Он тянется к моей груди, и я позволяю ему немного поласкать ее. Ох. Я ощущаю, как учащается мое дыхание.

– Подожди.

Я толкаю его на спину, сажусь сверху. Он качает головой.

– Нет, я не могу. Слишком быстро. – Солнце еще не взошло, а мы занимались этим всю ночь. Какое наслаждение!

– Тсс… у тебя больше сил, чем ты полагаешь. Я знаю тебя как свои пять пальцев. И хочу сделать тебе подарок. Вкуснее, чем маринованные вишни.

Он вновь качает головой. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, потом скольжу языком по груди и хочу опуститься еще ниже.

– Нет, любимая, только не это. Мы уже обсуждали. Я уверен, абсолютно уверен, что священник этого не одобрит.

Я недовольна тем, что его руки удерживают меня за волосы: если я не могу познавать мир, то, по крайней мере, дайте мне возможность познать тело собственного мужа. Я продолжаю свой путь, не обращая внимания на руки, которые пытаются остановить меня. Кроме того, я знаю, что долго сопротивляться он не сможет.

– Нет-нет. Это грязь… Священник…

Достигнув своей цели, я легонько прикусываю. ЖБ резко вздыхает. Он вновь пытается оттянуть меня за волосы, но в последнее мгновение притягивает к себе. Я обхватываю его плоть, точно зная, что все мысли о священнике улетучились.

– Боже! – вздыхает ЖБ. – Ох, просто божественно!

* * *

Потом он уходит, а я ощущаю внутри пустоту. Я не влюблена в ЖБ – боюсь, что я ледышка и никогда по-настоящему полюбить не смогу, – но он мне точно нравится, он – приятная и желанная отдушина в моей монотонной деревенской жизни. Меня уже перестали интересовать визиты и ужины с провинциальными маркизами и графами, которых ЖБ знает с детства. Честно говоря, я редко покидаю замок, в особенности избегаю местного священника, который приходит со своими бесконечными просьбами, жалуясь на плачевное состояние деревенской церкви. У меня есть свои домашние дела; ЖБ вынудил меня пообещать ему, что я прослежу за тем, чтобы повариха запаслась достаточным количеством вишни, дабы ее хватило на всю зиму. И обещание я сдержала.

Библиотека продолжает служить мне утешением, и я могу сказать, что моя нынешняя страсть – это книги о путешествиях и освоении далеких земель. После того как я дочитала Пиганьоля, я прочла Лас Касас и узнала о дикарях в Новой Испании – испанских колониях в Северной Америке. А еще я взахлеб читаю «Христианские экспедиции в Китай» Маттео Риччи. Удивительно, как люди и земли могут быть настолько разными! В библиотеке есть глобус, схожий с тем, что стоял у нас в детской в Париже. Иногда я вращаю глобус и веду по нему пальцем, пока он не остановится, а потом заявляю, что это и есть место, куда я отправлюсь. Будь я мужчиной, я бы подалась в моряки и отправилась вокруг мыса Доброй Надежды, оттуда – в Индию, а дальше в Америку, в Санто-Доминго, где растила бы индиго. Ну а потом я бы… Я бы объездила весь мир.

А вместо этого я нахожусь в Бургундии, медленно умирая от тоски. Впрочем, у меня появилось новое увлечение. Наш повар увлек меня выращиванием трав в заброшенных конюшнях неподалеку от большого замка. Гарньер – очень деятельный молодой человек, его пугают высокие цены на специи, которые требуются для приготовления задуманных им блюд, поэтому он решил выращивать их самостоятельно. И, несмотря на то, что выращивание трав скорее труд крестьянский, я обнаруживаю, что мыслительная деятельность порой сильно утомляет. Слишком большой объем прочитанного заставляет меня стремиться к чему-то более реальному. Если так можно сказать.

Крыша конюшни обвалилась, поэтому мы поставили вместо нее несколько окон, чтобы туда проникал солнечный свет. Мы разбили помещение на комнаты и стали обогревать их несколькими жаровнями. У нас растет ряд имбиря, несколько драгоценных ванильных орхидей и множество трав, включая мяту и майоран. Я не уверена, что все это предприятие экономически выгодно, учитывая цену на уголь, который необходим для обогрева помещений. Тем не менее я испытываю удивительную радость, ухаживая за растениями и наблюдая, как они проклевываются из-под земли и начинают борьбу за существование. Особенно интересны те из них, которые вынуждены расти вдали от родной земли.

Я часто провожу дни в одиночестве, в нашей маленькой теплице, в окружении растений, из которых в дальнейшем получатся специи и острые приправы и которые, вероятнее всего, я никогда не увижу. Мне нравится представлять себе, что я путешествовала за тридевять земель, на жаркие острова, где они растут.

Временами, когда мы вместе работаем в теплице, я ощущаю на себе взгляд Гарньера. Он молод, чуть старше меня, говорит хриплым голосом, одновременно нежным и грубым. Иногда что-то внутри меня заставляет повернуться, посмотреть ему в глаза, отбросить все сомнения и узнать: а будет ли с ним так же, как и с ЖБ? Но многое меня удерживает от такого шага. Он повар, и от него, конечно же, пахнет – хотя нельзя сказать, что неприятно, – пóтом вперемешку с пряностями и фруктами. Но вдруг нас застанут? И ЖБ в наказание навсегда запрет меня здесь? Нет-нет, риск слишком велик.

Я думаю.

От Луизы де Майи
Версальский дворец
16 ноября 1736 года

Моя любимая Полина!

Спасибо большое за твои письма! Наверное, монашки очень щедро выдают тебе бумагу, но, пожалуйста, не трать на меня так много чернил и перьев.

Рада, что вам с Дианой нравится жить в монастыре и что вы обе в добром здравии. Я тоже не хвораю. На минувшей неделе немного тревожил зуб, но мудрый месье Пелажер, очень известный дантист, сумел помочь. Он прописал свинцовый порошок и мяту. И мне стало легче. Пожалуйста, дай знать, если хочешь, чтобы я и тебе прислала это лекарство. Как твои зубы?

Пожалуйста, не волнуйся о замужестве. Когда Бог решит, найдется супруг и для тебя. Графиня Рупельмонд рассказывала мне, что ее младшая сестра вышла замуж впервые, когда ей исполнилось двадцать шесть! А у девушки было всего четыре пальца (страшная семейная тайна, прошу никому не рассказывать). Поэтому, как видишь, никогда не поздно, особенно если у тебя нет физических недостатков.

Знаешь, я бы хотела, чтобы ты приехала навестить меня в Версаль, но все очень сложно, и, естественно, нужны деньги на проживание. Мой дорогой муж продолжает свои многочисленные благие дела, поэтому с деньгами у нас очень туго. Пожалуйста, передай Диане, поскольку я знаю, что ее интересуют подобные вещи, что при дворе этой зимой в моде синий беличий мех. Принцесса де Сюбиз носила юбку, отороченную шестью слоями такого меха, и все не могли решить, то ли это просто великолепно, то ли явный перебор!

Я попыталась раздобыть мех для вас, но он слишком дорогой, так как все модницы за ним гоняются. Вместо этого посылаю вам с Дианой эти зеленые ленты; моя портниха купила их на прошлой неделе, и я тут же подумала о тебе и твоих зеленых глазах. Они очень необычного оттенка. Мадам Руссет, моя портниха, сказала, что этот оттенок называется «зеленая зависть». Они будут изумительно смотреться на тебе и уж точно украсят коричневое платье, которое тебе дали в монастыре!

Прошу, не болейте!

С любовью,
Луиза


Луиза

Версаль
1737 год

Несмотря на то что многие подозревают о наличии у короля любовницы, никто не догадывается, как ее зовут. Король все реже и реже посещает супружеское ложе, и, вероятно, именно поэтому список важных праздников, составленный королевой, становится все длиннее и длиннее.

– Святой Пафнутий! – негодует Людовик как-то сентябрьским вечером.

На улице темно, ни ветерка, и, к счастью, молчат собаки Матиньона. Мы в моих покоях, окно открыто, горит только свеча. И в комнате только мы вдвоем. Мое любимое время суток. Он кивает на туфли, я опускаюсь на колени, чтобы их снять.

– Святой Пафнутий. Уверен, что он был уважаемым монахом и выдающимся святым, но никто никогда о нем не слышал. И она использует его имя как предлог! Но, разумеется, дело не в этом. Я лучше буду здесь, с тобой. – Он гладит мои волосы. Я тщательно стряхнула с них пудру, потому что Людовик терпеть не может застарелой пудры и редко сам пудрит волосы. – Но каждый должен исполнять свои обязанности, и сегодня я решил, что у меня есть желание посетить супружеское ложе. Но нет… на моем пути встал святой Пафнутий.

Я снимаю с него чулки. У короля с королевой уже восемь детей, но только один сын; бедный маленький герцог Анжуйский и одна из его сестер умерли несколько лет назад. Дофин в добром здравии, и король обожает своих маленьких принцесс, но все же. Когда у тебя один сын, сложно полагать свой долг исполненным, поэтому он должен продолжать навещать королеву.

Я целую его голые ноги, покрытые мягкими черными волосками.

– Теперь начинается мое время, – шепчу я.

Он смеется, нежно, но настойчиво тянет вверх за волосы, чтобы я села рядом с ним на кровать.

– И мое, – галантно отвечает он и сам снимает с себя рубашку.

* * *

Мы хорошо храним свою тайну, хотя во дворце, где закручиваются миллионы интриг, – это весьма сложная задача. Мы не выносим своей тайны за пределы нашей маленькой компании: Флёри, Шаролэ, графиня де Тулуз, слуга короля Башелье и моя верная служанка Жакоб – вот и все, кто знает о нас с королем.

И хотя правды никто не ведает, все продолжают гадать; подозрения и слухи грудятся, как листья по осени. Людовик предпочитает уединенные ужины, часто в покоях графини де Тулуз. Сегодня нас собралась небольшая группа, человек десять, и король в удивительно приподнятом настроении – на охоте кабан легко дал себя убить. После фаршированной рыбы с фенхелем и гусиных мозгов в подливке Людовик встает, поднимает бокал. Разговоры мгновенно затихают.

– Тост, – провозглашает он, глядя в потолок. – За нее.

Гости смущенно гудят, мы все поднимаем бокалы. Что значит этот взгляд вверх? Тост за Святую Деву Марию на небесах или за королеву, чьи покои находятся этажом выше? Или за одну из тех нимф, которые изображены на потолке?

– Тост за мою любовницу, – уточняет Людовик, обводя взглядом гостей. – За нее. – Он многообещающе улыбается, и я едва не задыхаюсь от счастья.

– Но кто же это таинственная «она», сир? – интересуется маркиз де Маас, чопорный человек, который известен чистотой как своих, так и королевских сапог. – Вы же понимаете, что все крайне любопытно и многие теряются в догадках, заключая пари. Я сам лишусь четырех пар лошадей, если не угадаю. Прошу вас, помогите нам выиграть наше пари. Раскройте имя этой счастливицы. Молю вас.

– Не стану я вам помогать, но с интересом послушаю, на кого же ставят.

Нас за столом двенадцать, и каждый высказывает свои предположения, каждое из которых сопровождается смехом и комментариями о выражении лица короля, когда произносится имя дамы.

В конечном счете дамами, на которые поставило большинство присутствующих, оказываются немецкая герцогиня де Бурбон и Орлеанская принцесса. Обе молоды и очень красивы, поэтому я оказываюсь в хорошей компании. Остальные голосуют за юную Матильду де Канизи, только недавно представленную ко двору. Девушка настолько красива, что ее тут же прозвали Восхитительная Матильда.

Я последняя высказываю свое предположение: ставлю на мадам герцогиню, кандидатура которой кажется маловероятной, поскольку она немка. Хотя в комнате ужасно жарко, мне немного зябко, когда я думаю о Восхитительной Матильде. Надеюсь, Людовик не заглядывается на нее. Это было бы ужасно.

– Что ж, вы все ошибаетесь, – удовлетворенно улыбается Людовик; он обожает тайны. – Дама бережет свою честь, а я испытываю истинное удовольствие, храня свою тайну от тех, кто полагает, что все и всегда обо мне знает. – Он выпивает бокал вина, придворные следует его примеру, переглядываясь друг с другом в поисках поддержки.

Я оставляю свою тайну при себе. Подарить улыбку Людовику я не могу, поэтому просто улыбаюсь себе в тарелку и вижу, как мое счастье отражается от стеклянных глаз лежащей на тарелке рыбы.

* * *

Жилетт не дает мне покоя:

– Твоя служанка сказала, что вы каждый день купаетесь в воде с оливковым маслом. И спать ложитесь с прической… Так поступает только женщина, у которой есть любовник… Вы что, наконец-то завели нового любовника?

Всем известно, что мы с Пюизё больше не вместе, хотя и не понимают почему.

– Бог мой, это же не ради мужа, нет?

Здесь мне лгать не приходится.

– Нет, разумеется нет! Оливковое масло полезно для кожи, я всегда так купаюсь.

Жилетт меряет меня взглядом своих холодных серых глаз. Мы отдалились друг от друга под грузом моей тайны, но на самом деле я не очень-то скучаю по общению с ней. Но она не отстает:

– Но вы же расскажете мне, если заведете? Когда появится очередной любовник?

– Конечно же, дорогая, несомненно. – Я уже научилась лгать, как настоящая versailloise, хотя, наверное, это не тот талант, которым стоит гордиться. Я меняю тему разговора: – Какое у вас красивое ожерелье… Это рубины?

В глубине души, очень глубоко, я хочу, чтобы люди узнали, что я люблю Людовика, а Людовик любит меня. Тогда бы мы могли проявлять наши чувства на людях, сидеть рядом во время развлечений, говорить без страха. Шаролэ настаивает на том, чтобы я, насколько возможно, подольше сохраняла наши отношения в тайне.

– Ничто так не интригует мужчину, как завеса тайны, Луиза.

– Неужели? – осторожно переспрашиваю я.

Мы сидим у нее в салоне, и Шаролэ показывает мне свою новую косметику. Даже несмотря на то, что она перешагнула свой сорокалетний юбилей, ее кожа до сих пор как у молодой девушки. Она знает все снадобья и лекарства; только она не решается заниматься колдовством, как ее знаменитая бабушка, прославившаяся в печально известном Деле о ядах.[9] От этого воспоминания меня пробирает дрожь: жертвоприношение младенцев, множество отравленных людей и арестованных придворных дам… Надеюсь, в ее лосьонах нет даже примеси колдовства. Хотя у нее действительно великолепная кожа.

Шаролэ втирает пахнущий розой крем мне в щеки. Он немного печет.

– Как только люди узнают о вас с королем, он тут же заскучает.

Втирая лосьон в щеки, я ищу в ее словах подспудный смысл, но на сей раз мне кажется, что она сказала именно то, что хотела сказать. Очень обидно думать, что король со мной только потому, что любит тайны. Чепуха. Людовик любит меня. Мне кажется, что Шаролэ ревнует; Жилетт призналась мне, что она сама хотела стать любовницей короля еще много лет назад, но король не проявил к ней интереса.

У Флёри другое мнение, и он в последнее время стал подталкивать Людовика к тому, чтобы он раскрыл нашу тайну. Флёри стал с презрением относиться к королеве и полагает, что для Людовика пришло время показать себя мужчиной, который сам выбирает себе любовниц. Честно говоря, я не знаю, что и думать. Втирая розовый крем, я ощущаю, как горит мое лицо. Я спрашиваю у Шаролэ, можно ли мне получить еще немного масла пачули, которое она давала мне на минувшей неделе. Людовик уверяет, что этот запах приводит его в восторг. Я еще больше краснею при этом воспоминании, а Шаролэ смотрит на меня так, как будто точно знает, о чем я думаю.

Ухожу я в подавленном настроении, вспоминая ее слова: «Как только люди узнают о вас с королем, он быстро заскучает».

Чушь какая! Прижимаю пузыречек с маслом пачули и баночку с розовым лосьоном, который великолепно пахнет, но ощущение такое, будто кожу с лица снимают. Но бéды на этом не закончились. В этот день мой супруг прибыл во дворец, чтобы присутствовать на полковом параде, а затем на ужине, поэтому останавливается в моих покоях, прежде чем вернуться в свой городской дом.

Жакоб передает мне записку от Башелье, камердинера короля: Людовик наведается ко мне до полуночи. Я беру эту записку, мое сердце поет. Вчера меня не пригласили, но сегодня я его увижу! Я бросаю записку в огонь, надеясь, что супруг мой ничего не заметит, и уединяюсь в спальне, чтобы Жакоб подготовила меня к аудиенции.

К моему ужасу, супруг входит в комнату, где я моюсь, и с любопытством смотрит на меня, прихлебывая вино из огромной кружки. Жакоб шикает на него, он уходит, оставляя после себя вонь, как после совершенно заплесневелого сыра бри.

Когда я выхожу, обнаруживаю, что он устроился за столом, чтобы отведать аппетитный пирог, который заказал себе. Ковыряет в нем пальцами, несказанно радуется, когда находит куриную голову, которую начинает шумно обсасывать.

– Восхитительно! – заявляет он. – Полковой ужин был жалким, всего двенадцать блюд, два из которых, да простит Господь, из морковки. Никакой тебе спаржи, хотя сейчас сезон. Просто позор! – Он выпивает бокал вина и наливает себе очередной.

С любопытством смотрит на меня:

– Это все ради меня? И прическа, и платье?

– Нет. – Я сажусь на диван. Нельзя, чтобы он оставался здесь, ведь тогда ему станет известно, куда я собралась.

– Ужасное вино. Зачем ты его пьешь? И в комнате столько пыли. Даже глаза распухли и чешутся. – Глаза у него действительно покраснели и отекли, но, по-моему, причина тому – выпитое.

Он доедает пирог, вытирает руку о скатерть.

– Ну-с, и куда это вы собрались? Уже почти полночь, а разоделись, как проститутка. Отвечайте.

Больше всего я хочу, чтобы он ушел. Хочу, чтобы он вернулся к своей дочери кузнеца, но мне не хватает духу сказать ему об этом. А может быть, он уже завел себе новую любовницу.

Он с любопытством разглядывает меня, а сам теребит маленькие ромашки, которыми я украсила вазу на столе. Он отрывает у цветка головку.

Я морщусь.

Он бросает ромашку на пол.

– Перестаньте, – шепчу я.

– Что? – Луи-Александр поворачивается, окидывает меня тяжелым взглядом, и я понимаю, что он сильно пьян.

Я не понимаю, почему он меня так ненавидит. Я долго старалась быть для него хорошей женой, а он мне никогда и доброго слова не сказал. Ни разу. Я вздрагиваю, вспоминая его прикосновения. Слава Богу, это было очень-очень давно, и я гоню как можно дальше воспоминания об этих ночах, чтобы больше никогда с ними не сталкиваться.

Я встаю с дивана и иду от света в темный уголок, выглядываю в окно. И наверху, и внизу все тихо. Граф де Матиньон отправился на охоту, забрав с собой своих проклятых собак.

– Подойдите сюда.

Я стою напротив него, вид у меня такой же несчастный, как и ощущения внутри. Плакать нельзя, не то потекут румяна и мне придется заново накладывать грим, а я терпеть не могу заставлять Людовика ждать. Почему он не уходит?

– Что вы скрываете?

– О чем вы? Ничего. – Я опускаю взгляд. Я слышу, как на улице бьют часы, из сада доносится заливистый смех. Скоро полночь.

– Вы пахнете, как турецкая шлюха.

– Откуда вам знать? – задаю я встречный вопрос. Мой голос звучит резко: нетерпение делает меня безрассудной.

Он в изумлении приподнимает одну бровь. На мгновение мне кажется, что сейчас Луи-Александр ударит меня, но он смеется, достает что-то застрявшее между зубов и бросает это в огонь.

– А вы изменились, – произносит супруг, и мне остается только недоуменно посмотреть на него – раньше он никогда меня не замечал, даже не смотрел в мою сторону, а сейчас разглядывает, словно свою любимую лошадь. Когда же он стал таким наблюдательным?

Вот напасть! Почему он просто не уйдет?

– Ну и кого же вы ждете, малышка? – дразнит он меня. Затем толкает меня на диван и вертит мою голову из стороны в сторону. – Хотите, чтобы я ушел. Я все вижу, чувствую! Знаю я вас, женщин. – Он искоса смотрит на меня. – Вы как испуганный заяц.

Я заливаюсь краской, мой подбородок подрагивает. Но плакать нельзя.

– Ха! Но это не Пюизё, это всем известно.

– Понятия не имела, что вы так пристально следите за изменениями в моей жизни, – горько произношу я. Почему он не уходит? Боже, как же я ненавижу этого человека!

– Вы моя жена, глупышка, – рычит он.

Во мне растет нетерпение.

– Оставьте меня в покое, оставьте меня в покое! – восклицаю я и, к собственному ужасу, понимаю, что произнесла это вслух.

– Нет.

Я начинаю плакать от досады, а потом говорю то, что не должна была бы говорить ни под каким предлогом. Но в тот момент ничего другого не остается.

– Вы не сможете удержать меня от встречи с королем, – рыдаю я. – Он отошлет вас прочь. Ваш отошлют… отошлют… – Я не могу придумать, куда бы отослать этого мерзкого человека. – В Луизиану…

– С королем? – изумляется Луи-Александр. – Что у него может быть общего с вами?

Но я уже это произнесла, так почему бы и нет?

– Это правда, – рыдаю я. – Это король. К нему я и собираюсь. Он… он любит меня… любит пачули.

Повисает недолгое молчание, а потом Луи-Александр запрокидывает голову и заливается смехом. Он бьет себя по колену, продолжая весело хохотать.

– Наш король! Эта жеманная тряпка… Стоп, – резко обрывает он себя, – не передавайте ему то, что я только что сказал. Но в этом есть резон, король и помочиться не может без совета Флёри, и я всегда удивлялся, почему этот монах так вами интересуется.

– Флёри не имеет к этому никакого отношения, – сухо отвечаю я. Никогда не думала, что мой муж такой проницательный, но сегодня он ведет себя, как настоящий лис. Хитрый, исполненный ненависти лис.

Я не поднимаю головы, наблюдая за его передвижениями по комнате из-под опущенных век. Он потирает руки и смеется.

– Есть из одной тарелки с королем – вот так история для моего полка, скажу я вам. Но нет, у меня нет желания. Нет ни малейшего желания, мадам. – Я не знаю, почему эти слова настолько меня задели, но, признаться, задели…

Я продолжаю рыдать.

– А я-то дивлюсь, что же стоит за моим прошлогодним продвижением, – задумчиво произносит он. – А потом Его Величество заговорил со мной в июне, сделал комплимент моей лошади. «Отличная лошадь, – сказал он, – отличная лошадь с сильными ногами». Гм-м.

Мой супруг стягивает меня с дивана.

– Но вам не стоит задерживаться, мадам! Не позволяйте и мне себя задерживать. Что вы, я же верноподданный, как и любой француз. Мое единственное желание – угодить королю. Поторопитесь, поторопитесь к королю с этим запахом пачули и своими розовыми щечками. Чудесные новости, чудесные! У Гонто есть четверка белых лошадей, на которые я уже давно положил глаз… Держу пари, он отдаст их по дешевке, как только узнает…

– Никому не рассказывайте! – в ужасе шепчу я.

Он пожимает плечами.

– Может быть, нет. Вы должны рассказать мне самое важное, малышка. Теперь вы обладаете властью. – Он хрипло смеется и наливает остатки вина в свой бокал. – Те лошади такие прекрасные создания – чистокровные белые лошади! Вот так удача! Я знал, что именно я верну и приумножу семейные богатства. Я баловень судьбы, Луиза, – бормочет он и тяжело садится.

Я вижу перед собой маленького, некрасивого, никчемного человека. Я облачаюсь в накидку и выскальзываю в коридор, где меня уже ждет Башелье.

– Простите за опоздание, – шепчу я, шагая за ним.

Я слышу, как за спиной Луи-Александр кричит кому-то, чтобы ему принесли бутылку лучшего джина по эту сторону от Ямайки.

* * *

А потом поползли слухи. Поначалу это были отдельные нотки, которые вскоре превратились в настоящую песню. Слишком многие подходят ко мне и с лукавым выражением на лице задают вопросы, надеясь, что я заверю их в том, что они, по их мнению, и так знают:

– Скучаете по Пюизё? Он так давно уехал!

– Я видела, как ваш супруг ехал в новом экипаже, запряженном четверкой белых лошадей. Какое расточительство! К чему бы это?

– Вы редко стали присутствовать на ужинах у мадам де Виллар. Поговаривают, что вы ужинаете с королем. Вам повезло, что вас часто приглашают в круг избранных…

– В Библии написано, что кротость – это наследственное, что скажете, Луиза?

А потом, где-то месяц спустя после того, как обо всем узнал мой супруг, настала судьбоносная ночь. Тем вечером давали официальный прием в честь испанского посла, но мои обязанности фрейлины королевы не обязывали меня присутствовать на нем. Когда позже за мной приходит Башелье, я надеваю коричневую накидку с капюшоном и следую за ним по коридорам и черным лестницам. Поздним вечером свечей мало, дорога темная. Когда мы оказываемся у покоев короля, Башелье неожиданно хватает меня за руку и разворачивает, приговаривая, что я должна быть осторожнее, а то меня увидят. От резкого движения мой капюшон падает, и стоящие у дверей люди узнаю́т меня.

Вместо того чтобы развернуться и сделать вид, что мы здесь не ради короля, Башелье поспешно запихивает меня в дверь, тем самым накликая на меня позор. К утру об этом знал весь дворец. Ворота для сплетен широко распахнуты, и все тут же кинулись ко мне: приветствуют, оказывают теплый прием, упрекают, умоляют, улыбаются, вновь упрекают.

Все, практически каждый, считают личным оскорблением то, что я не поделилась с ними новостями о том, как мне повезло. Жилетт со мной практически не разговаривает, а набожные матроны избегают общаться со мной. И не то чтобы я обращала на них особое внимание, но мне не нравится, когда меня называют «подстилкой» или «битой вазой» всякий раз, когда мы встречаемся в коридорах.

И теперь все, о чем я мечтала и чего боялась, исполнилось. Мне не давали покоя слова Шаролэ: «Как только окружающие узнают правду о вас с королем, он слишком быстро охладеет».

«Это невозможно, – думаю я. – Людовик восхищается мною. Какое это имеет значение, что весь мир знает?»


Диана

Монастырь Порт-Рояль
1737 год

Сегодня Полина узнала нечто исключительное! Эта новость заставила ее кричать, выбежать из комнаты, броситься в конец монастырского сада, мимо кухонь и лошадей, прямо до самого яблоневого садика у вонючего ручья. Я выбегаю за ней на улицу, хотя там довольно холодно и грязно и мне не хочется испачкать туфли.

Иногда Полина просто пугает, поэтому я приближаюсь к ней очень осторожно. Она наступает на упавшие яблоки, и коричневая липкая масса брызжет ей на юбки.

– Сучка! Иуда! Каин! Предательница!

Полина расстроена, потому что мы только что узнали, что Луиза – любовница короля Франции. Наша Луиза! Только представьте себе! Она симпатичная, явно привлекательнее Полины или меня, но сложно представить, что наша сестра такая уж красавица, что в нее мог бы влюбиться сам король. Король может иметь любую женщину, которую захочет… разве только не монашку или мать настоятельницу, но всех остальных – наверняка. Поэтому само собой разумеется, что он выбрал бы самую красивую женщину во Франции.

– Ди-Ди, они вместе уже несколько лет! – Полина давит ногой еще одно яблоко. Очередное липкое пятно на юбке.

– Твоя юбка, будь осторожнее…

– Луиза – любовница самого могущественного мужчины во Франции, во всем мире, и тем не менее она оставляет нас чахнуть в этом монастыре. Ты только вообрази, какую партию она могла бы нам подобрать! Ты хотя бы имеешь представление, какой властью она обладает?

Непривычно думать о Луизе как о человеке, обладающем властью. Наверняка Полина могла бы быть властной, но Луиза? В детской она была такой кроткой и смиренной.

– Я никогда, никогда ее не прощу! Никогда в жизни! Черт возьми!

– Полина!

Она хватает с земли горсть гнилых яблок и швыряет их в ствол дерева. Я понимаю, что на месте дерева она представляет себе Луизу. Никогда еще я не видела ее такой негодующей: лицо красное, волосы выбились из-под чепца. Теперь она лупит по стволу дерева руками.

– Полина! Прекрати! Ты пугаешь меня!

– Далила! – восклицает она, обмякает и падает на раздавленные гнилые яблоки. – Я уничтожу все ее письма, все ее глупые письма со всеми глупыми отговорками и ложью. Разорву их на мелкие клочки. Как бы я хотела, чтобы на месте этих писем оказалась она! Я бы разорвала ее!

Я настолько поражена, что даже не могу ничего возразить.

* * *

Нет, Полина очень жизнелюбивый человек, как таракан, которого давишь, а он все равно живет. Наверное, мне не следует сравнивать свою сестру с тараканом; вместо этого лучше сказать, что она… э… просто неунывающая. Новость о старшей сестре она тут же пытается использовать в своих интересах.

– Сейчас, когда Луиза – королевская фаворитка, она уже больше не может ссылаться на нехватку денег или тесноту – все это отговорки. Она может сделать все, что пожелает.

На следующее утро мы сидим в своей комнате в монастыре и завтракаем – пьем кофе с булочками. К нам присоединяется мадам де Дрей. Она приносит поднос с цукатами из груш, подарок ее дочери, – свой вклад в нашу трапезу. Полина разложила письма Луизы на кровати; она их не разорвала. Пока.

– Теперь у нее нет выбора – ей придется пригласить меня.

– Почему ты так говоришь? – спрашивает мадам де Дрей. Она жестом приглашает меня угощаться еще грушами, и я с радостью следую ее приглашению.

– Знаете, она всегда ссылалась на нехватку денег, говорила, что это неуместно. Теперь я знаю, что у нее, вероятно, куча денег и неуместность вообще не должна ее волновать.

– Отличная мысль, моя дорогая, – говорит мадам де Дрей.

– И я так думаю! У меня даже план есть.

Мы с мадам де Дрей ставим чашки на стол и внимательно смотрим на Полину. Она любит строить планы – частенько говорит, что хотела бы быть генералом, а не девушкой без денег и перспектив. Матушка настоятельница уверяет, что у нее острый ум.

– Сейчас-то я понимаю, какая это отличная новость, что Луиза – любовница короля. Меня обязательно пригласят в Версаль, я настроена решительно. А потом, как только я окажусь при дворе, я воспользуюсь близостью Луизы к королю, очарую его и украду – это будет не очень сложная задача. Если недалекая Луиза смогла завладеть сердцем короля, то и я смогу.

Полина часто изумляет меня, но такой поразительной идеи я не ожидала услышать. Однако она еще не закончила.

– Благодаря королю я стану самой влиятельной женщиной во Франции и буду управлять двором, всей страной. Это будет мой путь во власть.

Я нервно смеюсь, чуть не подавившись грушей. Я всегда смеюсь, когда не знаю, что сказать.

Мадам де Дрей удивленно поднимает брови.

– Громкие слова, – говорит она. – Громкие слова, моя дорогая. Вы на самом деле ураган.

– Ураган? – переспрашиваю я, быстро хватая последний кусочек цукатов, пока Полина погружена в собственные мысли. – Что это?

Мадам де Дрей задумывается на мгновение. У нее узкое личико, серая кожа, из-за чего кажется, что она стоит на пороге смерти. Довершает образ черное шерстяное платье, которое она не снимает.

– Ураган – это то, что невозможно остановить. Как сильный ветер или проливной дождь, сметающий все на своем пути. – И она осторожно продолжает своим хорошо поставленным голосом: – Обычно так говорят о решительно настроенных людях. Полина – женщина, настроенная очень решительно. И я верю, что решимость – это величайший дар. Даже важнее, чем красота, ум или хитрость. Решимость – вот что самое главное.

Она задумалась и после небольшой паузы медленно повторила сказанные Полиной слова:

– Поехать в Версаль, встретить короля, отобрать его у сестры, стать его любовницей и через него управлять Францией. Да, Полина, я верю, что ты своего добьешься.

Я же не знаю, что и думать о таком плане.

– А как же Луиза? – спрашиваю я. – Полина всегда повторяет, что Луиза глупая, но она ведь, несмотря ни на что, по-прежнему любит ее. План у нее жестокий. Совсем не сестринский. Совсем не по-сестрински, как поправила бы Зелия.

Полина фыркает:

– Луиза любит меня, а я люблю ее. – Потом улыбается и говорит: – Луиза захочет, чтобы рядом был родной человек, потому что всем известно, что Версаль – рассадник змей. Фавориток короля всегда поджидает опасность. Теперь, когда их тайна раскрыта, кто-нибудь захочет отравить нашу сестру.

Отравить? Наверное, идея Полины отправиться ко двору не так уж плоха. Она, без сомнения, могла бы защитить Луизу.

В последующие недели мы слышим еще больше интересных сплетен о Луизе. Мы узнаем, что у них с королем двое внебрачных детей, что она – масон, как и ее супруг, что король тоже стал членом тайной ложи и что она держит его благодаря… Не стану повторять эти слухи, но мы их слышим предостаточно.

Тетушка пишет нам письмо, в котором строго предупреждает о том, чтобы мы больше никогда не общались с Луизой, потому что она шлюха и прелюбодейка. Полина это послание сжигает, чтобы растопить воск, которым и запечатывает свое последнее письмо-обращение к Луизе.

От Полины де Майи-Нель
Монастырь Порт-Рояль
30 сентября 1737 года

Моя самая любимая сестричка!

Прими наши поздравления с изумительной новостью, которую мы получили изо всех источников. Тебе выпала великая честь быть избранной. Какое счастье – быть любимой королем!

Ты очень могущественная женщина, и я уверена, что ты воспользуешься своей властью с таким же мастерством, как ты делаешь все в этой жизни.

Однако я думаю, что, учитывая столь пристальное общественное внимание к тебе, с твоей стороны было бы благоразумно иметь рядом кого-то из родных. Ты должна брать пример с любовниц покойного короля. Посмотри, как семьи мадам де Монтеспан и мадам де Ментенон процветали от близости к королю!

Конечно, я моложе тебя, но ведь всего на два года, поэтому надеюсь, что смогу окружить тебя материнской любовью и поддержкой в это непростое время.

Я рада, что у тебя не болят зубы и спина. На прошлой неделе у Дианы немного побаливал живот, но, по-моему, это из-за того, что она переела пирога с бельчатиной, – у нее непринятие лука.

С сестринской любовью,
Полина
От Гортензии де Майи-Нель
Особняк Мазарини, Париж
15 октября 1737 года

Дорогая Марианна!

Прости за то, что так долго не отвечала на твое последнее письмо, тут все вверх дном. Рабочие начали со второго этажа, и все здесь в пыли. А как шумно! Пыльно и шумно. Из Швейцарии приехал Антуан, тетушкин зять. Тетушка очень занята при дворе, поэтому все заботы о гостях легли на мои плечи.

Тетушка вне себя с тех пор, как мы узнали шокирующие новости со двора. Некоторое время ходили слухи, что король завел любовницу, и тетушка подтвердила, что действительно завел, и его любовница – Луиза! Наша Луиза!

Когда тетушка узнала эту новость, она отправилась прямо к Луизе, чтобы та могла опровергнуть сплетни, но Луиза этого не сделала! Значит, это правда, и самое удивительное, что они с королем любовники уже несколько лет! Я просто ошеломлена. Жаль, что у меня нет возможности быть рядом с тобой, чтобы лично сообщить столь ошеломляющую новость, но это не может ждать. Лучше ты узнаешь от меня, чем от кого-то на улице, ведь теперь, к сожалению, именно там полощут наше гордое имя.

Тетушка говорит, что мы не должны вести переписку с Луизой, иначе тоже скатимся по наклонной. Тетушка уверяет, что так нужно для нашего доброго имени, а особенно для меня, поскольку такое пятно на нашей репутации может помешать удачному замужеству. Я слушаюсь тетушку и надеюсь, что из любви к тетушке и уважения к нашему доброму имени ты поступишь точно так же.

Спасибо за коробочку мяты – повар добавил ее в изумительно вкусный пирог, – пожалуйста, пришли мне еще, если сможешь. Виктуар лягнула одна из лошадей, и теперь она хромает, но все равно остается такой же преданной, как и раньше. Мне кажется, что она вновь беременна. Ты не хотела бы, чтобы я прислала одного из своих щенков в Бургундию?

Молись за Луизу и ее грешную душу.

С любовью,
Гортензия


Марианна

Бургундия
1737 год

Я прочла необычное письмо Гортензии, потом вновь перечитала его. Я качаю головой и поджимаю губы от такой глупости. Как будто это Луиза вываляла наше имя в грязи – наша матушка еще при жизни преуспела в этом, а наш батюшка до сих пор продолжает эту замечательную традицию. И с каких пор наличие в семье королевской любовницы мешало удачному браку? Держу пари, я уже была бы герцогиней, если бы об этом стало известно до моего замужества с ЖБ. И я бы удвоила ставки, предположив, что Гортензия сделает великолепную партию только потому, что об этой связи стало известно, а не вопреки этому.

Так, так, так… Кто бы мог подумать? Скромница Луиза?

Повезло ей. Разве не сказано в Библии о кротких, которые наследуют землю?[10]

У меня руки так и чешутся написать Луизе, но я много лет ей не писала и не знаю, что сказать. У нее такая интересная жизнь, она в центре событий, а я застряла в этой Бургундии, где никогда ничего не происходит. Но вместо того, чтобы написать Луизе, я пишу супругу и делюсь с ним новостями, прошу его передать привет моей сестре, когда он в следующий раз окажется при дворе, и выяснить, сможем ли мы от этого что-то выиграть.

Хотелось бы мне самой быть в Версале теперь, когда Луиза является официальной фавориткой короля? Даже не знаю. Сложно представить. Мягкая, симпатичная крошка Луиза, никогда ни с кем не хотевшая ссориться и всегда искавшая покоя и удовольствия. Она на семь лет старше меня. В детстве эта разница огромна, но я, если честно, никогда не относилась к ней как к старшей сестре. Она всегда была такой… вежливой. Скучной. Иногда я вообще забывала о ее присутствии. Помню, как она грезила над наброском портрета своего ужасного мужа и вздыхала от воображаемой любви.

А теперь она любовница короля Франции.

Если бы я отправилась в Версаль, мне пришлось бы кланяться ей, относиться к ней с почтением. Это было бы странно. Все очень-очень странно. Конечно же, у короля есть из кого выбрать, но выбрать именно ее… Ну, я не знаю всей истории. Я ничего не знаю о Людовике, за исключением того, что он король. И этим все сказано, поскольку нет ничего, что было бы недоступно королю Франции или что он не мог бы себе позволить.

Интересно, сколько это еще продлится? Я не могу себе представить, что мужчина, в особенности такой изысканный и жизнелюбивый, каким наверняка является король, так долго находит утешение с милой, но недалекой Луизой.

Но с другой стороны, как я уже говорила, мужчины в основной своей массе – глупцы.

Здесь жизнь продолжает тянуться своим чередом; в деревне она подчинена смене времен года: несколько визитов к знакомым, интересные интерлюдии с ЖБ, когда он наведывается (в последний раз в результате несчастного случая в спальне он потянул руку), и работа в теплице с растениями вместе с Гарньером. Нам удалось вырастить ваниль душистую, но результат не оправдал наших ожиданий: первые плоды оказались сухими и маленькими.

– Нужно больше поливать, – предположил Гарньер. – И, возможно, добавить молока. Остальные пряные травы растут хорошо, и я с радостью ем то, что мы вырастили. Рыба, приправленная куркумой и имбирем, тушенная в сметане, – очень вкусное блюдо, особенно холодным зимним днем.

Я продолжаю проводить много времени за чтением, заказываю новые книги, из которых постепенно собираю свою библиотеку, хотя прочла отнюдь не все, что имелось в замке. Сейчас я читаю все двенадцать томов «1001 ночи». После обеда я просто глотаю великолепие и страсть Персии, полностью затерявшись в горячих арабских песках, возвращаясь к реальности только в конце дня, недоуменно моргая и с отчаянием обнаруживая, что сижу в этом замке в Бургундии, а не в благословенных песках пустыни. Если бы я была Шахерезадой… какую историю я бы рассказала, чтобы протянуть хотя бы одну ночь?


Луиза

Версаль
1738 год

Теперь при дворе все стараются оказаться рядом со мной, в экипаже и за столом меня усаживают на почетное место. В Версале масса людей, но сейчас, когда стало известно, что у короля есть любовница, все верят, что грядут большие перемены, и уверены, что получат выгоду от дружбы со мной. Происходящее вокруг меня несколько ошеломляет: неужели за утренним туалетом я непременно должна принимать испанского посла?

Раньше люди проявляли ко мне безразличие, но теперь они ведут себя либо с неприкрытой враждебностью, либо чрезмерно учтиво. Во мне растет чувство протеста, порой хочется крикнуть, что я та же, что и была, что я ничуть не изменилась! Но какой в этом смысл? Никто и слушать не станет. Дни и ночи наполнены людьми, которые хотят от меня каких-то услуг и одолжений. А когда я отказываю, они обдают меня холодом, и теперь у меня больше врагов, чем пальцев на руках, хотя раньше не было ни одного.

Год этот выдался печальным. Оказалось, что муж мой – масон и его на время заточили в Бастилию. Наверное, я должна была бы за него заступиться, но я не могу доставлять Людовику еще больше неприятностей, чем у него уже есть, а он люто ненавидит подобные скандалы. А хуже всего, что мой отец все-таки перешел границу: он оскорбил кредиторов короля, что недопустимо, поскольку это все равно что оскорбить самого короля. Людовику пришлось отослать отца в Кан; это звучит как «на край света», хотя он уверяет меня, что отец до сих пор во Франции. Искренне надеюсь, что там тоже есть хорошие актрисы, которые талантливо умеют играть роль нянек.

Однако более всего меня тревожит то, что мой любимый мужчина теперь задает вопросы о нашем союзе Господу. И это после пяти лет, проведенных вместе! Господь, я думаю, показал бы свое неудовольствие к этому часу, если бы осуждал нашу связь. Мелкие перебранки вползают туда, где ранее царила гармония: ничего не значащее расхождение во мнениях насчет еды или карт, разногласия по поводу того, кого позвать на следующую охоту. Позже он всегда извиняется, винит во всем луну, оправдывается, что ему стало скучно жить.

Скучно. Как же я ненавижу это слово! Слова Шаролэ застряли у меня в голове и звучат, не переставая: «Как только люди узнают о вас с королем, он тут же заскучает».

После стольких отказов со стороны королевы Людовик заявил, что его младшая дочь не мадам Седьмая, а на самом деле мадам Последняя. С тех пор он не посещал супружеское ложе, но и ко мне в спальню тоже не так часто заглядывает, как раньше. Отношение ко мне со стороны королевы нисколько не изменилось: она всегда мило улыбается мне, никогда не жалуется, но теперь я чувствую себя просто отвратительно, когда приходится ей прислуживать. Ужасно боюсь ее разочаровать.

Возможно, единственным положительным моментом всей этой суеты является то, что испарились многие мои кредиторы. И не потому, что у меня появилось больше денег – Людовик, как всегда, бережлив, – а потому, что они предполагают, что когда-то я получу много денег. И для них просто губительно, если они станут докучать фаворитке короля.

Фаворитка короля. Все это звучит так значительно, верно?

Я сижу у туалетного столика в углу спальни. Уже полночь, и сегодня мы с Людовиком не встречаемся: никто никаких записок не передавал. Я смотрю на свое отражение в зеркале. Действительно, оливковое масло смягчает кожу, но мелкие морщинки под глазами и вокруг рта все равно появляются.

– Мадам! Пора ложиться спать. Уже за полночь. Позвольте убрать бокал.

Жакоб – верная служанка, я искренне ее люблю, но иногда она бывает слишком докучливой.

– Нет, Жакоб. Только что пробило полночь. Я ведь не стареющая королева-зануда, могу позволить себе еще посидеть. – Как неудачно я выразилась! Нужно более внимательно подбирать слова, когда я выпиваю, потому что я часто потом жалею о сказанном. Но, с другой стороны, все мы люди. – Налей мне еще бокал.

Такое впечатление, что Жакоб хочет меня ударить.

– Я уже не маленькая девочка, – жалобно произношу я помимо воли. Взрослым дамам, особенно тем, кто является любовницей короля, нет нужды перед кем бы то ни было оправдываться. Я – важная птица. Или должна быть таковой. – Сегодня, когда я утром приводила себя в порядок, присутствовал испанский посол, ты же сама видела.

– Мадам!

– Просто налей мне вина.

– Завтра вам будет нездоровиться. Да и выглядеть вы будете неважно. Живот будет болеть, глаза красные.

– Я до сих пор привлекательна, разве нет?

Но была ли я когда-либо по-настоящему привлекательной? Не уверена. Мои младшие сестры, Гортензия и Марианна, слыли в семье красавицами. Как бы я хотела быть настоящей красавицей! Как бы мне хотелось, чтобы моим мужем был Людовик, а не эта свинья Луи-Александр! Если бы королева умерла и Луи-Александр тоже умер, женился бы Людовик на мне? Последний король женился на своей любовнице, мадам де Ментенон, а сама она была не из такой знатной семьи, как моя.

– Из меня получилась бы хорошая королева, Жакоб? – В прошлом году королева едва не умерла во время родов.

– Довольно! Только представьте себе, что вас кто-нибудь услышит. Гоните даже мысли об этом!

– Ох, не тревожься, не тревожься. Меня никто не слушает. Никогда. – Я уныло опускаю взгляд, наблюдаю за тем, как по желтому платью растекается пятно от вина.

Жакоб отправляется спать после того, как выливает мне в бокал остатки из бутылки. Я сажусь, размышляю и пью. Вскоре за окном уже светает, небо становится бледно-серым с оранжевыми прожилками – точно такого же цвета было платье у герцогини де Руффек на прошлой неделе.

У короля есть любовницы. Я в этом уверена. А кроме них еще и другие женщины. Кто-то, быть может, из буржуазии, а кто-то и того хуже. Да так, не любовницы, просто он спит с ними. Вернее, прелюбодействует. Знаю, что все это несерьезно и не слишком часто, но все равно мне больно.

На следующий день нестерпимо болит голова, кожа серая, круги под глазами. Сегодня вечером я ужинаю с Людовиком в тесной компании в покоях графини де Тулуз; к счастью, в ее салоне мало зеркал – от зеркал свет становится ярче, в то время как сияние свечей намного мягче. Мы ожидаем, когда к нам присоединится король, в воздухе витает аромат черепашьего супа, который кипит на серебряной жаровне. В комнате царят уют и покой. Я люблю такие вечера, когда только я и Людовик в тесной компании самых близких друзей. Те, кто не приглашен, жалуются, говорят, что король должен больше проводить времени со своими подданными, а не запираться ото всех, как будто он в чем-то ущербен.

Шаролэ отводит меня в уголок, пока мы ждем мужчин. Она кружится передо мной, демонстрируя свое новое платье, восхитительное творение лавандового цвета, расшитое бабочками и украшенное божественными кремовыми кружевами от локтя до запястья. Когда она поворачивается, вокруг нее взлетает огромное фиолетовое облако.

– Вы подумали над нашим секретиком? – как обычно свысока вопрошает она.

Я заливаюсь краской. Шаролэ полагает, что я должна попробовать с Людовиком некие хитрости… в постели. У нее есть знакомая, персиянка, с которой она хочет познакомить меня. Эта женщина содержит в Париже определенное заведение и, как уверяет Шаролэ, может научить меня и показать… какие предметы использовать. Как отвратительно. В молодости Шаролэ была любовницей Дюка де Ришелье, одного из самых известных повес во Франции. Я с ним не знакома, поскольку в данный момент он служит послом в Вене. Ходят слухи, будто во время их связи Ришелье заставлял ее весь день носить в себе морковку (а однажды, когда она повела себя совершенно безрассудно, – пастернак). В конце дня он доставал морковь, готовил ее со сметаной и тмином и заявлял, что никогда ничего вкуснее не пробовал.

С тех пор как я узнала эту ужасную историю, я не могу больше есть ни морковь, ни пастернак.

Но я даже думать о подобном не желаю. Король – очень консервативный человек, я не хочу его пугать; у нас свой способ, который для нас обоих идеально подходит.

– Ну? – Шаролэ теребит бабочек, которых она приколола на корсет. Не хочу пристально рассматривать платье – мне кажется, что бабочки настоящие.

Я опускаю взгляд.

– Мне кажется, что это неуместно, – отвечаю я. Как жаль, что я не могу говорить более уверенно, тогда бы я велела ей прекратить докучать мне такими пошлостями.

Она поглаживает ряд бабочек, отщипывает одну.

– А по-вашему, будет уместно, если его заманит в свои сети другая женщина?

– Король любит меня. – Мне интересно знать, что произойдет, если я соглашусь использовать… ну, те игрушки, о которых она говорит… а он будет возмущен моей похотью.

– А вы не думали привечать короля через заднюю дверь?

О чем это она?

– Больше нет необходимости соблюдать таинственность, – сухо отвечаю я.

Шаролэ закатывает глаза.

– Иногда мне кажется, что вы действительно ничего не понимаете, – вздыхает она. – Ничего. Попробуйте… король же мужчина. Вы понимаете?

Я отказываюсь отвечать, поворачиваюсь к огню. В конце концов она поджимает губы, недовольно шипит и резко отходит. Я тоже отхожу подальше от камина: в маленькой комнате становится все жарче и я не хочу вспотеть в атласном персиковом платье. Неожиданно все усложняется. Кинжалы, взгляды, интриги. Людовик бывает то холодным, то меланхоличным, то любящим, но всегда сомневающимся, волнующимся о том, что подумают люди. И теперь его беспокоит не только Господь и Флёри, который знает о нашем опрометчивом шаге, а и вся Франция, в том числе и его дети. И это его ужасно смущает.

Я не в силах отмахнуться от ненавистных слов этой женщины: «Как только люди узнают о вас с королем, он тут же заскучает».

Все очень запутано. Мне нужна наперсница. Шаролэ твердит, что я должна доверять ей, но потом учит меня не доверять никому. Но родным всегда можно доверять. Может быть, стоит пригласить Полину навестить меня? Просто… знаете ли, поговаривают, что Полина очень высокая и слишком… волосатая. А еще резкая и язвительная. Людовик терпеть не может мужеподобных женщин. На прошлой неделе он решительно осадил маркизу де Рендель, когда увидел, что она надела треуголку своего супруга, в которой он охотится; бедняжка подумывала задать новую моду, но вместо этого испытала одно лишь унижение. А она, несмотря на шляпу, сама женственность!

Да, было бы хорошо иметь наперсницу, кого-то моей плоти и крови, кому бы я могла доверять безгранично. Сестру. И Полина могла бы помочь мне развлечь короля: в детской она всегда любила шутки и веселье. Людовик в последнее время страдает от меланхолии, что часто случается с ним, когда приближается зима, а новое лицо могло бы привнести свежесть в наше общение, в чем мы так нуждаемся.

Стоит ли ее пригласить? Не уверена, нужно еще подумать. Но чем больше я размышляю над этим, тем больше эта идея мне нравится. Ведь хуже не будет, правда?

От Луизы де Майи
Версальский дворец
2 августа 1738 года

Дорогая Полина!

Как поживаешь, сестричка? Верю, вы с Дианой в добром здравии. Спасибо за новости из монастыря. Я понимаю, что ты слышала о моей удаче, хотя раньше я не решалась поделиться этой новостью со своей семьей и написать вам о короле. Он в добром здравии, и да, это правда, мы с ним близкие друзья.

Когда у тебя есть сестры, это удивительно. Мне бы хотелось пригласить тебя в гости в Версаль. Как ты к этому отнесешься? Ненадолго. И, разумеется, без представления ко двору. Мы могли бы подумать о твоем замужестве, если ты всерьез настроена выйти замуж.

Ты еще подросла с нашей последней встречи? Помню, в детстве ты была довольно высокой девушкой. Уверена, монашки учат вас манерам и умению себя вести. У графини де Таллар есть дочь, у которой, к несчастью, растут на лице волосы, но она наняла персиянку – они умеют обращаться с волосами на всех частях тела, – и теперь у ее дочери вообще нет усов! При дворе много персиянок; например, у графини д’Обиньи очень искусная помощница (и ей она просто необходима, хотя не стану говорить тебе почему).

Если ты не против, я напишу матушке настоятельнице и договорюсь. Возможно, мы скоро увидимся.

С любовью,
Луиза


Часть II
Та, что захватила власть


Полина

Из Порт-Рояля в Версаль
Осень 1738 года

Если у меня и есть хоть какой-то талант, то это умение разбираться в людях. Человеческая натура для меня как открытая книга. Моему пониманию доступно то, что недоступно другим, и мне хочется думать, что я одна из немногих, кто знает правду на земле. И я понимаю: Луиза была идеальной любовницей, когда все было покрыто завесой тайны. Но теперь, когда все знают, когда все от нее чего-то хотят и вокруг нее, как ветер зимой, закручиваются интриги, она чувствует свою беспомощность и смущение. Ей нужна я, чтобы дать совет.

По крайней мере именно так я уверяла ее в своих письмах. И кажется, она мне поверила, поскольку вскоре последовало приглашение. В тот день, когда я получила от Луизы приглашение в Версаль, на меня снизошло успокоение. Пчелы, жужжащие в моей голове, наконец-то успокоились. Полностью успокоились. В моем сердце затеплилась огромная надежда, и на одно мгновение мир застыл передо мной – весь мир. Передо мной простиралась прямая и чистая дорога. Я уеду из монастыря и отправлюсь в Версаль. И очарую короля.

Вчера Диана вымыла мне голову, но и сегодня волосы до сих пор влажные – не очень хорошо для путешествия. Однако я надеваю чепец, а сверху шляпу, которую Диана украсила перьями. Я наблюдаю, как сестра хлопочет надо мной, и понимаю, что она расстроена из-за того, что остается здесь одна. И я обещаю, что не забуду ее. Вместе мы выбираем мои лучшие платья, она дает мне свои, все складываем в сундук: два платья – одно бледно-голубое, но простоватое, без бантов и рюшей, и довольно красивое шелковое, зеленого цвета. Последнюю неделю она отпарывала длинный ряд бантов со своего персикового платья и пришивала их к моему голубому платью.

– Уверена, что двух платьев для двора недостаточно. Люди это заметят и будут судачить, – хмурится она.

– Уже весь мир знает, что мы бедны, – усмехаюсь я. – Я не стану делать вид, будто я богата, когда все вокруг знают, что это не так.

Диана вздыхает, на ее лице тревога.

– Жаль, что ты такая высокая. Мне кажется, что мой желтый ситец чудесно смотрелся бы на тебе. Но бледно-голубой тоже будет хорошо смотреться. И, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не забудь о моих рукавах.

Она еще пожертвовала своим белым летним платьем: отпорола от него рукава, расшила их кружевами, чтобы создать облако великолепных рюшей. Она советует попозже пришить их к моему зеленому платью, тогда оно будет казаться совершенно другим и окружающие подумают, что у меня их три.

– Я не завоюю сердце короля с бантами на корсете или рюшами на рукавах.

– Но ты же будешь в Версале. Рядом с королем и королевой! Все вокруг заботятся о том, что надеть. В центре внимания то, что сейчас в моде, и остальные дамы не станут с тобой и говорить, если ты не будешь одета, как подобает твоему статусу и социальному положению.

– Я все равно из рода Майи-Нель, хоть в мешке, хоть голая, – решительно отвечаю я. – И плевать мне на других дам.

– Но Луизе будет стыдно за тебя.

– Возможно, но в таком случае пусть закажет мне пару новых.

Диана накидывает на меня свою парчовую шаль.

– Если набросить ее на простое платье, будет великолепно выглядеть. Говорят, что в Версале ужасно холодно и повсюду сквозняки, намного холоднее, чем здесь, в кельях. Даже летом. И ты должна писать каждый день. Не хочу ничего пропустить.

– Обязательно.

– Нет, не напишешь. Ты же терпеть не можешь писать письма. За исключением писем Луизе. Но ты писала их потому, что тебе было что-то нужно. Но попытайся. Пожалуйста. Я хочу знать все-все. И не снимай шляпу. Или по меньшей мере убедись, что ты в шляпе, когда приедет экипаж, – она очень тебе идет.

– Обязательно.

– И не забудь притачать белые рукава к своему зеленому платью после того, как один раз уже наденешь его.

Я молчу.

– А ты уложила все свои чулки, рубашки и кружевные чепчики?

– Да, Ди-Ди.

– Ты же не собираешься писать, ты просто исчезнешь в Версале, правда? Упадешь в огромное зеркало и исчезнешь. – Диана начинает плакать. – Ты не должна забывать свое обещание. Я не хочу остаться здесь навсегда. И одна.

Я обнимаю ее, неожиданно неистово и крепко.

– Я тебя никогда не забуду, Ди-Ди. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Ты тоже будешь представлена ко двору, и я обязательно найду для тебя мужа-герцога.

Диана роется в моей сумке, чтобы удостовериться, что я положила все, что мне необходимо для путешествия и моей новой жизни: карманные деньги, ее Библию, дополнительные носовые платки, яблоко, небольшое пирожное с каштанами, на случай, если я проголодаюсь в дороге.

Матушка настоятельница выходит во двор пожелать мне счастливого пути. Она пристально разглядывает меня, держа за плечи на расстоянии вытянутой руки. Не думаю, что она была мною довольна. Хоть когда-нибудь.

– Такая необычная молодая женщина, – произносит она, и я настораживаюсь: обычно матушка немногословна. – В другом случае я бы с тревогой восприняла новость о подобном путешествии и месте, куда вы едете, к тому же в гости к такой распутнице.

Мы с Дианой тут же переглядываемся.

– Простите, если говорю грубость, Диана-Аделаида и Полина-Фелисите, но это правда. Ваша сестра, Луиза-Жюли, как это ни печально, сбилась с пути, который уготовил ей Господь. Однако, как это ни странно, я за вас ни капли не боюсь. Верю, что вы сможете позаботиться о себе. Вы так уверены. И это не наша заслуга, мы не имеем к этому никакого отношения. Вы приехали сюда полностью сформировавшейся личностью. Сколько вам тогда было?

– Семнадцать. – Казалось, прошла целая вечность, а на самом деле только девять лет.

– Семнадцать лет… – Она качает головой. – Несмотря на столь юный возраст, такая уверенность в себе. Хотя представить себе не могу, откуда все это взялось: вас не наградили ни деньгами, ни внешностью.

– У нее душа добрая, – вмешивается в разговор Диана, чтобы защитить меня.

Я молчу. По-моему, уверенность в собственных силах – это хорошо, но аббатиса говорит об этом как о чем-то постыдном.

– Ох, вы добрая христианка, – сухо продолжает матушка. – Да пусть так и будет в этой греховной выгребной яме, куда вы направляетесь. Если бы вам хватило силы воли оставаться честной и добродетельной. Но, боюсь, это почти невозможно.

– Полина – стихия, как снежная буря или наводнение, – гордо замечает Диана. – Ее невозможно остановить.

Матушка настоятельница удивленно поднимает брови. У нее мучнисто-белое лицо – сказывается многолетнее пребывание в стенах монастыря.

– Пожалуй, вы дали исчерпывающее описание нашей Полины, – сухо говорит она.

Приезжает экипаж, мы с сестрой обнимаемся в последний раз. Диана ревет белугой, но я не проронила ни слезинки. Я сажусь в экипаж, сердце мое ликует. Жизнь начинается!

* * *

– Сестричка!

Мы обнимаемся. Я ошеломлена! Мы столько лет с ней не виделись, и Луиза оказывается намного красивее, чем мне запомнилось. Она вся сияет; робость и застенчивость, присущие ей, скрываются за маской невозмутимости и уравновешенности. У нее самое элегантное платье: зеленое, с роскошными желтыми кружевными оборками на шее и локтях. Она выглядит так утонченно. Второй раз в жизни моя самоуверенность колеблется; по всей видимости, всему виной сестра.

– Выглядишь изумительно, – говорю я, ничуть не кривя душой. К сожалению.

– Спасибо, дорогая!

Она улыбается, и я замечаю два симметричных круга румян, наведенных на бледных щеках. В центре одного из них – мушка.

– Ты тоже, дорогая, выглядишь… отлично. Просто отлично! Какая красивая шляпка! Чудесные перья. Путешествие не было слишком утомительным?

Я обвожу взглядом ее покои, стараюсь не открывать рот, чтобы челюсть не упала на пол. Комната небольшая, но красиво декорированная, панели расписаны букетами цветов всевозможных оттенков. Над дверью и окнами – позолоченные херувимы. Простые белые стены монастыря неожиданно показались такими далекими.

– Какая красота! – помимо воли восклицаю я.

В углу стоит розовый диван с резной спинкой в форме раковины, по обе стороны – три розовых кресла; у второй стены, между двумя узкими окнами, возвышается бронзовая статуя.

– Пойдем, посмотришь спальню.

Луиза ведет меня вверх по ступенькам в маленькую спальню, где почти все пространство занимает огромная кровать под голубым балдахином. На скамеечке сидят за шитьем две женщины, при нашем появлении они встают и кланяются. А я думаю, глядя на большую кровать, которая подобно кораблю вздымается над паркетом: вот здесь Луиза с королем занимаются любовью. Мы вновь идем в гостиную, и ко мне возвращается былая уверенность. Всего две комнаты! Для фаворитки короля!

– Две комнаты. Должно быть, он сильно тебя любит.

Неожиданно на ее глаза наворачиваются слезы. Она напоминает треснувшую вазу: издалека все выглядит идеально, а присмотреться – сразу заметны тонкие, как волосок, трещинки.

– Это покои матушки. В Версале живет столько людей. Ты и представить себе не можешь, в каких условиях приходится ютиться некоторым придворным. Даже Дюк Де Вильеруа! У него всего две комнаты, и те в восточном крыле, возле уборных. Даже у моей приятельницы Жилетт в комнате постоянно чадит дымоход. Из моего окна, по крайней мере, открывается отличный вид.

– По крайней мере, – бормочу я, выглядывая в узкий, темный двор. Странно думать, что здесь спала моя мама. Возможно, даже со своим любовником, Дюком де Бурбоном. А может быть, с моим отцом.

– У меня есть для тебя сюрприз. – Луиза подходит ближе и сжимает мою руку. Ее карие глаза сияют, я чувствую запах жасмина и чего-то более глубокого и дорогого.

– Сегодня вечером…

– Да… – Я слушаю, затаив дыхание. В голове вновь появились пчелы и зажужжали как сумасшедшие.

Она всплескивает руками:

– Сегодня вечером король обедает здесь с нами и любезно позволил тебе присутствовать.

Я тоже хлопаю в ладоши, и пчелы умолкают.

* * *

Я надеваю бледно-голубое платье с персиковыми бантами от платья Дианы. Луиза одолжила мне свой веер и духи. Пока нам укладывают волосы, мы потихоньку потягиваем шампанское. Луиза обеспокоена тем, что мое платье слишком простое, но затем с неохотой признает, что для ужина оно подойдет. Почему женщины придают такое значение нарядам? Только женщины обращают внимание на свои наряды, мои подружки в монастыре уверяли меня, что все мужчины видят только прелестное личико и обращают внимание на декольте. У меня довольно красивая грудь, а прелестным личиком станет мой ум. Я как ананас: прячу свою сочную, сладкую мякоть за довольно пугающим внешним видом.

Мне кажется, что я могла бы к этому привыкнуть: потягивать шампанское, нежиться на мягком диване. Овечья шерсть! Из Турции! Я запоминаю все достоинства короля, которые перечисляет Луиза. Прежде всего это обаяние и прекрасные манеры. Она рассказывает о том, что он любит: красивых женщин и моду, – и о том, чего не любит: вонючий сыр, грозу и когда ему докучают. И еще мужеподобных женщин.

Все в покоях Луизы было в десятки раз роскошнее, чем в монастыре, но пока мы сидим, я подмечаю, что и здесь экономят и терпят лишения: краска на стене у окна облупилась, а одна из нижних юбок Луизы с годами обтрепалась. В стеклянной вазе на боковом столике всего одна увядающая ромашка. Ее служанка Жакоб бегает по соседям, собирает свечки, а позже с ней пришли двое лакеев и принесли пару огромных канделябров. Они осторожно поставили их на стол, за которым мы будем обедать.

– Разве в комнате уже недостаточно светло? – спрашиваю я, насчитав шесть канделябров и целых двадцать подсвечников.

– Ой, нет! Все, буквально все должно блестеть для короля! Он редко здесь ужинает, и я хочу, чтобы все было идеально, – отвечает Луиза. Она покусывает губу. – Очень сложно соответствовать требованиям короля. Свечи очень дорогие. Особенно белые свечи с мускусным запахом, которые он любит больше всего.

Почему Луиза хнычет по поводу дороговизны, если она любовница самого могущественного мужчины на земле? Самого могущественного после Папы, но у Папы не может быть любовницы. По крайней мере в наше время. Как я понимаю, Луиза обманывается, полагая, что король будет любить ее еще больше за немногословность и отсутствие жадности.

В конце концов наши волосы уложены, бутылка из-под шампанского опустела, а слуги начали вносить блюда с едой и ставить их на стол. Среди прочих блюд подают фаршированного гуся, ставят элегантную фарфоровую печь с большим количеством яиц для омлета и огромное блюдо с малиновым желе, которое так и дрожит от нетерпения. «Диане бы здесь понравилось», – успеваю подумать я, прежде чем за дверью начинается суета и она бесшумно открывается. А вот и он, во всем своем величии. Король Франции Людовик XV.

– Я называю его «свет очей», – шепчет мне на ухо Луиза ласковое прозвище короля с такой торжественностью, как будто раскрывает мне государственную тайну. – Конечно, только наедине. Потому что у него так блестят глаза.

Луиза представляет нас, я поспешно делаю реверанс, потом встаю в полный рост. Я наклоняюсь ближе, смотрю на него многозначительно. Король улыбается, делает шаг назад, и я вижу, что он выбит из колеи. На долю секунды. И это очень хорошо. Он должен с самого начала знать, что я – не моя сестра.

Прибывают другие гости, и нас представляют друг другу. Впрочем, гости почти не обращают на меня внимания. Не считают меня важной персоной, даже несмотря на то, что я сестра Луизы. Или именно потому, что я сестра Луизы? Если так, тогда все должно быть по-другому.

Начинается трапеза. Мужчины говорят об олене, которого им так и не удалось подстрелить на охоте. Король описывает раскидистые рога животного. Бесконечные попытки загнать неуловимого зверя заставили его пропустить визит к своим детям. Все слушают восхищенно, с преувеличенным вниманием. Я отметила про себя, что гуся передержали на огне.

Разговор переключается на политику, и я, навострив уши, пытаюсь уловить детали разговора, потому что все полемизируют об австрийцах и грядущем Венском мирном договоре. Я не очень разбираюсь в политике, но полагаю, что мне придется поднатореть в этом. Я замечаю, что Луиза тоже не участвует в разговоре, а просто кивает и следит за каждым движением короля.

Потом сидящая рядом со мной женщина, мадемуазель де Шаролэ, невероятно красивая и ужасно важная, начинает развлекать сидящих за столом рассказом о труппе бродячего цирка с обезьянами, которых она видела в Париже.

– Обезьян научили некоторым трюкам, а одна даже играла на клавесине. Но умела исполнять только прусскую музыку!

Гости ловят каждое слово. Луиза – само внимание, она смеется и воркует, вздыхает в нужных местах и глаз не сводит с короля. В какой-то момент он велит ей отодвинуть стул подальше, заявив, что в комнате слишком жарко и запах ее духов не дает ему вздохнуть. При этих словах она даже не краснеет, просто отодвигается, а глаза продолжают улыбаться.

Я смотрю, во что одеты присутствующие женщины – у Шаролэ на рукавах восемь слоев лавандовых рюшей, – и запоминаю, что мы едим, чтобы потом описать все Диане. Я чувствую некоторую грусть: мне так ее не хватает, и в глубине души я хочу сегодня вечером оказаться в своей постели в монастыре, а не с Луизой в этом странном величественном месте. Что за мысли!

Я заставляю себя вернуться к происходящему за столом, делаю комплимент рукавам мадемуазель де Шаролэ. Список ее побед заставил бы мою матушку устыдиться, а ее красивое лицо такого же кремового цвета, как у ее бабушки, мадам де Монтеспан, самой знаменитой любовницы короля Людовика XIV. Так забавно сидеть рядом с женщиной, которую в монастыре считают хуже вавилонской блудницы.

– Вы должны обязательно увидеть мое атласное серебристое. – Она вертит запястьем, и серебряные колокольчики, спрятанные в кружевных складках, негромко позвякивают. – На рукавах шестнадцать рядов кружев. – Она смотрит на меня, чтобы вернуть комплимент, но мешкает. Вместо этого кивает на Луизу: – Мы называем ее Бедной Гусыней, – шепчет она мне, потом элегантно отправляет в рот кусочек жареного гуся. Шаролэ прекрасно известно, что я сестра Луизы, и тем не менее она даже не позаботилась о том, чтобы скрыть свое презрение. А потом она вонзает свои коготки в меня: – Какие у вас интересные духи. Я встречала нечто подобное на прошлой неделе в Париже… возле клетки с танцующей обезьяной.

Ближе к концу ужина маркиз де Мёз рассеянно ковыряет ложечкой в десерте с грушами и кремом. Король досадливо качает головой, замечает, что маркиза в детстве, должно быть, не научили ни манерам, ни музыке, поскольку стучать ложечкой по фарфору и невежливо, и фальшиво. Мёз заливается краской под слоем пудры, смущенно смотрит на свои груши и как можно тише кладет свою ложку на стол.

Я тут же начинаю стучать вилкой по бокалу с шампанским и подпевать в такт.

– Да бросьте, – говорю я. – Его музыка была не так уж плоха. С правильным аккомпанементом мы могли бы составить оркестр. И звучало бы это довольно мелодично. Мы могли бы назвать ее «Мелодия груши».

Повисает зловещая тишина. Я чувствую, как отпрянула от меня Шаролэ, а у Мёза такой взгляд, как будто он жалеет, что больше не используют подземные темницы, куда я могла бы провалиться и исчезнуть.

Вся комната затаила дыхание.

Спустя мгновение король начинает смеяться. И тут же все заливаются смехом.

– Мадемуазель, – обращается он ко мне, и я вижу, как его глаза понимающе блестят. – У вас отличный слух. А как бы вы назвали вот это? – Король легонько отбивает такт ножом – раз-два-три – по тарелке с омлетом.

– Разумеется, «Опера омлета», – тут же отвечаю я.

Вновь все смеются, а потом начинается настоящая какофония. Гости превосходят сами себя: шумят, как обезьяны в клетке, чтобы сочинить «Суповую сонату» и «Малиновые рапсодии».

Король не сводит с меня глаз и продолжает улыбаться.

Победа!

* * *

После ухода гостей Луиза суетится, наблюдая за тем, как слуги убирают со стола и уносят еду. Я опускаюсь на роскошный диван и грызу остатки гусиного крылышка. На лбу у Луизы наметилась небольшая морщинка, и я понимаю, что она хочет что-то сказать.

Она вздыхает, заговаривает и тут же умолкает. Потом отворачивается – сама нерешительность – и велит Жакоб завернуть остатки гуся на завтра.

– Но варенье можешь уносить… Как же я ненавижу эту дрожащую субстанцию.

Я решаю облегчить ей задачу:

– Ты хочешь мне что-то сказать?

Луиза смотрит на меня настороженно. Она всегда боялась открытого противостояния – в детской эта маленькая дурочка не могла отказать и котенку; даже слугам удавалось ею командовать.

Она глубоко вздыхает:

– Ты не знаешь… откуда же тебе знать… ты же здесь первый день. Но поступать так, как ты поступила… очень… – Она пытается подыскать подходящее слово, чтобы не обидеть меня. – Очень… наивно? Ты же не знала. Откуда тебе было знать? Ты же столько лет жила в заточении в монастыре, и наши манеры здесь, при дворе, должно быть, кажутся тебе очень необычными.

– А что же я сделала не так? – интересуюсь я, пытаясь скрыть изумление. Я вспоминаю взгляд короля и загоревшиеся в его глазах искорки.

Я доедаю крылышко и подскакиваю к столу, посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь вкусненького. Я наливаю себе еще бокал шампанского, беру последнюю ложечку груши с кремом, пока Жакоб ее не унесла. М-м-м, вот это жизнь! Я вспоминаю неприятные слова, которые сказала мне матушка настоятельница: «Вас не наградили ни деньгами, ни внешностью». Что ж, у меня есть другие таланты.

– Нельзя заговаривать с королем, пока он первым не обратится к тебе. А ты посмела с ним спорить! Ты почти нанесла ему оскорбление! Он не любит фамильярностей со стороны тех, с кем он мало знаком. Понимаешь, он очень скромный.

– По-моему, он был не против.

– Ах, нет же! Против! Еще как против! Он не стал этого показывать, потому что его манеры безукоризненны, но я-то знаю, что он был к тебе снисходителен, чтобы порадовать меня. А на самом деле он был оскорблен. Можешь мне поверить. Я прекрасно его знаю, лучше, чем ты.

Пока. Я допиваю шампанское и меняю тему разговора:

– Эта ужасная женщина – мадемуазель де Шаролэ?

– О да! – восклицает Луиза и присаживается, облегченно вздохнув: сложная часть разговора позади. – Это жуткая женщина, просто жуткая. Но она настолько влиятельна, что свет очей – я имею в виду короля – привечает ее. И эта лиловая пудра на ее волосах!

– А как от нее несло фиалками! Фу, отвратительно! А что у нее с голосом? Она разговаривает, как шестилетний ребенок.

– Твоя правда! Болтают, будто она разговаривает, как ее старшая сестра, которую заперли в аббатстве и у которой, по слухам, непорядок с головой. А еще она сестра мадемуазель де Клермон, суперинтендантки королевы, такой же фальшивой, как… – Луиза осеклась и виновато произнесла: – Знаю, я не должна распускать слухи, но в Версале все так поступают.

Луиза обнимает меня, радуясь тому, что, как она думает, у нее появился союзник. Мы раздеваемся, и я не могу удержаться от того, чтобы не посмотреть на себя в зеркало, освещенное сиянием мерцающих свечей: от позолоты окружающих вещей, выпитого шампанского и воспоминаний об ужине мое лицо преображается. Я смотрю на себя глазами короля и невольно вздрагиваю. Потом я забираюсь к Луизе в постель. Она обнимает меня.

– Ой, Полина, как же я рада, что ты здесь! Как в старые добрые времена! Помнишь, как в детской случился пожар и постель Дианы сгорела? Тогда ей пришлось спать на одной кровати с Гортензией, а потом мы все сбились в кучу и ужасно кашляли?

– Нет, я спала на своей кровати. – Подальше от Марианны.

– Ой. Я этого не помню. Мне казалось, что все мы спали вместе.

В конце концов Луиза засыпает. Я лежу без сна, прислушиваюсь к удивительным звукам ночного Версаля, настолько не похожим на звуки монастыря. Лай собак, скулеж, топот марширующих стражей во дворе, грохот въезжающих и отъезжающих экипажей, смех и шепот, доносящийся из соседних комнат, – так величественный дворец делится с нами своими секретами.

Будет весело.

От Гортензии де Майи-Нель
Особняк Мазарини, Париж
10 ноября 1738 года

Диана!

Уже две недели, как тетушка отправилась в Версаль, поэтому, если ты хочешь приехать, милости просим. Наверное, тебе очень одиноко в монастыре без Полины. Тетушка прямо не говорила о том, что запрещает тебе переступать порог ее дома (как она поступила с Полиной), поэтому, пожалуйста, приезжай, если сможешь, в четверг или пятницу.

Надеюсь, Полину хорошо принимает при дворе Луиза. Тетушка с ней не виделась и даже этому очень рада. Она слышала, что у Полины ужасные манеры, что она оскорбила самого короля! Ну, не волнуйся, она же приехала ненадолго.

Если ты приедешь на следующей неделе, увидишь новорожденных щенков Виктуар. Один – совсем крошечный, и шерсть у него удивительного рыжего цвета. А еще я получила письмо от Марианны, так что поделюсь с тобой ее новостями.

Пожалуйста, когда будешь отвечать, просто напиши «да» или «нет», чтобы я могла понять, приедешь ли ты.

Гортензия


Полина

Версаль
Начало зимы 1739 года

Версаль – огромный дворец, но все, что имеет вес, – маленькое. Дьявол, скрывающийся среди чванливых придворных, под мерцающим светом тысячи свечей, которые отражаются в сотне зеркал, как они говорят, проявляет себя в мелочах.

Едва слышное царапанье в дверь: кто-то громче, кто-то тише. Приветствие на секунду дольше или на долю секунды короче – что бы это могло означать? Брошенный украдкой взгляд или опущенные глаза. Сюртук, который слишком часто надевали; кружева, которые искусно перешивались, но на один и тот же корсет; шорох нового атласного платья там, где раньше носили только шерсть. Место, занимаемое человеком во время службы или за обедом. В каком экипаже ездит тот или иной придворный – следом за королем или в третьем по счету. В какой комнате вас поселят, когда двор выезжает в Компьен или Фонтенбло: в более просторной или же, наоборот, более тесной, чем в прошлом году. Крошечная деталь, но она бесконечно, бесконечно важна!

Какая странная жизнь! Странное существование! На следующий день после моего ужина с королем эта страна (как придворные называют Версаль) гудит, словно улей, и я осознаю, что здесь слухи разносятся быстрее молнии. В покоях Луизы толпятся те, кто хочет хоть одним глазком взглянуть на меня. Я слышу шепот за спиной, ловлю на себе взгляды и ощущаю себя невероятно довольной.

– Сейчас это в моде – странные создания, как те обезьяны, которых я видела в Париже.

– Новизна! Полагаю, что это не стоит сбрасывать со счетов.

– Мне не следовало бы говорить прямо, моя дорогая, это неприлично, но я просто не понимаю. Я. Просто. Не. Понимаю. Что здесь может привлечь?

Эти идиоты меня мало беспокоят: я быстро понимаю, что это всего лишь язык Версаля. Не думаю, что потружусь выучить его.

Король любит постоянно находиться в окружении небольшой группы придворных; Луиза уверяет меня, что он чувствует себя одиноко, если рядом с ним меньше четырех компаньонов. Все соперничают за то, часто тщетно, чтобы быть одним из избранных. Есть сотни, если не тысячи людей, которые бы отдали свои зубы, настоящие или вставные, чтобы оказаться в этом волшебном списке приглашенных: то ли на охоте, то ли за ужином, то ли вечером за играми. А когда ты оказываешься среди избранных? Какая власть!

Бесконечные мелкие стычки за первенство, просчитанные с точностью военной кампании. А поле битвы – это скамья в часовне, священные скамеечки, стол, за которым сидит королева, прихожая короля. Ну а то, кого и через какие комнаты провожают, кому будет дарована честь снять королю сапоги, – здесь вовсе не мелочи, а вопросы первостепенной важности. Любое свидетельство близости к королю, каким бы скромным оно ни было, считается ценнее десятка бриллиантов.

Откровенно говоря, я сейчас ощущаю себя невероятно богатой. Я одна из избранных, я среди тех, кто задает моду при дворе: Шаролэ и ее сестра Клермон, такая же мегера; герцогиня д’Антен, которую Луиза называет доброй подругой, и графиня д’Эстре, обе безвредные простушки, у которых достоинств – лишь красивое личико и умение поддерживать вежливую, непринужденную беседу.

Ох, и, разумеется, Луиза.

* * *

Лакей встряхивает белую скатерть, и она, словно снег, опускается на огромный игровой стол. На улице земля укрыта настоящим снежным покрывалом: мы переживаем самую суровую зиму на памяти живущих. Как очаровательно шутит Шаролэ, такую же ледяную, как и член мертвеца.

За пределами дворца поговаривают о голоде и даже смертельных случаях, но внутри, в личных покоях короля, тепло и уютно, потрескивает огонь и настолько жарко, что запотевают окна. Лакей ставит на стол огромную доску для игры в каваньоль,[11] вокруг расставляет канделябры, покрытые золотыми и зелеными листьями аканта. Вокруг стола собираются гости.

Присутствуют те, кто вхож в королевские покои и относится к привилегированным, а также те, кому король разрешил присоединиться к нам в этот вечер и поиграть в его личных покоях. Многие были возмущены моим сегодняшним присутствием, поскольку меня официально не представили ко двору и в их глазах я – никто. Многие отказываются обращаться ко мне, даже смотреть на меня. Дураки.

Я решаю, что будет лучше, если я понаблюдаю, потому что денег, чтобы играть, у меня нет. К тому же мне не нравятся игры наудачу. Глупые игры вроде каваньоля, где полностью приходится полагаться на везение и умение жульничать, вызывают во мне нестерпимую скуку.

– Совершенно нормально, что ты не желаешь играть, сестра. Можешь сидеть у камина и наслаждаться теплом. – Луиза надела тяжелое кремовое платье, отороченное голубым мехом, как она уверяет, лисьим, но мне кажется, что это белка. Шаролэ ранее только фыркнула, увидев на ней это платье, а мне сказала, что оно ужасно старомодно.

– Нет, Бижу, что ты задумала? Мадемуазель де Нель – наша гостья и должна принимать участие во всех развлечениях, которые мы предлагаем.

Что ж, если сам король настаивает…

Я занимаю место между ним и Луизой, ткнув в сестру закрытым веером, чтобы она подвинулась.

– Но, Полина, у тебя же нет денег, чтобы делать ставки, – произносит Луиза, опускаясь по другую руку короля, подвинув пожилую принцессу де Шале, которая недовольно фыркает, но отодвигается подальше, забирая с собой тарелочку с сырными пирожными.

– Вероятно, вы могли бы поставить свои 7500 ливров? – любезно предлагает сидящая напротив Шаролэ.

– Нет, я поставлю вот это, – отвечаю я, расстегивая жемчужную сережку.

– Ой, нет, Полина, не делай этого! Это же мамины серьги.

– Вот как! Мы заинтригованы, мадемуазель, заинтригованы. – Король восхищенно смотрит на меня. – Вы очень храбрая. Если выиграете, я закажу банкиру еще шестьдесят четыре жемчужины – этого будет достаточно для прекрасного ожерелья. Ничто мне не доставит большего удовольствия, чем подарить вам жемчужное ожерелье.

По взгляду короля я понимаю, что он хочет быть рядом со мной, прикоснуться ко мне. Впервые я ощущаю эту особенную женскую власть над мужчинами, и от этого у меня, что редко бывает, кружится голова.

– Бижу, сегодня вы будете сидеть с мешочком, всем известно, что вы честны и на вас можно положиться, к тому же у вас нет денег, чтобы играть самой. Кроме того, я не люблю то мрачное настроение, которое охватывает вас, когда вы проигрываете.

Луиза делает реверанс, берет бархатный мешочек, мягкий, похожий на зверька, и сияет от неуместной гордости. Она рассказывала мне, что в прошлом месяце проиграла тридцать тысяч ливров, огромную сумму, долг, который король постоянно обещает заплатить за нее, но до сих пор не сподобился это сделать.

Король вновь поворачивается ко мне:

– Что ж, какой номер, мадемуазель, будет сегодня у вас счастливым?

– Ну… – Я вглядываюсь в его лицо в поисках вдохновения. Мы сидим очень близко, сантиметрах в двадцати друг от друга, и я ощущаю, как внутри него разгорается вожделение.

– Пятнадцать, – решаю я и ставлю свою жемчужную сережку на доску.

– Подождите, позвольте мне благословить ее на удачу, поскольку эта жемчужина несет на себе мое число в истории. – Он берет у меня из пальцев сережку, подносит к своим губам, не сводя с меня взгляда. Я едва заметно приоткрываю рот. Пока он меня не целовал, но я вижу, что очень хочет это сделать. И я этого хочу.

– Ах, Ваше Величество, но это была моя ставка. Я тоже хотел таким образом выказать вам свое уважение, – заявляет своим раздражающе высоким голосом Мёз с торца стола. – Тогда позвольте уважить вас выбором числа хряков, которых Ваше Величество убило на этой неделе. – Он ставит свои фишки на число сорок восемь.

– Действительно! – Король вновь обращается ко мне.

Я уже успела заметить, что король холоден и даже сторонится тех, с кем мало знаком, но, как только оказывается в волшебном кругу избранных, он расслабляется, шутит и излучает дружелюбие. Луиза постоянно повторяет, что он скромен, но мне кажется, что в действительности это не так.

– А теперь, мадемуазель, окажите мне честь и выберите число для меня!

Я поднимаю веер, чтобы скрыть нас от остальных и чтобы никто не услышал моих слов и неподобающего обращения к королю. Я понижаю голос, вынуждая его наклониться еще ближе, и шепчу:

– Сир, вам скоро исполнится двадцать девять.

– Верно, – шепчет он в ответ. – А вам, мадемуазель, двадцать шесть?

– Верно.

– Мне кажется, что пятьдесят пять на сегодня будет моим счастливым числом, – отвечает король, в мгновение ока поняв мой намек. – Мне нравится ход ваших мыслей, мадемуазель. Вместе мы составляем идеальное число.

Луиза трясет его за руку, разрушая наше уединение.

– Пятьдесят пять? Ой, нет, дорогой, вы должны ставить на свое особое число семь.

– Но весь прошлый месяц это число ни разу не принесло мне удачи. Я меняю число. Иногда перемены – это как раз то тонизирующее средство, которое необходимо.

Остальные придворные делают свои ставки, маркиз де Мезьер, нарочито поставивший высокую башенку из монет на три и тридцать шесть, заявил, ни к кому конкретно не обращаясь, что вчера ночью ему во сне явились именно эти числа. Принцесса де Шале оторвалась от сырных пирожных ровно настолько, чтобы поставить на номер двадцать.

– Двадцать – именно столько пирожных вы уже съели? Или столько вы намерены еще съесть? – медовым голоском вопрошает Шаролэ.

Принцесса одаривает ее холодным непонимающим взглядом, а потом, не отводя глаз, неспешно тянется за очередным пирожным. Мадам д’Эстре и шевалье де Кок двусмысленно шутят о том, сколько раз они посетили «Фонтан Венеры» в прошлом месяце, и решают, что шестнадцать, хотя она уверяет, что была еще дважды, но уже без него. Вскоре на доске с семьюдесятью числами возвышается пейзаж из неодинаковых стопок монет и фарфоровых шишек, больших и маленьких.

– Время пришло! – напыщенно заявляет банкир, бьет по рукам замешкавшихся тростью с золотым наконечником и собирает ставки. Он подает знак Луизе, и та грациозно встряхивает мешочек. Все не сводят с нее глаз, когда она достает из черного бархатного мешочка бочонок.

– Сорок восемь!

Юная принцесса де Гемане взвизгивает, как поросенок, и так подскакивает, что у нее с волос выпадает украшенная жемчугом бегония.

– Теперь я куплю себе рубиновый перстень! Мне так долго не везло, но я знала, что сегодня фортуна улыбнется мне.

Маркиз де Мезьер важно кланяется и, ссылаясь на какие-то забытые дела, нетвердой походкой покидает комнату. Принцесса де Шаролэ с презрением швыряет на пол недоеденное сырное пирожное.

– Ах, простите, мадемуазель, ваши номера не выпали.

Я пожимаю плечами:

– Ничем не рисковала, ничего и не выиграла. Кроме того, это всего лишь игра, где правит случай. Такие игры скучны.

– Значит, в случай и удачу вы не верите? – Король изумленно поднимает бровь.

– Почему же? Верю! Как же еще можно объяснить успех тех, кто обделен талантами? – Я смотрю прямо на Мёза, который, задрав нос, бездумно роется в вазе с сухим инжиром.

Король смеется:

– Ха-ха! Вы так суровы, мадемуазель. Так суровы! Если эта игра нагоняет на вас скуку, то что же вы предлагаете?

– Шахматы, – тут же отвечаю я. Мадам де Дрей – искусный стратег, и мы множество томительных вечеров провели в монастыре за игрой в шахматы.

– Но это не игра для вечера в кругу друзей! – возражает мадам д’Эстре, вытягивая губки утиным клювом, как она обычно делает, когда пытается флиртовать.

– Шахматы – игра королей. Меня научил Флёри много лет назад, но должен признаться, что за последние годы я утратил сноровку. Может быть, не было достойного соперника?

– В комнате париков, сир, есть набор шахмат, – предлагает Мёз, поспешно глотая инжир. – Подарок от испанцев?

– Вы, как всегда, правы, Мёз. Господи, столько воды утекло. Но должен согласиться с мадам д’Эстре: шахматы – это не игра для группы, которая собралась сегодня вечером.

Я ничего не отвечаю, только продолжаю улыбаться. Он секунду колеблется, потом на что-то решается:

– Но, возможно, завтра вечером… Этот концерт в покоях королевы мне не интересен. Тогда мы сыграем в шахматы, да, с мадемуазель де Нель!

– Отлично! Я отточу свое мастерство, и к концу вечера, без сомнений, вы получите шах и мат.

Король облизывает губы и не сводит с меня глаз, потом качает головой, как будто забыв, что вокруг нас находятся люди.

– Эта шахматная доска такая красивая. Такие изысканные резные фигурки, по-моему, из слоновой кости, – замечает Луиза несколько взволнованным голосом.

Король поворачивается к ней и на долю секунды смотрит на нее как на незнакомого человека. Потом он хлопает в ладоши:

– А сейчас еще один раунд каваньоля.

Я снимаю с уха вторую сережку и ставлю ее на номер один. Почему нет? Луиза еще раз встряхивает мешочек, воздух накален от нетерпения и жадности, когда те, кто и так имеет уже все, молятся о том, чтобы иметь еще больше.

– Номер один!

Ха! Я хлопаю в ладоши и спонтанно хватаю Людовика за руку, он в ответ обнимает меня. Меня впервые обнимает мужчина; мне кажется, что отец никогда меня не обнимал, что уж говорить о чужом мужчине.

Ох.

– Шестьдесят четыре жемчужины для настоящей Жемчужины. Мадемуазель, я встречусь с банкиром, и мы превратим ваш выигрыш в ожерелье. И я добавлю еще шестьдесят четыре, поскольку своим присутствием вы доставили мне истинное наслаждение.

В конце вечера мы с Луизой возвращаемся в ее покои. Я пребываю в крайнем возбуждении – может быть, значение умелой стратегии и мастерства мною слишком преувеличены? Может быть, стоит полагаться только на удачу? А завтра мы будем играть в шахматы – наедине.

– Полина, тебе очень повезло. Король сегодня в отличном настроении, – говорит Луиза, когда мы возвращаемся назад по залитым светом свечей коридорам в ее покои. Гигантские зеркала отбрасывают призрачные тени, говорит она негромко, потому что никому не ведомо, кто притаился в темноте. – Его редко увидишь в таком отличном расположении духа, обычно зимой он страдает от меланхолии. И он был так любезен с тобой… крайне любезен. Интересно, неужели это приезд юной принцессы Лихтенштейн так поднял ему настроение?

Голос ее несколько встревожен, но в нем теплится надежда, как будто, озвучив свои мысли, она может избавиться от нежелательных подозрений.

От Полины де Майи-Нель
Версальский дворец
3 апреля 1739 года

Д.!

Ты же знаешь, как я ненавижу писать письма, но я намерена написать тебе подробное письмо, чтобы извиниться за свою задержку. Хочу рассказать тебе все-все о том, что здесь со мной произошло. Все сложилось удивительно. Я встретила множество влиятельных людей. Первый раз встречаю такого пожилого человека, как кардинал Флёри, советник короля. Он ужасно влиятелен, несмотря на то, что отец его был деревенским стряпчим.

Мадемуазель де Шаролэ, внучка последнего короля и распоследняя шлюха, объявила себя моей лучшей подругой и одаривает меня подарками и советами. Мадемуазель де Шаролэ насквозь фальшива – как и все здесь, за исключением нашей доброй Луизы, – и любит интриги. Я всегда поступаю вопреки ее советам. Иногда я даже сплю в ее покоях, хотя меня уже тошнит от лаванды, которую она тыкает повсюду. И все же я предпочитаю спать с Луизой, хотя временами в ее комнате очень шумно.

Должна сообщить тебе, что план мой воплощается превосходно. Король считает меня самой удивительной женщиной! Я точно знаю, потому что он сам об этом сказал. Он вновь и вновь изумляется тому, что я явилась ко двору из монастыря. Я же отвечаю ему: «Все потому, что я никогда не слушала то, что говорили монашки».

Король – чудесный человек. Очень красивый и добрый. Мы стали, к моему удовольствию, очень близки, и я считаю его скорее другом – хорошим другом, чем своим повелителем. Надеюсь, что шпионы матушки настоятельницы не станут открывать это письмо; удивительно писать подобное о Его Величестве, как будто поминать имя Господа всуе!

Я верю, что он без ума от меня. Он говорит, что ему нравятся мой ум и мои пронзительные зеленые глаза, а также неожиданные, зачастую непристойные замечания, которые слетают с моих губ (при этом он галантно замечает, что мне всегда все прощается, потому что, на его взгляд, я не могу поступить неправильно). Он уверяет, что еще никогда не встречал женщины, которая волновала бы его в такой степени. Большинство придворных – да, пожалуй, все – скучны, как бараны, поэтому я не сомневаюсь, что он говорит правду.

Если я могу это говорить – Боже, надеюсь, что шпионы этого не читают, – то я его любовница во всем, кроме постели, и… в следующем письме я напишу тебе подробнее.

Я шлю тебе ленты цвета индиго, подаренные Шаролэ, – мне от них никакого проку, но я знаю, тебе они понравятся. Надеюсь, они восполнят тебе те рукава, которыми ты пожертвовала. Еще у нее есть красивый веер из слоновой кости и малинового шелка, и, когда я сказала, что он непременно тебе понравится, она тут же мне его подарила! Теперь он твой, наслаждайся и прячь подальше от монашек – уверена, они посчитают его слишком роскошным и греховным для Порт-Рояля.

Покажи это письмо мадам де Дрей – оно для вас обеих. Просто у меня нет времени писать дважды. Возможно, мадам де Дрей могла бы написать ответ за тебя? Я мало что поняла из твоего последнего письма, а мне очень хочется узнать от тебя новости.

Луиза очень счастлива. И шлет тебе свою любовь.

Полина


Полина

Версаль и Рамбуйе
Апрель 1739 года

Король уже не в силах скрывать то, что очарован мною и испытывает влечение. С самого начала никаких тайных встреч в темных коридорах, как было у них с Луизой. Наши отношения – это не альковный секрет. Он открыто искал моего общества и даже никогда не извинялся перед Луизой за то, что изменил своей привязанности. Я тоже извиняться не стала: не моя вина, что король заскучал с ней и хочет быть со мной.

Конечно, она продолжает оставаться его любовницей, и он часто проводит с ней ночь. Она же такая знакомая, а я теперь знаю, что король из тех мужчин, которые цепляются за привычное и неизменное. В Версале даже праздники становятся рутиной: постоянно звучит одна и та же музыка, ставят одни и те же одинаково смешные комедии или исполненные драматизма трагедии. Если во что-то играют, то играют в каваньоль. Раньше Людовик предпочитал кадриль, но в этом году это каваньоль, и только каваньоль. Не понимаю, почему так, но это нравится королю.

Вернее, он думает, что ему это нравится.

Как только я выйду замуж и упрочу свои позиции, я отошлю Луизу из Версаля. Но пока, не стану отрицать, она чрезвычайно полезна. Шесть лет – это значительный срок. Она близко знает короля, его душу и тело, и я могу бесконечно расспрашивать ее о том, что ему нравится, а что нет. Хотя я уверена, что меньше всего ей хочется откровенничать о своем возлюбленном, Луиза не может никому отказать. В Версале неумение сказать «нет» – огромный недостаток. Здесь все постоянно что-то выпрашивают, и Луиза тратит слишком много времени, исполняя желания окружающих, и при этом всегда слегка хмурится. Это ужасно раздражает. Я имею в виду, что меня раздражает то, что к ней постоянно обращаются с просьбами, хотя выражение ее лица тоже вызывает раздражение. Иногда я вмешиваюсь, чтобы положить конец приставаниям; говорят, что кровь не водица, и, когда люди проявляют неуважение к Луизе (а такое случается сплошь и рядом), они оскорбляют и меня тоже. А я этого не потерплю.

Вот, например, только вчера Жилетт, герцогиня д’Антен (которую Луиза считает своей подругой, но на самом деле мне кажется, что их связывает нечто большее, чем дружба), ворвалась в наши покои и попросила на время фарфоровую печь Луизы. Она уверяла, что ее собственную задел один из псов ее супруга и та упала, разбившись вдребезги. Луиза, которая сама пользовалась печкой, чтобы подогревать нам шоколад и кофе, уже собралась было отдать печь, но вмешалась я, заявив, что нам и самим нужна печь, не меньше, чем ей, поэтому мы не можем одолжить ее.

Но я радуюсь, что мне Луиза тоже не может отказать. Я беззастенчиво расспрашиваю ее о короле, и она смиренно отвечает. Она поведала мне, что из всех цветочных запахов король предпочитает запах гвоздики. Что он по-настоящему счастлив только во время охоты – то утро, когда ему удалось убить двадцать оленей, остается одним из его самых любимых воспоминаний. Что из всех европейцев больше всех он ненавидит австрийцев. Она рассказывает, как он восхищается своим прадедом, хотя и не хочет быть на него похожим, поэтому поклялся никогда не признавать своих внебрачных детей (хотя, насколько Луизе известно, таковых у короля пока нет, а она уж точно от него не рожала). Она говорит мне, что он не любит вонючие сыры, особенно вонючие сыры из Нормандии. А еще ненавидит, когда пудра с волос осыпается на одежду. Но больше всего он не выносит неловких ситуаций.

Кроме того, она рассказала мне, что у короля бывает плохое настроение и случаются депрессии, что он боится смерти и трепещет при мысли о том, что может попасть в Ад. Боится своих размытых воспоминаний, когда был еще крошкой и потерял всю семью, – эти воспоминания до сих пор преследуют его. Ему было всего два года, когда его родители и старший брат умерли один за другим от кори, и только благодаря вмешательству своей гувернантки он выжил. Мадам де Вентадур до сих пор жива, и король невероятно ей предан.

– Он навещает ее каждый день, – важно заявляет Луиза, – даже когда на охоте.

– Ах да, я встречала эту женщину в черном.

– И графиня де Тулуз тоже ему дорога, он считает ее своей матерью, которой у него не было.

– Вот как.

Луиза всегда взахлеб говорит о доброте графини, о ее добрейшей душе, но я лично невзлюбила ее с первой встречи. Король часто ужинает в ее покоях, и я ловлю на себе ее подозрительные взгляды самки-медведицы, исполненные настороженности и опасения.

– И его нельзя никогда ни о чем просить, – предостерегает меня Луиза, глядя в мою чашку с кофе.

Мы вместе сидим у нее в салоне. Король как раз занят – с визитом прибыли турки. Мне нравится требовать у Луизы что-то невозможное – просто забавы ради. Сегодня я сказала ей, что мне ужасно хочется отведать кофе со вкусом апельсина, не могла бы она найти немного для меня? В Версале это новое увлечение, но такой кофе ужасно дорогой, и его чрезвычайно трудно достать. Я прихлебываю сладкое угощение и прошу Луизу отдать мне оставшийся в коробке кофе, чтобы я могла отослать его Диане, – наша сестра будет просто счастлива.

– Ты уверена? Всю коробку? Она довольно велика, и кофе очень дорогой.

– Диана обожает кофе, ты ведь прекрасно об этом знаешь. И апельсины.

– Но почему… ладно, хорошо. Бедняжка Диана сидит в монастыре, пока мы здесь в Версале! Я завтра же пошлю ей кофе. Но как я уже предупреждала тебя, никогда у короля ничего не проси. Он очень не любит, когда ему докучают.

Я фыркаю. Разумеется, король хочет, чтобы его просили об одолжениях: как же еще он может продемонстрировать свою любовь?

– Значит, правда то, что говорят люди? Что король занимается любовью, как привратник, и так же бесшумно передвигается? – Шаролэ поведала мне множество историй о прижимистости короля и его скупости по отношению к Луизе. У меня множество подарков от короля, включая пару ваз из Шатийи и ожерелья из безупречных жемчужин. Самой же Луизе он подарил всего лишь маленькую резную шкатулку из Китая. И что-то связанное с лугом… кажется, акварель?

У Луизы начинают дрожать губы, а лицо заливает краска.

– Сестра, ты еще не замужем! Как можно обсуждать подобные вещи? Откуда ты вообще о них знаешь?

– Скоро я выйду замуж, – доверительно сообщаю я.

За герцога, надеюсь. Король уже не раз заводил разговор о моем браке. Поговаривают о браке с графом д’О, принцем королевских кровей, это была бы очень удачная партия. Флёри решительно против этого брака. Не стоит беспокоиться, я все взяла на заметку. Когда я вижу этого старого гадкого навозного жука, мне в голову приходит мысль: «Припомню я тебе твое вероломство, никуда от возмездия не денешься, как и от блох, которые, как поговаривают, живут у тебя в мантии».

– Все равно подобное недопустимо. Ты еще незамужняя девица и не должна расспрашивать о подобных вещах. Тебе даже знать о них не следует, – назидательно произносит Луиза.

Я же и фыркнуть не удосуживаюсь в ответ. Признаться, я сомневаюсь, что мне есть чему поучиться у Луизы в этой области. Предполагаю, что она так же скучно занимается любовью, как и ведет беседу. Буду полагаться на то, что рассказала мне в монастыре моя приятельница, мадам де Дрей, поделившись небольшими хитростями относительно пениса.

Шаролэ уже давно подталкивает меня уступить королю и переспать с ним. Она полагает, что я дура, но ошибается! Я не могу спать с королем, пока не выйду замуж; адюльтер после замужества – вещь обыденная, но прелюбодеяние до свадьбы – просто неслыханная. Только посмотрите, что стало с мадемуазель де Мора – какой скандал! Это случилось не в монастыре Порт-Рояль (к сожалению, у нас никогда ничего захватывающего не происходило), но слухи дошли и до нас: она сбежала со своим совершенно неподобающим воздыхателем, и ее репутация была погублена, а его приговорили к смертной казни!

Конечно, сама Шаролэ не замужем, но прелюбодействует вовсю, однако она внучка Людовика XIV и по праву рождения выше всяких пересудов. Она вольна делать все, что пожелает, и Шаролэ ни в чем себе не отказывает. В прошлом году, поговаривают, она переспала с десятью мужчинами, включая своего лакея и лакея из поместья графини де Тулуз. Только представьте себе! Нет, не стану я спать с королем, пока не выйду замуж. Кроме того, Людовик – охотник, а всем известно: самый ценный олень тот, за которым дольше всего гоняешься.

Я беру себе за правило быть хорошо осведомленной о государственных делах и о том, что происходит вокруг, но, на удивление, Людовика это совершенно не интересует. Он большей частью самоустраняется от государственных дел, подписывает лишь то, что просят министры, и рад идти туда, куда ведет Флёри. Мне кажется, что ему следует больше уделять этому внимания: если он ничего не знает о Франции и управлении государством, то как же ему выбраться из-под заскорузлого влияния Флёри?

Когда он рядом со мной, я забочусь о том, чтобы побуждать его к действию, размышлению, преодолению препятствий. Мы говорим о политике, о войне, о ситуации в Европе. Сначала он вступал в разговор неохотно, уверяя, что женщин не следует обременять подобными вопросами. Я отвечала, что меня это не обременяет, я сама этим интересуюсь, чтобы поддержать и понять моего короля.

Мне тоже многому приходится учиться, но я все схватываю на лету. Так, например, я узнала о плохом урожае пшеницы и его последствиях – кто же мог предположить, что отсутствие дождей окажется таким губительным? Я выяснила, что волнения между русскими и турками повлияли на цену драгоценных турецких ковров, – удивительно, что все происходит за тридевять земель от нас, а непосредственно отражается здесь, во Франции. Я жалею о времени, впустую потраченном в монастыре. Мне следовало бы штудировать газеты, умные книги, а не читать глупые романы или листать религиозные трактаты, пытаясь найти в них хоть что-то интересное.

Я узнала о польской войне и Венском договоре. О наших врагах, австрийцах и британцах. Особенно австрийцах; известно, что у династии Габсбургов лишние пальцы на руках и у многих массивная нижняя челюсть – свидетельство их безбожных деяний. Многие утверждают, что мы приближаемся к войне с австрийцами, чему Флёри всячески противится, он, как говорят, сторонник мирного урегулирования вопроса.

* * *

Сейчас мы в Рамбуйе, всего в часе езды от дворца. Небольшой компанией мы выехали раньше, уже вечер, и мы ожидаем приезда короля. Он – раздраженный и проголодавшийся – присоединяется к нам в обитой дубовыми панелями библиотеке.

– Ну что за день! Что за день! Как приятно уехать из надоедливого дворца! Слуги, принесите мне чашку чего-нибудь горячего. Бульона.

– Дорогой, что случилось?

Луиза тянется за поцелуем. С тех пор как в прошлом году все узнали о ее положении, Луиза без лишних колебаний прилюдно демонстрирует свои чувства. Шаролэ говорит мне, что окружающие считают такое поведение несносным и полагают, что лучше бы она держала свою любовь в секрете.

Я с любопытством наблюдаю за ними. Луиза виснет на короле, как моллюск на корабле. Даже когда совершенно очевидно, что король желает остаться со мной наедине, она отказывается уходить, как бы мы ни давали ей понять, что она здесь лишняя. За это время мы с Людовиком все больше сближаемся и зачастую вечерами после ужина уединяемся в одной из комнат его личных покоев, где можем поговорить всласть и поцеловаться, если пожелаем. Луиза никогда ничего не спрашивает об этих вечерах; мне кажется, она предпочитает делать вид, что ничего не происходит.

Король вновь вздыхает:

– У Флёри только и разговоров что о крестьянах и дефиците муки на рынках. Похоже, дело серьезное.

– Мýки на рынках? – встревоженно переспрашивает Луиза.

– Верно, моя дорогая, на рынках нет муки. Причина всерьез забеспокоиться.

– Но зачем крестьянам мýки? Не понимаю. Если им так необходимо мучиться, зачем ходить на рынок?

Мёз подходит бочком и присоединяется к разговору:

– Ужасно, сир, ужасно. Руффек вернулся из деревни с новостями, что ситуация на самом деле гнетущая, – невозможно было спокойно пообедать без того, чтобы во дворе не собирались крестьяне и не жаловались на свою беду. Даже хуже того, им доступен только хлеб из серой низкосортной муки – после того, как его жена поела такого хлеба, у нее откололся зуб.

– А я слышала, что крестьяне едят траву, как животные, – добавляет мадам д’Эстре. – Ужас, просто кошмар! Где их манеры?

– Не стоит верить таким слухам. Всем известно, что крестьяне преувеличивают, что они, как всегда, впадают в крайность. Разумеется, это всего лишь фантастические истории, старые, как мир! – вставляет герцог де Дюра, еще один из доверенных людей короля, доброжелательный мужчина с крошечным ртом и недовольно поджатыми губами.

Король качает головой:

– И тем не менее это тревожит меня, бесконечно тревожит. Конечно, моей вины в этом нет – над природой я не властен! Мы должны больше молиться, возможно, на этот раз целую неделю.

– Есть и другое решение, – громко заявляю я, и в комнате повисает молчание.

– Что ваша прелестная головка понимает в таких вещах? – удивляется король, подходя к камину, у которого я сижу.

– Все, что интересно моему повелителю, интересно и мне.

– Ой, Полина, нельзя докучать Его Величеству делами, особенно здесь, в Рамбуйе. Нужно говорить о чем-то приятном, – поспешно вмешивается Луиза и властно кладет руку на плечо короля.

Он равнодушно отстраняется, стягивает перчатки, чтобы погреть руки у огня.

– И что же вы предлагаете, мадемуазель де Нель?

– Правительство должно покупать зерно и хранить его, а потом продавать, когда возникнет нужда. Если этого не сделать, это сделают купцы, которые спекулируют на зерне, они-то уж будут держать высокие цены, – прямо отвечаю я. В последнее время я стала страстной читательницей «Газеты Франции» и часто донимаю Орри, королевского ревизора, чтобы проверить свои теории. По-моему, этот человек отвечает на мои вопросы больше от изумления, чем по какой-то иной причине.

– Интересное предложение, мадемуазель. Кстати, Орри говорил мне то же самое. Позже расскажете мне подробнее. А сейчас я хочу переодеться и приготовиться к вечерним развлечениям. – Он берет у лакея кружку с теплым бульоном и делает знак Башелье: – Надеюсь, сегодня вечером в меню утка? И пирожное на десерт? Может быть, с крыжовником? – Я слышу его слова, когда он покидает комнату.

Луиза, стоящая у камина, смотрит на меня пустым взглядом. Одна из королевских борзых подходит и нюхает ее юбку. Она пытается отогнать собаку, не сводя с меня глаз.

– Он не любит говорить о делах, когда покидает пределы Версаля, Полина, – наконец-то шепчет она. – Ох, пошел вон, пес. Оставь меня в покое!

– Не стоит путать то, что не любишь ты, сестричка, с тем, что не любит король. Ты не единственный человек, который хорошо знает его привычки. – Я намеренно уколола ее, но это чистая правда: мы каждый день становимся все ближе, и как бы Луиза ни пыталась… она просто дура, если не замечает этого. Вскоре…

В разговор вмешивается Шаролэ. Она приехала в одном экипаже с королем. Я напрочь забыла, что она здесь.

– По-вашему, дорогая мадемуазель де Нель, вы полагаете, что уже знаете предпочтения короля? – На ней широкая кремовая накидка с пурпурными и голубыми цветами, а еще она приносит с собой холод и стойкий аромат фиалок.

– Я действительно знаю, что он любит. Мы стали добрыми друзьями, – отвечаю я с чрезмерным пафосом. Иногда так приятно насладиться триумфом, а когда можно превзойти Шаролэ, чувствуешь себя просто замечательно.

* * *

Когда мы обсуждаем будущее – наше будущее, – больше всего Людовик беспокоится о Флёри и о том, что скажет «народ Франции», если король заведет новую любовницу.

– Народ Франции? – удивляюсь я. – Кого вы имеете в виду?

– Простой люд. Стряпчего или владельца лавки. Даже крестьянина. Они высокоморальные люди. И я не хочу, чтобы они думали, что их король… развратник. – У Людовика низкий, бархатистый голос – он подобен ручью, бегущему по гладким камешкам.

Я не фыркаю, как мне хотелось бы, поскольку вижу, что он говорит совершенно серьезно. Ему действительно не все равно, что о нем подумает стряпчий или крестьянин! Странно! Разумеется, приятно пользоваться любовью подданных, но его право управлять государством даровано Господом, поэтому, в конце концов, какое ему дело, что о нем подумает «народ»? Это не Англия: здесь не рубят голову королю, если народ несчастлив.

– Дорогой, вы же король! Вы выше мнения простого люда – они не имеют права судить своего повелителя.

Повисает молчание. Мы в моих покоях; меня поселили в уютной комнате, декорированной в турецком стиле; потолок выкрашен в глубокий темно-синий цвет, по которому рассыпаны сотни серебристых звезд, а толстые каменные стены завешены роскошными гобеленами.

Людовик лежит на диване, смотрит в потолок, заблудившись взглядом в небе над головой. Я распласталась у его ног на толстом оранжевом ковре. Мои волосы распущены. Шаролэ показала мне, как их мыть с марокканским маслом, чтобы они стали мягче и податливее.

Король рассеянно гладит меня по волосам. Кажется, что я расслаблена, но на самом деле – настороже. Несмотря на то, что Людовик любит, чтобы его подталкивали, даже самую гибкую веточку в конечном счете можно сломать.

– Но что скажут… что скажут! Инцест…

– Людовик, не стоит читать эти памфлеты!

– Я редко с ними согласен, но вы же понимаете – запрещено спать с сестрой жены! Таковы принципы морали с незапамятных времен.

– Но вы же с Луизой не законные супруги.

– Знаю, знаю. Не знаю, хуже это или лучше. И тем не менее священник… Он упомянул инцест.

Это уже серьезно.

– Людовик, вы с Луизой не супруги! – повторяю я. – Если бы я была сестрой королевы, тогда, возможно, стоило бы волноваться…

Король вздрагивает, поднимает руку, призывая меня молчать.

– Если бы вы были с Луизой двоюродными сестрами или вообще не родственницами, тогда не было бы этих… сложностей.

– Но тогда, вероятно, мы никогда бы не встретились. Мы с вами, – пренебрежительно бросаю я.

Мне не нравится поворот этого разговора. Если бы я только знала, кто начал разносить эти слухи по Парижу. Я пыталась поговорить с Марвилем, генерал-лейтенантом полиции, который сразу же стал моим другом, но он ответил мне, что пытаться запретить памфлеты и песни – это все равно что пытаться остановить ветер: дело бесперспективное. Шаролэ уверяет, что их сочиняет Морпа, один из министров короля, тетушкин зять. Стоит ли говорить, что с ним мы друзьями вряд ли станем.

– Вижу, дорогая, что вас ничего не тревожит, но… о себе не могу сказать того же самого. Моя душа… – Людовик задумчив, я вижу, что мыслями он далеко, намного дальше этих рассыпанных по потолку звезд и синей глубины нарисованного неба. – Временами я опасаюсь за свою душу. Я не так боюсь осуждения народа Франции, как осуждения Того, кто намного выше нас. – Он вздыхает, выказывая глубокую меланхолию и уныние человека намного старше его годами. – Иногда мне кажется, что я отдал бы остаток дней, чтобы вернуть все назад, к тому времени, когда я был верным супругом королевы, человеком, которому не стыдно предстать перед Господом. Но потом появилась Луиза…

Людовику недавно запретил исповедоваться его духовник, старый иезуит с крысиным лицом по имени Линьер. Без исповеди он больше не может прикасаться и лечить прокаженных. Как по мне, то это мелочь и король должен был бы радоваться – эти отвратительные прокаженные! Но запрет духовника стал для него тяжелым ударом. Я чувствую, что за этим стоит кардинал: всем известно, что отец Линьер под каблуком у облаченного в красную мантию Флёри.

Это опасная и зыбкая тема. Я нежно провожу руками по его ногам; мы не в полном смысле слова близки, однако в некоторых смыслах – тесно связаны. Людовик, так же как и я, знает правила и уверяет, что вскоре найдет мне супруга. Этот новый Людовик – меланхоличный и набожный человек – не на шутку меня тревожит. Луиза предупреждала меня о его приступах депрессии, но я решила, что это всего лишь реакция на ее компанию.

– Но, дорогой, Господь все поймет. Вы не можете, не должны быть прикованы к королеве, женщине, которая отказывает вам в близости. Господь поймет. – Я мысленно делаю себе пометку: Линьер должен уйти.

Людовик продолжает разговаривать с потолком:

– Когда я впервые был с Луизой, мы много часов проводили вместе, просили прощения за свой грех. Часами молились, даже еще до того, как согрешили, а иногда сразу после. Но в конце концов… мне кажется, что я свернул с праведного пути и мне осталась одна дорога – прямо в ад!

Однако настроение Людовика подобно весеннему ветру – так же непостоянно. Вскоре он забывает свои религиозные приступы малодушия и с удвоенным усилием ищет мне мужа. Не могу с ним не согласиться: чего он так долго тянет?

От Марианны де ля Турнель
Замок де ля Турнель, Бургундия
2 мая 1739 года

Дорогая Луиза!

Привет тебе из Бургундии! Надеюсь, что вы с супругом в добром здравии, и спасибо за придворные новости. Мои новости не такие впечатляющие: супруг мой всю зиму просидел дома, но с тех пор уехал и пока домой не вернулся. Этой весной шли ливни, на прошлой неделе река у замка разошлась и затопила подвалы кухни; наши запасы яблок и овощей сгнили. Скоро нам придется голодать, как крестьянам! Конечно, я шучу.

Как ты? И, прости меня за дерзость, король? Прошу прощения, но новости о ваших отношениях уже известны всем, поэтому не думаю, что буду неучтивой. Мы же сестры, в конце концов. Гортензия пишет, что Полина сейчас при дворе. Как любопытно! До нее доходили странные слухи… Очень странные пересуды… но я уверена, что это неправда.

Полина такая же некрасивая грязнуля, как и была? Знаешь, наверное, не стоит мне писать такие вещи – могу себе представить, что бы сказала Зелия! – но всем нам известно, что мы с Полиной не были так близки, как должны быть близки сестры.

Спасибо за книгу, которую ты прислала мне на Новый год. Как приятно, что ты помнишь, что я люблю поэзию Лафонтена!

Пожалуйста, прими эту коробку с семенами кардамона, которые я тебе посылаю, я их вырастила собственными руками. Ну, не своими собственными, а руками повара, хотя я присматривала за всем процессом и очень рада, что нам удалось вырастить кардамон в нашей скромной теплице. В конце лета я пришлю тебе нашей айвы; в здешнем саду в изобилии растут восхитительные фрукты.

Пожалуйста, расскажи мне больше о жизни при дворе и о Полине.

С любовью,
Марианна
От Луизы де Майи
Версальский дворец
15 июня 1739 года

Дорогая Марианна!

Какой приятный сюрприз – получить от тебя письмо! Каждый раз, получая от тебя весточку, я думаю, что нам следует писать чаще. Ах, дорогая Зелия, да, она всегда говорила правду: мы должны относиться друг к другу по-сестрински.

Жизнь в Версале просто чудесна. Мы с супругом живы-здоровы, он передает тебе привет. Спасибо, что поинтересовалась здоровьем Его Величества, и, конечно, я сожалею о твоем вопросе. Ни для кого не секрет, что я люблю короля, а он любит меня. Он в добром здравии, хотя в конце мая его немного беспокоила небольшая инфекция.

Это правда, что сейчас Полина при дворе, рядом со мной. На самом деле она уже давно здесь. Я думала, что она приедет ненадолго погостить, а она, на удивление, хорошо прижилась тут. Многие при дворе умоляли меня позволить ей остаться подольше, поэтому я согласилась. Полагаю, что здесь ей интереснее, чем в монастыре, и она может быть очаровательной и остроумной, когда пребывает в хорошем настроении.

Разумеется, я очень рада за нее, только тревожусь о Диане, которая осталась совершенно одна в Порт-Рояле. Мне бы хотелось убедить Полину вернуться туда, поскольку ее положение при дворе очень неоднозначно, ведь она еще не замужем и не знакома со всеми правилами поведения при дворе и традициями Версаля. С ее стороны было бы любезно вернуться к Диане в монастырь, но ты же знаешь, какова Полина, – она слишком занята, чтобы думать об остальных.

Большое спасибо за кардамон. Пряность очень популярна, и как ни прискорбно сообщать об этом, но у меня не осталось ни зернышка – так все хотели взять хотя бы щепотку. Я рада, дорогая Марианна, что ты счастлива в Бургундии. Надеюсь, что ты отлично проводишь лето.

С любовью,
Луиза


Луиза

Версаль
Июль 1739 года

Что бы когда-то ни говорила Полина о нашей гувернантке Зелии, я до сих пор помню то, чему она нас учила. Один урок я храню в памяти особенно бережно: Зелия убеждала нас в том, что проявлять свои чувства – это все равно что обнажаться.

«Твои чувства сродни заду или плечам, – я помню, что, когда она говорила об этом, мы, будучи совсем юными, только краснели и хихикали, представляя себе невесть что. – Наши чувства – так же, как наш зад, или плечи, или ноги, – в приличном обществе следует прикрывать. Если кто-то увидит, что ты чувствуешь, считай себя голой».

Когда мы плакали, злились или обижались, Зелия заставляла нас становиться на стул, поднимать юбки и демонстрировать ноги. Я отлично запомнила те уроки и теперь могу полностью скрывать свои эмоции, чтобы никто не увидел, что внутри я умираю.

Сегодня среда, и дочери королевы дают небольшой концерт. Мы, фрейлины, должны аплодировать и льстить, восхваляя юных принцесс, как будто они само воплощение Музы. Мадам Елизавета, старшая, совершенно не имеет слуха, и пальцы у нее неловкие. Мадам Генриетта, ее сестра-близнец, и мадам Аделаида – еще куда ни шло, но и их трудно назвать совершенством, как об этом гордо заявляет мать девочек.

Сперва принцесса Елизавета докучает нам на клавесине, исполняя сарсуэлу[12] – традиционную испанскую оперетту, которую она выучила специально в честь своего будущего брака с испанским инфантом; ее худенькое тельце, исполненное чванства, даже не шевелится, когда она пощипывает клавиши. В следующем месяце ей исполняется двенадцать, и свадьба назначена вскоре после ее дня рождения. Людовик чрезвычайно угнетен этим; в прошлом году четырех младших дочерей короля отправили в аббатство Фонтевро (на этом настоял Флёри, уверяя, что содержать их в Версале слишком дорого), а сейчас он теряет свою старшую дочь, отправляя ее в Испанию. В обмен дофин, старший и единственный сын Людовика, женится на испанской инфанте.[13] Дофину всего десять, поэтому свадьба откладывается еще на четыре-пять лет.

Когда Елизавета заканчивает, мы вежливо аплодируем.

– Gracias [14], – говорит она, вставая и кланяясь. Она берет уроки испанского.

– Великолепно, великолепно, мадам, вы должны гордиться своей дочерью, – искренне говорит мадемуазель де Клермон королеве.

Королева так и сияет, и я замечаю в ее глазах слезы: не только король будет скучать по дочери. Королева очень печальна в последнее время, и, несмотря на то, что Людовик до сих пор наносит ей ежедневные визиты – к слову, они уже отдают рутиной и давно превратились в формальность, – король и королева живут каждый своей жизнью. Конечно, дети для нее – настоящее утешение, но она понимает, что однажды потеряет всех своих дочерей, – они выйдут замуж и отправятся в чужие края.

Мадам Генриетта выше и мягче сестры-близняшки; сейчас она пощипывает струны альта и вымучивает отрывок из произведения Люлли. Мы слушаем с вежливым, сосредоточенным вниманием. Их учитель музыки, худощавый молодой человек, со странной бородой, нервно бренчит рядом и так таращит глаза, как будто это помогает ему брать верные ноты.

Пока я застряла здесь, на концерте, они – король и Полина – вместе отбыли в Шуази, в новый замок, который он недавно приобрел. Полина, которую так и не представили ко двору официально, всегда свободна и готова в любой момент услужить королю, если он пожелает. Мне кажется, что она намеренно уговаривает его уезжать в те дни, когда я должна быть рядом с королевой.

– Чутесно, чутесно! – радостно восклицает королева, когда мадам Генриетта заканчивает играть.

Королева аплодирует, ударяя себя по коленям – вульгарная польская привычка. Она уже давно живет во Франции, не пора ли ей научиться приличным манерам? В последнее время меня раздражает все и вся, даже бедняжка королева. Мне кажется, что теперь она жалеет меня, как когда-то я жалела ее. И я узнала, насколько это ужасно, когда тебя жалеют.

Мадам Генриетта сделала неловкий реверанс.

– Как всегда, волшебно, мадам, волшебно! Как, должно быть, вы гордитесь дочерьми.

– Да, нужно разучить симфонию и сыграть всем. Всем вместе до отъезда Елизаветы.

– Какой ужас, – мило восклицает принцесса Монтобан, когда Клермон неодобрительно дергает головой, – если бы мы упустили такую удивительную возможность.

Суетливый лакей вкатывает огромную арфу, одно из колес отпало, а лицо слуги едва не лопается от усердия. Маленькая принцесса Аделаида, которой едва исполнилось девять, усаживается перед арфой, охватывает своими крошечными пухлыми пальчиками струны. День стоит жаркий и тянется бесконечно. Как бы мне хотелось быть сейчас в Шуази, рядом с Людовиком! И как бы мне хотелось быть в Шуази с Людовиком наедине.

Больше всего ранит то, как быстро все произошло. На следующий день после того ужасного ужина у Людовика только и разговоров, что о Полине! Полина, Полина, Полина! Сперва я думала, что он просто говорит о ней из вежливости, чтобы порадовать меня. Но потом король стал искать любую возможность, чтобы пообедать с ней, провести с ней время, и вскоре они стали неразлучны.

Я уговаривала себя, что это переходный период. Но не успела я понять, что происходит, как оказалась на обочине, откуда могу лишь наблюдать за тем, как мужчина, которого я люблю, все больше влюбляется в мою сестру. Какое отчаяние! Какая мука! Мой мир рухнул, и, похоже, уже ничего не способно его склеить.

Я знаю, Полина хочет, чтобы я уехала, и, откровенно говоря, временами мне кажется, что монастырь стал бы для меня предпочтительнее ада, в который превратился для меня Версаль. Но отъезд в монастырь означает и то, что я больше никогда не увижу Людовика, а хуже этого не может быть ничего – с этим не сравнится никакое унижение в мире, никакое горе.

Поэтому я остаюсь.

Сейчас мы часто проводим время все вместе, подобно ужасному трехголовому чудовищу из греческого мифа.

Когда мы с ним наедине, я плачу. Я не хочу плакать, но сил, чтобы сдержаться, у меня нет. Когда я вижу его отчужденный взгляд, на мои глаза тут же наворачиваются слезы, которые текут по щекам, смывая румяна. Вокруг царит атмосфера сдержанной близости, и я знаю, что он терпеть не может, когда женщина плачет, но не могу взять себя в руки. А потом он ускользает все дальше и дальше, пока не становится таким недостижимым, как звезда на ночном небе, которую я могу видеть только издали и не надеюсь даже приблизиться к ней.

На людях я никогда не плачу. Я, наоборот, улыбаюсь, беру его под руку, под другую – Полину и с радостью соглашаюсь, когда она предлагает одну из своих нелепых игр, или с интересом слушаю ее рассуждения о политике или финансах, хотя никогда в жизни не интересовалась ничем подобным.

Я никогда не обнажаю свою душу перед всем миром, но, когда я одна в своих покоях, мне остается только плакать, плакать и плакать. Моя служанка Жакоб говорит, что в моей голове, наверное, течет целая слезная река, потому что она никогда не видела, чтобы человек столько плакал. Она даже не спрашивает меня, почему я плачу, – причина очевидна! И кто бы сдержался, оказавшись в столь ужасной ситуации?

Чем я заслужила такую судьбу? Неужели Господь решил наказать меня за неверность мужу? Но я люблю Людовика, я искренне люблю его. Разве это неправильно?

Безысходность!

Я знаю, что люблю его так, как Полина любить не сможет. Я уверена, что она неспособна на истинную любовь, поскольку мне совершенно ясно, как и ясно всем окружающим, что она амбициозна и любит власть, и только власть. Для нее Людовик – всего лишь ступенька, по которой она карабкается вверх, в жадной погоне за властью, но для меня он – мой мир, моя жизнь, мое все.

Многие Полину не любят, хотя напропалую льстят ей. Однако должна признать, что есть в ней нечто такое, что восхищает окружающих. Даже ее некрасивость восхищает. Говорят, что она некрасива, но при этом имеет свой особенный шарм: jolie laide – милая дурнушка.

Я стала ненавидеть этот дворец. И я ненавижу Полину, ненавижу этих придворных с бегающими глазками, которые шепчутся в открытую, уже даже не за моей спиной:

– Дорогая, как же вы все это выносите?

– Дорогая, у вас такие красненькие глазки! Красненькие! Неужели вы плакали? Понятно, ну, разумеется. Я бы, будь на вашем месте, выплакала бы все глаза. Но, с другой стороны, я никогда бы не оказалась на вашем месте…

– Буду вашей жилеткой, в которую вы можете поплакаться, если хотите. Должно быть, вам так горько, вы чувствуете себя такой униженной, такой жалкой.

– В монастырь! Без всяких проволочек. Я бы не колебалась ни минуты. Кажется, ваша тетушка – настоятельница монастыря в Пуасси?

Шаролэ крепко обнимает меня, едва не задушив в облаке своей тошнотворной лаванды, и шепчет:

– Мы всегда подозревали, что король не слишком разборчив, но подобного даже мы представить себе не могли.

А я продолжаю улыбаться и грациозно приседать. А что мне еще остается?

* * *

Стоит жаркое июльское утро. Я не прислуживаю сегодня королеве, и я какая-то уставшая и кислая. Вчера я перепила вина, ожидая весточки от короля, которую так и не принесли, а потом мне не давали спать собаки Матиньона, которые лаяли всю ночь напролет. Должна признаться, что порой, когда я не прислуживаю королеве, мне трудно выбраться из халата. Сегодня же слишком жарко, чтобы одеваться, и я даже не потрудилась причесаться.

Я сижу у окна, вышиваю половик в свою комнату – кусок жесткого гобелена, на котором вскоре появятся слова «Добро пожаловать». Я сосредотачиваюсь на «Д» – сложный изгиб внизу буквы.

– Не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы заниматься этим самой! Почему не поручишь вышить половик одной из своих служанок, если действительно полагаешь, что тебе нужен еще один половик? – говорит Полина. Сестра сидит за столом, грызет морковку и листает стопку старых «Газет Франции», которые она неведомо где достала. – Ты знала, что избыток дождей так же губителен, как и засуха? Это даже бессмысленно, не правда ли?

Полина тоже не одета; слишком жарко, чтобы думать о том, чтобы надеть нарядное платье. Позже, к вечеру, станет прохладнее и мы сможем одеться. Сегодня вечером готовится фейерверк у Гран-канала в честь прибытия испанской делегации.

– Ты же знаешь, что я люблю шить, это меня успокаивает. Кроме того, у меня нет половика. Поэтому я его и вышиваю.

Дверь бесшумно открывается, входит король. Ой! Как неудачно! Я-то полагала, что он все утро занят с испанцами. Я поспешно прячу несколько прядей под чепец, мельком смотрю на себя в зеркало. Уж лучше бы не смотрела! В комнате беспорядок: на столе вчерашние недоеденные пирожные и крошки от них – Полина выела из них фруктовую начинку, оставив тесто.

– Дорогая… – Король неловко останавливается, когда замечает меня. – Вы не с королевой, милая, – продолжает он. – Не думал вас здесь встретить.

– Не с королевой, я поменялась днями с мадам де Виллар, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, поскольку понимаю, что он пришел не ко мне, а к Полине.

– Что ж… – Король секунду колеблется, потом продолжает: – Эта хорошая новость касается вашей семьи, а именно вашей сестры.

– Ваше Величество! – Полина подскакивает к королю, они сердечно обнимаются, как старые добрые друзья детства. Полина ведет короля к столу, предлагает ему присесть.

– Полина, ты ведь даже не одета! Нельзя приветствовать короля в таком виде!

– Ой, он вовсе не против, – отвечает она, улыбаясь королю, и они обмениваются такими восхищенными взглядами, что я едва не лишаюсь чувств.

– Нет, нет. Я не стану садиться. Не могу медлить. Договора не ждут, но я хотел сообщить вам лично, как только все подтвердилось. – Он переводит взгляд с одной на другую, но я знаю, что он имел в виду Полину.

Неожиданно я понимаю, что он скажет дальше, и мое настроение крошится, как вчерашняя выпечка.

– Моя дорогая, – говорит он Полине, – договор подтвердили, наш план воплощается. Найдена кандидатура вашего супруга – граф де Винтимиль.

Полина хлопает в ладоши, но не скрывает разочарования.

– Что ж, наверное, я слишком надеялась, что это будет д’О.

– Ну что вы! Но граф, он… он… он молод и из хорошей семьи. И примеси итальянской крови уже не осталось. И он здоров во всех смыслах. Его дед, архиепископ, любезно дал свое благословение.

– М-м-м! Отлично! – восклицает Полина, и король улыбается, как будто его благословила сама Дева Мария. Они обмениваются взглядами, оба улыбаются как безумные, и я понимаю, что они думают о том, что будет, когда Полина выйдет замуж.

Собаки наверху вразнобой залаяли, чары были разрушены. Полина продолжает листать журналы и жевать морковку.

– Разве это не чудесно, Бижу? – восклицает король, наконец-то поворачиваясь ко мне. – Год великих свадеб: в следующем месяце – малышка Елизавета, а потом – Полина. – Людовик даже не пытается скрывать свою радость, хотя уж он-то точно знает, что эта новость меня не слишком обрадует.

– Ну что ж, я должен возвращаться в совет. Долгий, утомительно долгий день. Испанцы в последний момент выдвинули требования, которые ни одному французу и в голову не придут. Даже, возможно, на охоту не поедем. Да, Луиза, ты должна поговорить с Матиньоном о его собаках – в этих покоях иногда невыносимо находиться.

Он уходит, мы остаемся вдвоем. Полина вся светится от счастья, и я замечаю, хотя уже и не впервые, насколько она ослепительна. На прошлой неделе она играла в шары на улице без шляпки, и на фоне ее чуть загорелой кожи глаза ее сверкали, как изумруды.

– Разве не удивительная новость?

– Да, – негромко соглашаюсь я. Смотрю на «Д» на половике. Стоит ли все буквы вышить розовым или с синей окантовкой?

– Ты знаешь, что это означает?

Мне кажется, что я лишусь чувств. Но вместо этого я начинаю плакать.

Полина кажется сбитой с толку.

– Луиза, что случилось? Тебе нездоровится? Да и выглядишь ты неважно. Но почему ты плачешь? – Навернувшиеся на глаза слезы уже не остановить, и они хлынули на половик.

– Ой, ну ты же плачешь не потому, что я выхожу замуж? – спрашивает Полина. Она – самое ненавистное создание, которое когда-либо ступало на эту землю. – Но ни для кого не секрет, что король хочет, чтобы я вышла замуж. Всем известно, что он любит меня больше, чем тебя. Конечно же, и ты это знаешь. Перестань плакать, это меня бесит.

Я изо всех сил пытаюсь унять всхлипы и сменить тему разговора на что-то более приятное:

– Герцогиня де Руфек пригласила нас завтра на обед. Поедешь?

– Ты должна радоваться за меня, Луиза! Это же смешно! Слава Богу, я скоро выхожу замуж и покину эти покои. Ох! Я ведь не знаю, где живет Винтимиль. Может быть, у него даже нет собственных покоев? Но я уверена, что король одарит жильем его в качестве свадебного подарка. Пойду, надо поскорее это узнать.

Она выскакивает из комнаты, мурлыча себе под нос какую-то мелодию. Я остаюсь одна со своей печалью и головной болью. У меня одна надежда: когда он увидит ее обнаженной, сразу же поймет, что она за чудовище, и вернется ко мне.

Безысходность!

От Полины де Майи-Нель
Версальский дворец
10 августа 1739 года

Д.!

Пишу кратко, спеша поделиться счастливыми переменами в моей судьбе. У меня важные новости: я выхожу замуж! Король наконец-то нашел мне супруга. Его зовут Жан какой-то там де Винтимиль. Он совсем юный, всего девятнадцать, и вся кожа в оспинах. Его дядюшка – архиепископ Парижа, помнишь того толстяка, который венчал Луизу?

Король все устроил! Он невероятно щедр! И даже помогает мне с приданым. Ох, Д., как бы мне хотелось, чтобы ты познакомилась с ним! С королем, я имею в виду, а не с Винтимилем.

Как только я выйду замуж и меня представят ко двору, я всегда буду рядом с королем и мы вместе будем править Францией! Не думаю, что шпионы вскрывают эти письма, но какая разница! Все, что я пишу, – чистая правда.

Луиза очень рада за меня и шлет тебе свою любовь. При дворе настоящий переполох – все готовятся праздновать свадьбу мадам Елизаветы с испанским принцем. Король грустит, но понимает, что, по крайней мере, одна из дочерей будет уже пристроена. Им всем удается быть ужасно чванливыми, хотя они еще только дети.

Шлю тебе шляпку Луизы – тебе понравятся оранжевые перья. Мне кажется, она и так слишком часто ее надевала, поэтому я сказала ей, что лучше, если она подарит шляпку тебе. Передай привет мадам де Дрей. Как думаешь, ей шляпка нужна? У Луизы есть еще одна коричневая, тоже с перьями. Мне кажется, она изумительно ей пойдет.

После свадьбы обещаю, что упрошу короля найти хорошего мужа и для тебя – не меньше чем герцога!

С любовью,
П.


Полина

Версаль
Сентябрь 1739 года

Впервые в жизни я не знаю, что сказать. Я даже дышать не могу, хотя вовсе не затянута в корсет. Я стою обнаженная и смотрю на Людовика, а он смотрит на меня.

– Вы даже представить себе не можете, – произносит он и наклоняется меня поцеловать, туда, внизу, – какое это для меня удовольствие. – Он легонько тянет меня за волосы зубами, а сам сдерживает себя рукой.

Я не знаю, что делать. Я вздрагиваю и смотрю в потолок. Такая неуверенность для меня в новинку. Оказывается, есть вещи в этом мире, о которых я даже не догадывалась.

Он жестом велит мне расстегнуть его бриджи, я с изумлением взираю на его пенис. Несмотря на все рассказы мадам де Дрей, к реальности я оказалась не готова. Сейчас я держу его в своей руке – этот источник тайн и живучести, твердый и негнущийся, как дерево. Импульсивно я наклоняюсь его поцеловать.

Людовик восхищенно ахает, потом мы валимся на кровать, и он входит в меня. Боль – ерунда, даже не стоит обращать внимание. Как только он оказывается во мне, мои руки инстинктивно обхватывают его спину и я чувствую, как бедра мои подались ему навстречу. Да. Да. Кто-то сверху, наверное моя матушка, думаю я, глядя в потолок, руководит мною и указывает моему телу, что именно оно должно делать. Я прижимаю его крепче, потому что внутри меня – вся Франция, внутри – мое будущее.

Когда все закончено, Людовик качает головой и вытирает лоб.

– Вы, моя дорогая… еще никогда я не испытывал такого удовольствия, лишая девушку невинности. Мы не разочарованы.

Но что более важно, теперь, когда я стала графиней де Винтимиль (после сердечного рукопожатия Людовик заменил моего супруга на супружеском ложе, какой скандал!), меня следовало официально представить ко двору. Верный своему слову, Людовик добавил к моему приданому сто тысяч ливров, и меня заверили, что я получу место при дворе новой дофины. Поговаривают, что года через три-четыре будет свадьба, пусть подождут. Я хочу насладиться жизнью сполна и не спешу прислуживать испанской инфанте.

У меня появятся собственные покои. Это старые покои герцога Бурбонского, некогда любовника моей матушки и премьер-министра, которого через год после свадьбы Людовика сменил на этом посту Флёри. Покои состоят из четырех комнат, все просторные и прекрасно расположенные, одна из них – восхитительный салон с тремя окнами, выходящими во Двор Чести. Пока сойдет. В свое время шептались, что матушка моя метила очень высоко, когда заводила интрижку с герцогом де Бурбоном, который потом стал премьер-министром Франции. Но вы взгляните на меня, я мечу еще выше! Думаю, она могла бы мной гордиться.

Когда я стану герцогиней, мне будут необходимы покои попросторнее, не меньше восьми комнат, с собственной кухней и личным поваром. Но пока и четырех комнат будет достаточно. Они расположены в той части Версаля, которую называют аллеей Ноайль. Название это объясняется тем, что здешние покои быстро заселяли выходцы из Ноайля, семьи которых были плодовиты, как кролики. У покойного герцога было двадцать детей. Двадцать! Кто знает, может быть, когда-то это крыло будет известно как авеню Винтимиль? Впрочем, я не собираюсь рожать двадцать детей; самое большее – четверых. Включая, по крайней мере, двух сыновей, которые унаследуют титул отца.

Мой юный супруг крайне наивен, он, кажется, единственный, кто не понимает, что происходит. Одна из моих служанок только что закончила вытирать огромное, расположенное между окнами салона зеркало, стирая пыль и глубоко въевшуюся грязь от предыдущих постояльцев. Я как раз любуюсь своим отражением, когда подходит Винтимиль и неловко становится рядом. Мы смотрим друг на друга в зеркале.

– Не бойтесь, – натянуто произносит он и, сглотнув, кладет руку мне на грудь. – Я буду нежен. – Служанка хватает тряпки и поспешно удаляется в соседнюю комнату.

– А ну-ка уберите от меня руки, прыщавый девственник.

– Но вы – моя жена, – возражает он, и я вижу, как дергается его кадык. Он еще сильнее сжимает мою грудь. У этого юноши такой вид, как будто он ужасно пострадал от оспы, но, скорее всего, это просто возрастные угри. Мерзость какая!

– Не будьте дураком! – Я убираю руку супруга со своей груди и отталкиваю его. – Неужели вам дядя ничего не объяснил? Полагаю, вам известно обо мне и Его Величестве?

– Вы моя жена, – нервно повторяет он и пятится.

Я наступаю на него:

– Поскольку, по всей видимости, вы не имеете ни малейшего представления о деликатных сторонах жизни, позвольте, я вам объясню: ваш дядюшка, архиепископ, продолжает служить королю. Вы же становитесь на сто тысяч ливров богаче и приобретаете право охотиться с королем, когда пожелаете, что, кстати говоря, я считаю совершенно излишней милостью. В свою очередь, мой дорогой мальчик, вы оставляете меня в покое. Навсегда. Даже не пытайтесь ко мне прикасаться. Честно говоря, я бы посоветовала вам переехать отсюда, поселиться где-то в городе. В этих покоях нам двоим будет слишком тесно.

Да, дети могут быть такими утомительными.

Я поворачиваюсь к зеркалу и зову назад служанку – в нижней части зеркала остались потеки.

* * *

В последнее время Луиза впала в депрессию, я бы сказала, что она явно в отчаянии. Нужно, чтобы ее заплаканных глаз и скорбного выражения лица здесь не было. Она дурно влияет на мое настроение, как и на настроение Людовика. Он терпеть не может неприятности, а на Луизу, как бы она ни пыталась это скрыть, просто неприятно смотреть. Думаю, Пуасси – наша тетушка там настоятельница, – свежий воздух и целые дни в молитвах успокоят Луизу.

Но сейчас есть дела поважнее: платье насыщенного серебристого цвета с кринолином в полметра шириной, бледно-лимонные кружева и оборка, юбка чуть укорочена, и снизу выглядывает узорчатая золотая нижняя юбка. Тонкие, вызывающе белые чулки и пара пошитых на заказ туфель, достаточно широких даже для моей ноги и, надо признать, очень удобных. Пара бриллиантовых сережек с изумрудами – подарок короля, разумеется, – и высоко, насколько позволяет мода, собранные волосы, хотя, будь моя воля, я подняла бы их еще выше. Две мушки, обе на левой щеке, немного пудры и румян. И посильнее брызнуть на себя любимыми духами – особой смесью душистого горошка и гвоздики.

Вот что я надену, когда меня представят ко двору. Признаться, раньше я насмехалась над модницами, но теперь понимаю, что одежда олицетворяет многое, и даже власть.

Надо не забыть обо всем подробно написать Диане.

От Франсуазы де ля Порт-Мазарини
Версальский дворец
30 сентября 1739 года

Моя дорогая племянница Марианна!

Надеюсь, ты в добром здравии в Бургундии. Приношу тебе нерадостные вести из дворца. Не могу доверить Гортензии передать эти новости, к тому же она не знает всех подробностей. На прошлой неделе твоя сестра Полина вышла замуж за графа де Винтимиля – человека, у которого слишком много примеси итальянской крови, а его дядюшка, архиепископ, – известный распутник. Это не тот брак, которым бы гордилась твоя святая матушка, а теперь он превратился просто в фарс – король занял место жениха на брачном ложе в первую же брачную ночь!

Здешний скандал поглотил нас всех, меня даже бумага обжигает, на которой я пишу. Две сестры. Настоящий разврат! Поверить не могу! Им повезло, что Папа не отлучил их от Церкви; от такого позора твой отец в гробу бы перевернулся, если бы не был жив. Могу только порадоваться, что ты далеко от этого рассадника греха и остаешься чистой и непорочной в своей Бургундии.

К счастью, Гортензия тоже вскоре выходит замуж – надеюсь, что она уже поделилась с тобой радостными новостями. И я буду благодарить небо, что вы обе в безопасности, живы и здоровы.

Я велю тебе поклясться на Библии перед своим исповедником, что ты никогда не последуешь по стопам своих вероломных сестер. Я сама напишу ему и настаиваю на том, чтобы ты прислушалась к моим пожеланиям.

С Божьим благословением,
твоя тетушка Мазарини
От Гортензии де Майи-Нель
Особняк Мазарини, Париж
23 октября 1739 года

Дорогая моя Луиза!

Привет тебе из Парижа, сестренка. Я просто на седьмом небе от счастья, потому что тетушка Мазарини устроила мое замужество! Я хотела написать тебе лично, поскольку знаю, что иногда тетушка не считает нужным делиться с тобой важными новостями.

Зовут его Франсуа-Мари де Фуйёз, маркиз де Флавакур. Свадьба состоится в январе следующего года! Уже скоро!

Надеюсь, что Марианна сможет приехать из Бургундии на церемонию. Ты же знаешь, как бы мне хотелось, чтобы ты была рядом в такой знаменательный день, но тетушка решительно ответила, что твой долг при дворе не даст случиться этой радостной встрече.

Столько свадеб: сначала Полины, теперь моя! Конечно же, мой брак не будет таким скандальным, как у Полины, и я решительно настроена хранить верность Франсуа.

С любовью,
Гортензия
От Луизы де Майи
Версальский дворец
12 ноября 1739 года

Моя дорогая Гортензия, любимая моя сестричка, какие удивительные новости! Флавакур – древний род, а твой будущий супруг – уважаемый человек, известный своим ревностным служением королю на поле боя. К сожалению, тетушка Мазарини права: мой долг перед королевой не позволит мне присутствовать на свадьбе, но я буду молиться о тебе.

Жизнь при дворе удивительна. Теперь Полина замужем, супруг ее совсем юный и, несомненно, благотворно повлияет на нее. Со дня свадьбы состояние его кожи заметно улучшилось. Уверена, что они будут счастливы и Полина станет ему хорошей женой. Теперь, когда она замужем, ее официально представили ко двору, и королева просто очарована Полиной.

Как очарованы и все вокруг. Наверное, не стоит удивляться. Ты же помнишь, какой она была в детстве? Постоянно веселила нас и дразнила теми крошечными паучками. Все поражены ее умом. Даже Его Величество. Они теперь добрые друзья, и одно из величайших для меня удовольствий – наши вечера втроем. Как приятно, когда с тобой рядом близкий человек!

Я высылаю большой лоскут газа – от моего свадебного платья, может быть, ты себе из него что-то сошьешь? Только подумай, в следующий раз ты будешь писать мне, будучи уже замужней дамой. Если Марианна приедет к тебе на свадьбу из Бургундии, пожалуйста, передавай ей привет. Мы не должны забывать о ней, даже несмотря на то, что она так далеко от нас. Как же давно мы виделись в последний раз!

Желаю тебе всего самого лучшего в Новом году. 1740 год – как современно это звучит! Пусть это будет хороший год, хорошее десятилетие для всех нас.

С любовью,
Луиза


Марианна

Бургундия и Париж
Январь 1740 года

Моя волосатая сестра Полина вышла замуж и теперь графиня де Винтимиль! Но больше всего изумляет другое: поговаривают, что сам король заменил ее мужа на супружеском ложе. Моя первая мысль была о том, что бедный юноша-граф, ее супруг, вероятно, вздохнул с облегчением. Но моей второй мыслью была мысль о том, как Полине, ради всего святого, удалось соблазнить короля?

А теперь я слышу, что ее представили ко двору и она постоянно находится рядом с королем. Шепчутся, будто король даже сюртук не наденет без разрешения Полины и мяса не попросит приготовить, пока она не одобрит. Кажется, она полностью вытеснила Луизу из сердца короля и этот брак был скорее для соблюдения условностей.

Я просто не знаю, что сказать. Полина? Страшнее Полины сложно кого-то представить! Тетушка раньше уверяла, что наша матушка, должно быть, согрешила где-то с обезьяной, а не с отцом, и в результате родилась Полина. Или с венгром, не помню, что хуже. Полина и король? Это еще удивительнее, чем связь Людовика с Луизой. Мысль, попахивающая государственной изменой: может, с королем что-то не так?

По иронии судьбы я наконец-то стала задумываться о том, чтобы предстать ко двору. Бургундия – это хорошо и приятно, но, откровенно говоря, пришло время увидеть новые горизонты. ЖБ мало интересуют дела других государств, и он отказывается просить место за границей, а вот Версаль ему подойдет. Но теперь, когда там Полина… Что ж, думаю, лучше всего держаться от нее подальше – хоть в классной комнате, хоть в Версале. Ничего не изменилось. Я до сих пор помню, как она распоряжалась нашими игрушками и запирала их в буфет, а еще ее перекошенное от злости лицо, когда я ей отомстила.

Я была бунтаркой в детстве и могла дать ей отпор, но в Версале бунт не пройдет. У Полины всегда были задатки тирана, а теперь она стала самой влиятельной женщиной во Франции, а я сижу в этом захолустье, в окружении голубей и свиней, здесь, где из года в год ничего не меняется. Это несправедливо и неожиданно.

Абсолютно несправедливо.

* * *

В самые лютые январские морозы я еду в Париж на свадьбу Гортензии. Поселяюсь в своей старой спальне у тетушки Мазарини, и меня охватывает ужас, как будто я отсюда никуда не уезжала.

Я мало что знаю о муже Гортензии, маркизе де Флавакуре. Гортензия по уши влюблена и говорит о нем как об образчике доброты, человечности и смелости. От окружающих я слышала, что он грубый вояка, запрещает Гортензии ехать во дворец. Он всех без исключения уверяет, что она самая красивая женщина во Франции, а, учитывая пристрастие короля к девицам Нель, тем самым открыто признает, что ему есть чего бояться. Он заявляет, что убьет и Гортензию, и короля, если тот хотя бы прикоснется к ней. Глупость! Попахивает государственной изменой! Если в этих словах отражается его характер, тогда, боюсь, он несдержанный хвастун.

За день до свадьбы, пока тетушка и Флавакуры вместе со своими адвокатами и архиепископом утрясают все мелочи этого брака, нам наносит визит моя сестра Диана. Она уехала из монастыря несколько месяцев назад и теперь живет с вдовствующей герцогиней де Ледигьер, нашей дальней родственницей, пожилой тетушкой.

Мы оставляем старших вести разговоры в большом салоне и отправляемся наверх, в комнатку поменьше и поуютнее, которую Гортензия считает своей. Впервые за много лет мы, три сестры, собираемся вместе, обнимаемся, восклицаем, что мы совершенно не изменились. Это правда; Гортензия осталась такой же красавицей, ее фарфоровая кожа едва заметно заливается румянцем возбуждения от предстоящего события. Диана, возможно, немного поправилась. Я предполагаю, что кормят, наверное, у мадам де Ледигьер лучше, чем в монастыре. Она неистово кивает и начинает долго описывать пироги, которые повар выпекает специально для нее.

Что ж, мы с удовольствием разглядываем друг друга, не зная, с чего начать. Мне хочется говорить лишь об одном, но нужно подождать. Гортензия наливает нам по чашке шоколада, передает по кругу тарелку с булочками с черничным кремом.

– Сестрички, мы впервые собрались вместе с тех пор, как покинули нашу детскую! – негромко восклицает Гортензия. Кажется, она вот-вот расплачется. В последнее время она стала слезливой и чувствительной, говорит, что это из-за приближающегося замужества.

– А помните, – продолжает Диана, – как мы раньше сидели за столом и кормили наших животных из Ноева ковчега? Помните торт с фруктами, который повариха пекла по нашей просьбе?

– И как мы собирали смородину, чтобы накормить животных!

– Больше всего они любили шкурку апельсина, – радостно добавляет Гортензия, вспоминая наши детские забавы. – Я боялась кормить их изюмом. Помните, как от изюма у Полины пощипывало горло? А если и у львов тоже так будет?

– А кошки! – восклицает Диана. – Живые кошки, а не деревянные. Помните Лу-Лу и Пу-Пу? Как мы пеленали их котят?

– Ох, да! А помнишь, Марианна, когда ты спасала мышей и держала их в коробочке у огня, подальше от кошек?

Я слегка махнула рукой – сестры явно забыли о моих небольших экспериментах.

– Марианна, – мягко произносит Гортензия, жестом веля служанке взять горшочек с шоколадом и подогреть его, – почему ты не делишься своими воспоминаниями?

Я пожимаю плечами:

– Я была маленькой, ведь мне едва исполнилось двенадцать, когда мы разъехались.

– Уже достаточно взрослая, чтобы помнить, сестричка! Помнишь, как мы все спали вместе в одной кровати в ту ночь, когда загорелась детская?

Вместо этого я говорю:

– Мне кажется, что мы должны поговорить о них.

Повисает молчание, Диана нервно хихикает. Нам слышно, как тетушка о чем-то разглагольствует, наверное, беседует с адвокатом, и я улыбаюсь, вспоминая, как она вела дела с матушкой ЖБ перед моей свадьбой. Она словно волчица, оберегающая своих волчат; мне кажется, что нам повезло, что у нас такая тетушка. Но я удивляюсь, как можно спорить из-за такой ерунды, ведь приданого Гортензии в 7500 ливров хватит лишь на пару лошадей и банкет на двадцать человек.

– О них? – вежливо вопрошает Гортензия, вытягивая губки и рассматривая свою булочку.

– О Полине и Луизе, – дерзко отвечаю я. – О наших старших сестрах. И любовницах короля.

Гортензия выглядит опечаленной. Диана опять хихикает.

Я радостно смеюсь – здесь можно посплетничать всласть, что совершенно невозможно в Бургундии. И мне это нравится. Гортензия обхватывает голову руками и начинает причитать:

– Ах, мне очень повезло, супруг любит меня, в противном случае он никогда бы не согласился на мне жениться.

– И чем, как они объясняют, Полина привлекает короля? – спрашиваю я у Дианы, которая, похоже, сбита с толку. И тут я вспоминаю, что Диана всегда боготворила Полину, которая, на ее взгляд, не способна ни на что дурное. Я начинаю брюзжать: – Нет, ну правда, Диана, ты должна была научиться писать аккуратнее! Мне бы хотелось почаще получать от тебя весточки. Слухи эти просто восхитительны, а вся ситуация… идет ли речь об инцесте или нет… сама по себе очень интересна.

– Тихо! – говорит Гортензия. – Если тетушка тебя услышит…

– И что? – удивляюсь я. – Вскоре и ты поймешь… Завтра утром ты будешь уже замужней дамой, а не юной леди, требующей ее опеки.

Это не совсем так: Гортензия останется жить здесь, поскольку у Флавакура нет подходящего дома в городе, а она предпочитает оставаться в Париже, а не ехать в его имение в Пикардии.

– Ты должна обязательно приехать ко мне в Бургундию, – приглашаю я, но Гортензия только морщится.

– Три дня трястись в экипаже, а в такую ужасную зиму и того дольше. Нет, благодарю, пока я туда доберусь, половину меня уже вывернет наизнанку. Ах, прости, наверное, с моей стороны так говорить невежливо. Прости меня, пожалуйста. Жанна, принеси шоколад, я бы выпила еще чашечку.

– Она тебе пишет? – интересуюсь я у Дианы. – Полина тебе пишет?

Диана слизывает розочку из голубого крема и начинает отвечать с набитым ртом.

– Иногда от Полины приходят письма, но я знаю, что она очень занята. К тому же, как тебе известно, Полина терпеть не может писать, если только не ради собственной выгоды… Сколько писем она отправила Луизе… целый ворох, умоляя пригласить ее в Версаль… – Она умолкает и, кажется, чувствует себя немножко неловко.

– А мне иногда пишет Луиза, – несколько тоскливо произносит Гортензия. – Она хочет казаться веселой, но, должно быть, ей очень грустно.

– Ох, нет, – возражает Диана. – Полина пишет, что в последнее время Луиза очень счастлива.

Мы с Гортензией переглядываемся, и я знаю, что мы обе думаем одно и то же: у Дианы туго не только с фигурой. Я, к своему удивлению, замечаю во взгляде Гортензии сочувствие.

Диана улыбается:

– Время от времени я получаю письма и от Луизы. Она рассказывает о последней моде при дворе. – Она встает, кружится, демонстрирует нам платье, которое наденет завтра на свадебную церемонию. – По всей видимости, сейчас в моде полоска. Вам нравится моя нижняя юбка? – Диана пришила три довольно кривые полоски из розового шелка к белой нижней юбке. – Разве оттенок не божественный? Напоминает сочную ветчину.

– О да! – послушно соглашается Гортензия.

Диана удовлетворенно кружится еще раз, юбкой задевает стол с тонкими длинными ножками. Чашка Гортензии падает на пол и разбивается.

– Ой! Мадам Ледиг всегда говорит, что я неповоротливая, как слон.

Когда все убрали и Диана вновь уселась на место, я продолжаю расспросы:

– А они… Луиза когда-нибудь писала о Полине?

Диана задумывается.

– Не скажу, что писала. Она просто сообщила, что король обожает Полину, но, с другой стороны, как ее можно не любить? Она такая веселая и милая… – говорит сестра, а мне кажется, что речь идет о разных людях. – Да, я знаю, Марианна, вы никогда с ней не ладили, но Полина очень добрая. Я думаю, что, если бы вы встретились сейчас, ты обязательно полюбила бы ее. Я искренне люблю Полину, по-настоящему, как любит ее и Луиза. Поэтому я уверена, что она радуется, что король благоволит Полине.

– А правда, что король, как говорят, даже испражниться не может без разрешения Полины?

Гортензия неодобрительно шикает.

– Ой, этого я не знаю. Но уверена, что король к ней прислушивается, она ведь такая умная. Если бы я была королем, то обязательно к ней прислушивалась бы…

Диана продолжает о чем-то монотонно бубнить. Я слушаю вполуха, размышляя о странной ситуации, в которой оказались мы, все пять сестер. Три здесь, в Париже, и две в Версале. Ох уж эти старшие сестры! Было бы интересно, если бы они приехали в Париж на свадьбу, но ни одна из них не приедет. Настоящее воссоединение семьи… сложно себе представить, хотя было бы действительно удивительно. Я начинаю прислушиваться, когда Диана говорит интересные вещи:

– Полина уверяет, что найдет для меня герцога.

– Ой, сестричка, какая чудесная новость! – радуется Гортензия. – Тогда мы все будем замужем! Как бы гордилась нами наша матушка!

Я тоже улыбаюсь, но внутри меня обжигает зависть, разъедает сердце. Диана – герцогиня? Тут мы с Гортензией со второсортными провинциальными маркизами, а по другую сторону пропасти, на стороне удачи и богатства, находятся Луиза и Полина, сердечные подруги самого короля Франции, облеченные властью (нет, по крайней мере Полина). А теперь вот и Диана выйдет замуж за герцога.

Может быть, это звучит не по-сестрински, как заметила бы Зелия (но сейчас ее уже нет, она умерла), однако я уверена, что если, как считается в обществе, главное богатство женщины – внешность, то мои старшие сестры ни за что не достигли бы успеха. По всем законам природы славой должны были бы наслаждаться мы с Гортензией, потому что мы самые красивые в семье, намного привлекательнее простушки Луизы, уродины Полины и толстушки Дианы. А вместо этого… кажется, что мир перевернулся вверх ногами.

Сомневаюсь, что сам Эзоп мог бы объяснить эту странную ситуацию.

От Гортензии де Фуйёз, маркизы де Флавакур
Особняк Мазарини, Париж
1 февраля 1740 года

Дорогая Марианна!

Я пишу тебе из Парижа, из счастливого места. Разве жизнь замужней женщины не чудесна? Господь не мог послать мне лучшего мужа, чем Флавакур. У меня одна печаль: вскоре после свадьбы его призвали по службе и с тех пор я видела его лишь набегами.

Но! Какие это дни! Какое благословение! Какое… Ох, Марианна, как бы я хотела, чтобы ты была рядом и мы могли бы наговориться всласть. Есть предел тому, что я могу написать. Я не держу на тебя зла за то, что не рассказала мне заранее о прелестях замужней жизни, ибо понимаю, что подобные темы недопустимы для невинной девушки. Но как бы мне хотелось сейчас поговорить с тобой об этом! О мужчинах и счастье супружеских обязанностей. Но, увы, подобные разговоры подождут до нашей следующей встречи.

Надеюсь, что Жан-Батист в добром здравии и вы в этом году видитесь чаще, чем в прошлом году. Как же мы, женщины, несчастны, когда наших мужей нет дома!

Я высылаю тебе этот веер из лавки мадам де Жермон – помню, как ты восхищалась моим на свадьбе, и решила, что ты тоже захочешь иметь такой же. Видишь, тут деревенские пейзажи. Возможно, они напоминают Бургундию с ее коровами и другой живностью? Он очень элегантный, наверное, слишком элегантный для Бургундии, но я знаю, ты будешь выглядеть с ним великолепно.

С любовью,
Гортензия
От Марианны де ля Турнель
Замок де ля Турнель, Бургундия
26 февраля 1740 года

Дорогая Гортензия!

Привет тебе из Бургундии. Я очень рада, что ты наслаждаешься жизнью замужней дамы.

К сожалению, я не собираюсь в ближайшем будущем опять ехать в Париж, поэтому мы не сможем всласть наговориться, как ты желаешь. Пожалуйста, прости меня, если я неправильно поняла твое письмо, но если тебе действительно любопытно, я высылаю тебе книгу, которая может тебя заинтересовать. Я нашла ее в здешней библиотеке – по неведомой причине ее поставили среди книг по ботанике, но она не имеет никакого отношения к растениям. Она написана на незнакомом языке, наверное, привезена из Индии, но на самом деле главное в ней картинки – они крайне интересны.

Я обмотала книгу в бархатную тряпицу, пожалуйста, не разворачивай ее, пока не останешься одна. Думаю, тетушка будет просто шокирована, если найдет в своем доме подобную книгу. И еще я советую тебе не показывать ее Флавакуру – даже несмотря на то, что он может порадоваться результатам твоего чтения. Видишь ли, многие мужчины излишне щепетильны, когда дело доходит до их жен, и ему может не понравиться, если он узнает, что ты читаешь подобные книги.

Береги книгу. Если не захочешь ее читать, пожалуйста, положи в сундук под кроватью в моей старой спальне, я заберу ее, когда в следующий раз приеду в Париж.

Здесь жизнь течет своим чередом, после возвращения из Парижа пришлось привыкать заново! Но не за горами весна, и теплица не пострадала из-за моего отсутствия. Мой Гарньер – очень талантливый человек во многих смыслах этого слова. Я высылаю тебе еще коробочку с ванильными бобами – твой повар знает, что с ними делать.

С любовью,
Марианна


Диана

Дом герцогини де Ледигьер, Париж
Март 1740 года

После отъезда Полины в Версаль я получила несколько приглашений от родственников, которые гостеприимно звали меня к себе. Жаль, что они не могли пригласить нас раньше: Полина так ненавидела монастырь! Я не против жизни в монастыре, но без Полины мне здесь крайне одиноко, поэтому я с радостью приняла приглашение вдовствующей герцогини де Ледигьер приехать пожить к ней.

Мадам Ледиг (как я ее называю) ужасно старая, ей почти шестьдесят, она тетя нашей дорогой матушки и большая подруга тетушки Мазарини. У нее на подбородке большая бородавка, словно мушка, с одним исключением – мушки волосатыми не бывают.

Мадам Ледиг обитает в огромном старомодном особняке и постоянно сравнивает свой теперешний дом с дворцом, где они жили, когда был жив ее супруг. Тот умер тридцать семь лет назад; надеюсь, что жалуется она не все эти годы. Теперь за ней неотступно следуют два лакея, но она рассказывала мне, что, когда был жив ее супруг, он никогда не выходил из дому без сопровождения минимум шестидесяти лакеев. Шестидесяти лакеев! Только представьте себе. Как они все размещались в экипаже?

Дом, в котором она живет, древний и темный и находится неподалеку от нашего родительского дома на Набережной Театинцев. Мадам Ледиг уверяет, что на лестницах живут привидения, поэтому две служанки всегда сидят с ней ночью и, не смыкая глаз, следят, не появится ли призрак. Я в привидения не верю, но на всякий случай достаю распятие, которое привезла из монастыря, и ночью кладу его себе в кровать. Я пытаюсь заставить свою служанку Туфф, которую приставила ко мне мадам Ледиг, не спать всю ночь, но она отказывается. Говорит, что, если не поспит ночью, днем не сможет исполнять свои обязанности.

Благодаря славному прошлому герцогини весь дом забит мебелью и вазами, канделябрами, креслами, статуями – некоторые из них нагие – и другими необычными вещами – все это слишком большое для тесных комнатушек. Я стараюсь не входить в комнату, где на полу лежит шкура убитого тигра со свирепо оскаленной пастью, ибо всякий раз, когда я поворачиваюсь, мне кажется, что я собью китайскую вазу, или сиамскую статую, или огромный хрустальный канделябр, не слишком надежно закрепленный в руке бронзовой нимфы. Мадам Ледиг вздыхает и говорит, что я должна учиться двигаться более грациозно, чтобы походить на лебедя, а не на слона.

– Если бы я была моложе, – заявляет она, – я бы не потерпела, чтобы из-за чужой неуклюжести страдали мои произведения искусства. – Она называет их произведениями искусства, хотя в действительности это всего лишь вазы и подсвечники. – Но я уже достаточно стара, чтобы понять: недолговечные вещи легко заменить.

Мадам Ледиг больше не выезжает, но в доме полно посетителей, и меня часто приглашают посидеть с нею, когда она принимает своих гостей. Я так же вольна ходить куда пожелаю, если меня сопровождает Туфф или лакей. Дом расположен как раз у реки, недалеко от садов Тюильри, иногда я там гуляю. Родительский дом тоже расположен неподалеку, прямо на берегу, и один раз я тоже ходила туда. Ничего не изменилось; я не знаю, кто там живет.

Иногда я езжу в монастырь, к мадам де Дрей, и постоялицы делятся со мной последними слухами, а я делюсь с ними всем, что узнаю от мадам Ледиг. Малявки – ой, я не должна так говорить, это Полина всегда их так называла – приветствуют меня и удивленно восклицают, когда узнают, что я уехала из монастыря не для того, чтобы выйти замуж. А мне ведь уже двадцать шесть!

Сперва кормили у мадам Ледиг не очень; у герцогини почти не осталось зубов, поэтому она предпочитает на обед супчики и пюре из каштанов. Она говорит, что мне следует придерживаться диеты, поскольку, по ее словам, я «избыточно полновата».

– Стремись больше походить на угря, а не на кита, – говорит она.

Пообедав с герцогиней, я спускаюсь в кухню на второй обед. Повар – добрый человек, он готовит вкуснейший голубиный пирог со щавелем, а если я как следует попрошу, он даже печет для меня сахарные пирожные, сбрызнутые имбирем, мои любимые, и лакомлюсь ими только я.

Самое приятное в доме мадам Ледиг – это кошки; здесь живут десятки котов и всегда есть восхитительные котята, с которыми можно поиграть и погладить. Коты безнаказанно бродят по дому и крутятся под ногами у лакеев в плохо освещенных комнатах. Я уверена, что лакеи разбили больше ваз и зеркал, чем я.

– Видишь, – устало поучает меня мадам Ледиг, – какие они грациозные и проворные? Ты должна стараться быть такой же грациозной, как кошка, Диана-Аделаида, и меньше походить на слона. – Она вздыхает. – Оно было из Индии.

– Да, тетушка, – отвечаю я, а она делает знак лакею убрать осколки. Разбилось хрупкое страусиное яйцо, вырезанное в форме подсвечника. А теперь это всего лишь кучка скорлупы.

От Полины де Винтимиль
Версальский дворец
20 марта 1740 года

Д.!

Знаю, что я давно не писала, но я была ужасно занята. Сегодня король принимал большую делегацию виноторговцев и купцов – эта суровая, затяжная зима уничтожила все виноградники, и этим летом вина будет крайне мало, – поэтому у меня образовалось свободное время. Я должна написать тебе прекрасное длинное письмо.

Я рада, что тебе нравится жить у мадам де Ледигьер, хотя уверена, что тебе не хватает мадам де Дрей и других постоялиц монастыря. Матушка настоятельница сказала тебе какую-нибудь грубость на прощание, как она сделала, прощаясь со мной? Наверное, нет – она всегда тебя любила.

Мне очень жаль, что мадам де Ледиг, как ты ее называешь, захворала. Из-за твоего почерка я не поняла, что у нее болит: зуб или пуп. Как бы там ни было, надеюсь, что ей лучше.

Ты была на свадьбе у Гортензии? Я слышала, что Флавакур – несдержанный дурак, позволяющий себе говорить вольности, граничащие с государственной изменой. Не стоит ему волноваться: Гортензия короля не заинтересует, потому что он интересуется только мною! Теперь, когда я вышла замуж, мы с королем стали близки. По-настоящему близки. Спроси у мадам де Дрей, что я имею в виду. Это удивительно и очень волнующе – мужчины такие странные создания. Ты сама поймешь, когда выйдешь замуж. Мне кажется, что он любит меня, и эта мысль наполняет меня необыкновенным восторгом, который я не могу описать. Я тоже его люблю, очень. Бог мой, надеюсь, что шпионы не открывают эти письма.

Сперва супруг мне очень докучал. По-моему, он искренне ожидал, что я буду исполнять супружеские обязанности. Что за прыщавый дурак! Но ему грех жаловаться: он получил разрешение ехать в одном экипаже с самим королем, когда они отправляются на охоту.

Помнишь, я пообещала подробно описать тебе платье, в котором я предстала ко двору? Прости, что так долго не писала. Мы с королем были очень заняты в Шуази, и он уверяет, что восстановил дворец специально для меня! Только представь себе – целый дворец в качестве свадебного подарка! Он… и я… прославимся на всю Европу. Я буду настаивать, чтобы одну из спален декорировали в желтых цветах, твоих любимых, – там ты будешь останавливаться, когда приедешь погостить.

Итак, мое появление при дворе. На мне было серебристое атласное платье, расшитое бледно-лимонным кружевом, а на рукавах кружева было шесть слоев! Кринолин был ужасно широким, но, как заверил меня портной, без него никак, если я хочу произвести должное впечатление. Чтобы пройти в двери маленьких комнат, мне пришлось протискиваться бочком. Очень раздражало. Я настояла на том, чтобы парикмахер – Шаролэ одолжила мне своего – поднял мне волосы повыше. Он отказался, сославшись на то, что может работать только в современных стилях, но я настояла, и он собрал мне волосы на несколько сантиметров выше, украсил прическу лентами из таких же лимонных кружев. Я чувствовала себя высокой и широкой. И длинной – у меня был бесконечно длинный шлейф. Я чувствовала собственный триумф – это удивительное чувство.

Королева не очень-то обрадовалась нашему знакомству, но, разумеется, не грубила мне. Я считаю, что на нее вообще не стоит обращать внимание. Она впервые заговорила со мной, когда меня представляли ко двору, и, наверное, это было в последний раз. Мне плевать. Слава Богу, я не служу у нее, как Луиза! Хм, надеюсь, шпионы не читают это письмо. Впрочем, я пишу лишь о том, что и так всем известно.

Я велела портнихе отпороть от моего платья лимонные кружева и высылаю их тебе; знаю, они тебе понравятся. Я подумываю о том, чтобы сохранить для тебя свое платье, – на свадьбу. Теперь, когда я уже замужняя дама, настало время подумать и о твоем замужестве.

Обещаю.

Наша сестра Луиза, как всегда, в добром здравии и радуется моему замужеству и открывшимся перспективам. Одно время она подумывала о том, чтобы уйти в монастырь в Пуасси, но после, похоже, передумала и предпочитает оставаться при дворе.

С любовью,
П.


Луиза

Версаль
Апрель 1740 года

Как-то Зелия говорила, что утомительнее болтушки только болтушка, которая постоянно повторяет одно и то же. Или говорила что-то похожее. И хотя прошло больше года с тех пор, как Полина приехала в Версаль и все пошло наперекосяк, боль и отчаяние не утихают. Я пытаюсь оставаться любезной и мириться с Полиной. Я так же улыбаюсь и поддерживаю непринужденную беседу, забочусь о своем туалете, как поступала всегда, но мое сердце просто разбито. И мне кажется, что в этом мире ничто не способно соединить эти осколки вместе.

По окончании новогодних праздников, невероятно пышных, поскольку в этом году мы вступаем в новое десятилетие, Людовик устроил небольшой обед в своих личных покоях и после продолжительного подтрунивания подарил Полине красивую позолоченную масленку. Мой подарок королю – пара подсвечников из тончайшего саксонского фарфора, расписанных его любимыми сценами охоты, – был удостоен небрежного кивка. Он ничего не подарил на Новый год ни королеве, ни детям. И уж точно я подарка не дождалась. Я знаю, что в последнее время Флёри призывает его к экономии, поскольку голод не прекращается и следует сократить расходы, но вряд ли кардинал имел в виду новогодние подарки!

Полина – единственная, кого поздравили. Знаю, что я не должна у него ничего выпрашивать, но этот торжествующий взгляд Полины, когда она принимала свой подарок… Что-то внутри меня умерло. Мне стоит перестать надеяться на то, что он ко мне вернется, и принять то, что, пока Полина жива, об истинном примирении не может быть и речи.

Я могу лишь искать утешения в присутствии рядом с ним, в его редких проявлениях нежности, в том времени, когда он слег с лихорадкой и заявил, что только я должна его выхаживать. Целых три благословенных дня я ухаживала за ним, варила особый бульон из репы по совету врача. Он благодарно его пил и уверял, что бульон приготовлен любящими руками. Он хотел, чтобы только я была рядом у его кровати, прекрасно понимая, что от Полины тут толку мало.

Но что мне остается? Желать, чтобы мой любимый продолжал хворать и я могла быть его сиделкой? Нет, я не могу желать подобного.

В последнее время Полина немного подобрела ко мне, стала не такой требовательной. Мне кажется, что ей нравится, что я рядом, – и наперсница, и соперница. Как я когда-то хотела, чтобы она стала для меня близкой подругой. Какая ирония судьбы! Как нечестно! Как я жалею, что вообще пригласила ее в Версаль. Чем я заслужила такую сестру, как Полина?

Король часто останавливается в своем новом замке в Шуази вместе с ней. Там еще достаточно работы, нужно многое чинить и реставрировать, и он с энтузиазмом следит за всем лично. Они вместе контролируют ход работ; Людовик сказал, что этот замок будет его подарком Полине и, когда работы будут закончены, он станет самым красивым замком в Европе.

Мне он дворцов не дарил!

Я пару раз ездила в Шуази, Людовик так и искрился энергией, словно мальчишка с новой игрушкой. Он часами просиживает с архитекторами, работает с плотниками над чертежами, вносит изменения, предлагает другой дизайн. При дворе поговаривают, что он даже занялся кулинарией. Например, на прошлой неделе он приготовил изумительный суп из грибов, которые он сам вместе с придворными собирал целый день в лесу. Собирал грибы! Как обычный крестьянин! Рассказы о таких тихих семейных радостях обжигают мне уши и усугубляют отчаяние – откуда мне было знать, что Людовику хочется почувствовать себя крестьянином?

Безнадежность!

Я не в силах больше это выносить. Просто не в силах.

От Луизы де Майи
Версальский дворец
Черный день 1740 года

Милая матушка!

Как ты, милая матушка? Ты счастлива там, где сейчас находишься? Я так по тебе скучаю, мама. Помню, когда мы спускались из нашей спальни в твои удивительные золотые покои, ты лежала с нами на кровати, обнимала нас и кормила конфетами. Как же мне не хватает твоих объятий!

Мне так одиноко! Я обратилась к Полине, когда мне нужна была помощь, надеялась на нее, но она меня подвела. Подвела. Она… не могу написать все, что думаю о ней… Несмотря на то, что Полина поступила со мной отвратительно, она все равно твоя дочь. И моя сестра.

Ох, мамочка, как же я хочу, чтобы ты была рядом и дала мне совет. Помнишь, как ты обнимала меня в день моей свадьбы? Сказала, что ты всегда будешь рядом, а потом умерла.

И хотя даже думать о таком грешно, а уж тем более писать, но иногда я тебе завидую, потому что ты сейчас в лучшем месте, а вся печаль и скорбь этого жестокого мира остались позади. Ты упокоилась с миром – а мир так редко находишь здесь, на земле.

Понимаю, как глупо с моей стороны писать такое письмо, но мне очень одиноко. Мне не к кому обратиться, а иногда от отчаяния меня посещают черные мысли. Я не хочу даже думать о них, но не в силах отмахнуться, как бы истово ни молилась. Возможно, скорее раньше, чем позже, мы встретимся в райских садах Господа.

Сейчас я сожгу это письмо.

Я всегда буду любить тебя.

Твоя любящая дочь
Луиза


Полина

Версаль и Шуази
Лето 1740 года

Я начинаю понимать, что Людовик – человек слабый. В свои семнадцать лет король Людовик XIV, стоя перед министрами, спокойно объявил, что время его юности, а следовательно, и опеки над ним, прошло и теперь всеми делами займется он лично. Совсем не таков мой Людовик, и, кроме того, момент уже упущен: что допустимо и считается образцом в семнадцатилетнем возрасте, в тридцать делать просто стыдно.

Его министры до сих пор относятся к нему как к ребенку, а кардинал Флёри, чье влияние на короля все возрастает и достигло абсолюта, по моему мнению, в зародыше задавил любые зачатки независимости в Людовике. Терпеть не могу наблюдать, как король цепляется за свой поводок. Если Людовик собирается стать королем не только формально, ему необходимо избавиться от опеки властного кардинала.

По-моему, новый дворец короля в Шуази – отличное место, где он, возможно, наконец-то повзрослеет и станет мужчиной, который будет слушаться меня, а не этого немощного старца.

Дворец частично разрушился, потому что старая принцесса де Конти не заботилась о нем как должно. Как бы там ни было, местоположение на берегах Сены просто божественно, а весной и летом легкий ветерок с реки бродит по комнатам. Мы вместе планируем, как расширить замок и обновить внутреннюю отделку, и впервые Людовик лично наблюдает за работой. В Шуази Людовик может быть просто мужчиной, а не королем.

Здесь и в постели он более пылок, как будто оставил то, что сдерживало его натуру в Версале. В Шуази он может заниматься любовью дважды за ночь, а однажды даже три раза.

Шуази всего в нескольких часах езды от Версаля, но здесь мы как будто сбрасываем свою кожу и запираем дверь перед носом мадам Этикет. Мы просто живем, словно на наших плечах не лежит судьба Франции. Тут мы чувствуем себя более расслабленными, чем в Рамбуйе. Разумеется, мы здесь не вдвоем; Людовик терпеть не может одиночества, поэтому вокруг всегда должна быть суетливая толпа придворных, как мух у меда.

Иногда приезжает даже Луиза.

Мы, женщины, оставляем свои кринолины и скользим по залам в разлетающихся юбках. Мужчины весь день на охоте, а вечером мы готовим ужин из дичи и плодов, собранных в своем саду. А иногда мужчины сами готовят! В полночь мы катаемся по реке в гондолах, украшенных фонариками, скользим по воде, как будто пребываем в ином мире. Старые ханжи в Версале неодобрительно фыркают и шипят, что Шуази подрывает авторитет Его Величества, поскольку нельзя допускать, чтобы король вел себя подобно простому крестьянину и пренебрегал священным дворцовым этикетом. Но лишним доказательством моего все возрастающего влияния является то, что Людовик игнорирует их болтовню.

Король любит пейзажи и садоводство даже больше, чем строительство. Он хочет расширить лабиринт и вновь отдался своей давно забытой страсти – выращиванию овощей. В детстве Флёри подарил ему маленький огород, где Людовик выращивал салат. А сейчас он с горящими глазами присматривает за садом, следит как за декоративными, так и за огородными растениями. Он заботится о том, чтобы грядки были чисто прополоты, овощи идеально посажены, политы и удобрены молоком и птичьей кровью.

Людовик до сих пор предпочитает салат всем другим овощам. Я замечаю, что ему нравятся многослойные овощи: капуста, брюссельская капуста, лук. Это удивительное изменение его личности, возможно, ключ к тайнам его характера. Меньше всего меня интересует садоводство, но я делаю вид, что в восторге, и иногда даже решаюсь запачкать перчатки. А однажды мне на руку упал червяк. Я раздавила его, не дожидаясь, пока Людовик его спасет, – король чрезвычайно сентиментален, когда дело касается насекомых и прочей живности.

Каждый день после утренней службы, но до того, как поехать на охоту, мы прогуливаемся по саду и смотрим, насколько вырос его любимый салат, как будто следим за тем, как растет дофин (в этом году мальчику исполняется одиннадцать, будучи единственным сыном среди рассадника дочерей, он намного ценнее, чем салат). Когда салат уже пора собирать, Людовик сам аккуратно его срезает, а потом с огромной помпой и торжественностью салат подают на ужин. Гости из кожи вон лезут, восхищаясь свежестью, хрустом и размахом листьев. Доходит просто до смешного!

Я сочиняю забавные стихи, сравнивая салат Его Величества с солнцем:

Золотисто-зеленый на цвет,
Шар нежнейший слоями одет,
Сочный блеск подарила земля
Под умелой рукой короля.[15]

Наедине я заставляю Луи смеяться над абсурдностью моих восхвалений; это настоящий подвиг для человека, которому льстят с рождения и который полагает, что лесть – это обычная речь. Мы договариваемся, что, когда будут собирать следующий урожай «золотисто-зеленого шара», попросим гостей восхвалять салат в стихах и дадим приз тому, кто сочинит самую нелепую похвалу. Как приятно видеть, когда придворные выглядят нелепо, сами того не понимая.

Приз выиграл герцог де Ришелье, приятель короля с юности, который недавно вернулся из Вены. Он прекрасно образован, поэтому совершенно неудивительно, что в своей оде он сравнил листья салата с плащом, дарованным Венере, положил стихи на музыку и исполнил в сопровождении скрипачей. И выиграл. Мне кажется, что он насмехался над нами, но по его серьезному виду это сложно понять. Наши взгляды во многом сходятся.

* * *

Людовик всецело и полностью без ума от меня, и со временем его чувства ничуть не угасают. Должна признаться, что порой мне становится неловко от его обожания, а еще он может вызывать раздражение – совсем чуть-чуть. Когда я не в настроении, мне трудно быть мягкой и милой, как он того желает.

Но, наверное, отчасти в этом и заключается мой успех: нельзя давать мужчине, даже королю, все, что он хочет. Если всегда уступать, он только еще больше задерет нос, а я не хочу, чтобы Людовик когда-нибудь превратился в самовлюбленного дурака. Я всегда настороже, поскольку любовь – штука тонкая, ее легко вырвать с корнем, как репу.

Поначалу я хотела выслать Луизу, но сейчас вижу, что от нее не исходит никакой угрозы. Все не устаю удивляться, что она моя родная сестра, поскольку мы очень разные. Луиза в нашей жизни кажется привидением, но в том, что она рядом, есть и свои преимущества. Она выполняет свою роль, когда, как здесь говорят, «приезжают гости». И всем известно, что мужчины во всем любят разнообразие. Мужчина проглотит все, когда голоден.

Из всех, кто меня окружает, больше всех я доверяю Луизе. Во всяком случае, мне так кажется. Если хотите, я – генерал, а она – мой адъютант. Она внимательный слушатель, и я всегда могу рассчитывать на то, что она будет рядом со своим печальным взглядом и тоскливым выражением лица – как будто в ожидании, когда ее то ли пнут, то ли погладят. Она настолько добра, что если бы ее кто-нибудь попытался заколоть ножом, то, скорее всего, она бы сделала реверанс и сама протянула нож убийце.

К тому же приятно иметь рядом хотя бы одного друга. Нельзя сказать, что у меня появилось много друзей. Вокруг достаточно людей, которые думают, что я слишком страшная, чтобы король мною надолго увлекся, что у меня не хватит на это обаяния.

Люди всегда меня недооценивают.

Шаролэ с ее детским сюсюканьем и напудренными фиолетовыми волосами только и знает, что плетет против меня интриги. Она стареет и начинает напоминать фиолетового клоуна. Король дружен с ней с детства, но мне не нравится эта близость. Мне кажется, что следует отвадить ее от короля. Оставлю одну графиню де Тулуз: Людовику необходима материнская опека, а от меня он ее точно не получит.

С течением времени кардинал Флёри даже не пытается скрыть свое неодобрение, а я, в свою очередь, в долгу не остаюсь. Кардиналу уже лет двести, но у него до сих пор живой ум. Человек без возраста, но с десятилетиями опыта за спиной, он хитрый и опасный противник. Он любит все держать под контролем. Именно он выбрал Луизу в качестве любовницы короля. Должна признать, его стратегия оправдалась во всем: из Луизы получилась очень послушная любовница, которая никогда не вмешивалась в политику.

Относительно меня Флёри быстро понял, что, несмотря на то, что мы с Луизой сестры, на самом деле сложно найти более непохожих людей. Он никак не повлиял на увлечение короля мною, поэтому с самого начала мы с ним не сошлись. Я просто уверена, что ему хотелось бы, чтобы я испросила его благословения перед тем, как вообще заговорить с королем! Какая чушь!

Поэтому мы стали врагами, но на моей стороне молодость, время и очарование, которые он не может применить в отношениях с королем. К тому же он наверняка скоро умрет.

Впрочем, я не единственная, кто ждет его смерти. Он получил абсолютную власть с тех пор, как королю исполнилось двенадцать лет, – слишком долгий срок для одного человека, который, кстати, не имел на это никакого права. Целое поколение взрослых мужей и министров так и ждут в кулисах, стремясь дорваться до власти и богатства.

Несмотря на постоянное присутствие Флёри, мое влияние на Людовика становится все сильнее, и в последнее время он даже принял несколько решений без благословения кардинала. В прошлом месяце мне удалось устроить встречу одного приятеля, месье де Бретёй, с министром обороны. Прямо на глазах у Флёри.

Окружающие начинают замечать, что звезда Флёри гаснет, а моя светит все ярче. Удивительно, что Морпа, тетушкин зять, очень влиятельный человек, открыто поддержал меня. Но ведь он недолюбливает Луизу, как и сама тетушка; добавим сюда враждебное отношение к Флёри – мне кажется, что он забыл, как я пренебрегла его тещей.

Но, как ни крути, все двигалось бы гораздо быстрее, если бы не Флёри. Пока кардинал не уйдет, Людовику никогда не стать таким королем, каким, по моему мнению, он может быть.

Ришелье мне не союзник – а зачем мне союзники? – но я вижу, что он понимает мою тревогу. Однажды я случайно наткнулась на него в Зеркальном зале, попав в цепкие лапы придворных. Маркиз де Мёз отошел от группы, чтобы поклониться мне и рассыпаться в комплиментах моему платью.

– Умопомрачительный рисунок, мадам, редко встретишь такую тончайшую материю и такой изысканный крой. А как искусно расшиты крылья! Птички как настоящие!

Я наклоняю голову и молча жду, когда он отойдет. В конце концов собравшиеся расходятся. Ришелье поворачивается ко мне:

– Мадам де Винтимиль, сегодня утром вы особенно мрачны. Расстроились из-за вчерашней охоты вашего супруга?

Я не обращаю внимания на его слова, зачем тратить попусту время на глупые уколы, когда он прекрасно знает, что они меня не трогают. Мы вместе отходим от группы.

– Флёри… мы должны действовать заодно, чтобы отослать его со двора.

– Нет, – дерзко отвечает Ришелье. Я жду, что он как-то объяснится, но он молчит.

Мы покидаем Зеркальный зал и придворных. При дворе множество турецких гостей со свитой, ходят слухи, что посол даже изгадил свои штаны, пока ждал короля. Нервы или слишком много пирога с печенью – но вердикт уже вынесен. Мы спускаемся по лестнице и выходим на террасу с видом на Гран-канал. Стоит прекрасная погода, на смену длительным холодам наконец-то пришло лето.

– Продолжайте, – говорю я.

Ришелье меня недолюбливает, но он слишком умен, чтобы открыто враждовать со мной. Мы терпим друг друга, и я знаю, что Людовик к нему прислушивается: несмотря на то, что Ришелье на десять лет старше, он был неизменным товарищем его юности. Будучи из семьи великого кардинала Ришелье, самого влиятельного министра Людовика XIII, он занимает в Версале место посвященного. А еще герцог известный в Европе дебошир – ходят слухи, что ему даже делала предложение толстуха императрица Австрии, пока он жил в Вене, а в молодости его трижды заключали в Бастилию: один раз за дуэль, один раз за то, что пытался соблазнить мать короля, а третий раз – за заговор против короны. Моя матушка даже повздорила со своей кузиной из-за него, и этот случай до сих пор обсуждается при дворе как пример невоздержанности.

Вот такой он человек, и я, в свою очередь, думаю, что Ришелье настороженно относится к девицам Нель. Исключая, разумеется, Луизу.

– Мадам де Винтимиль, король обожает Флёри. Последний для него как отец, единственный отец, какого он знал. Отца со двора не прогонишь.

– Довольно этих разговоров об отце! Королю уже тридцать лет. Зачем ему отец? Если будем действовать заодно, нам удастся осуществить этот план. И, надеюсь, король никогда не узнает, кто за этим стоит.

– Позвольте мне, мадам де Винтимиль, сказать правду о нашем общем друге. – Ришелье с напыщенным видом поглаживает свой белый парик, заправляет за уши маленькие локоны. – В чем наш молодой король точно разбирается, так это в интригах и амбициях, ведь его с пеленок окружают интриги и происки. Любой заговор и попытку отослать Флёри быстро раскроют, и он этого никогда не простит. Подумайте об этом.

Мы спускаемся по лестнице на следующую террасу, я раскрываю веер, чтобы прикрыть глаза от солнца.

– Я бы рекомендовал мирное сосуществование. Похоже, это отлично сработало с вашей сестрой.

– Ой, это совершенно другое, – раздраженно говорю я. Мне известно, что здесь, в Версале, скандалы возникают один за другим, как грибы после дождя, но я терпеть не могу, когда мне о них напоминают, особенно те, кто имеет вес. – По-моему, вы слишком осторожничаете.

– Я предпочитаю вести себя мудро. И я бы посоветовал вам, мадам де Винтимиль, тоже поступать мудро. Я знал вашу матушку – глупая была женщина. Как и ваша сестрица Луиза. Но, на удивление, имея таких родителей, вы далеко не дурочка.

Мы переглядываемся. Может быть, союз не такая уж плохая идея?

Перед нами собирается толпа. Незнакомый мне мужчина в слишком просторном красном сюртуке распекает носильщика портшеза:

– Не больше тридцати метров. Тридцати! И вы требуете пять ливров! Возмутительно! Просто возмутительно! – Он обводит взглядом собравшихся, ища одобрения, но все остаются безучастными, никто ему не поддакивает.

Мы отходим, не обращая внимания на перебранку.

– Мой совет, мадам: я рекомендую выждать. Кардинал не вечен, во вторник после зеленых бобов его дважды рвало. Мои источники сообщают, что из-за неполадок с желудком у него всю прошлую неделю был зеленый цвет лица. Разумеется, такой пожилой человек не может не жаловаться на здоровье.

Я возражаю:

– Никто никогда не выигрывал, проявляя терпение! Этот человек должен уйти! И поскорее, пока не стало слишком поздно.

– Как пожелаете, мадам. – Ришелье иронично кланяется, и я понимаю, что мне он совсем не симпатичен.

О союзе не может быть и речи, мне нужно постараться, дабы оградить короля от его влияния. Хотя, должна признать, его слова имеют смысл.

Мы на террасе, ведущей к Партер-дю-Миди. Ришелье кланяется и собирается уйти.

– Спрошу у своего человека в Италии о креме для вашего супруга – жители Венеции тщательно ухаживают за кожей лица и изобрели для этого великолепные снадобья.

– Поступайте, как вам заблагорассудится, месье. Мне все равно, на что вы хотите потратить свое время и деньги, – холодно отвечаю я и возвращаюсь во дворец.

* * *

Когда мы в королевском экипаже ехали в Шуази, какие-то ужасные люди в лохмотьях кричали и преследовали нас со словами «Хлеб!» и «Голод!», пока извозчики не отогнали их палками.

Людовик был изумлен.

– На моей памяти это первый случай, когда я не слышал приветствия «Да здравствует король!». Почему они так кричали, завидев мою карету?

– Не обращайте внимания. Неужели они думают, что криками получат хлеб? Лучше бы усерднее трудились на полях, – говорю я. От тряски в карете я становлюсь раздражительной.

– Но это же не моя вина, – настаивает он. – Не я стал причиной суровой зимы – на все Божья воля. Мы изо всех сил стараемся обеспечить их зерном. Неужели они не понимают, что снижать цены – это значит потакать спекулянтам?

– Видите, к чему приводят советы Флёри? – резко отвечаю я. Пока король слушал меня и покупал зерно, Флёри настаивал на том, чтобы держать высокие цены и, следовательно, сделать их недосягаемыми для тех, кто больше всех нуждается в хлебе.

Король не отвечает, он не в настроении слушать нотации, поэтому остаток пути мы проделываем в молчании, и лишь Луиза осторожно лепечет, чтобы как-то разрядить обстановку.

Весь остаток недели льют дожди, по дорогам не проехать, и мы вынуждены сидеть в Шуази. Я уже жалею, что приехала сюда. В этом старом дворце холоднее, чем в Версале, и наша небольшая компания просто умирает от скуки. Когда идут дожди и нет возможности отправиться на охоту, король усаживается в кресло и, кажется, совсем не против часами проводить время за вышиванием гобелена. Я понимаю, что должна притворяться, будто мне интересно все, чем он занимается, но тем не менее решаю положить конец его рукоделию. Не для того я сбежала из монастыря, чтобы днями просиживать, вышивая цветочки на накидках для кресел. Оставлю это для Луизы – пусть у них с королем будут общие интересы.

Дождь льет уже три дня, никто не знает покоя, но некоторые скрывают это лучше остальных. Король с Луизой сидят вместе на диване у огня, она вышивает наволочку для подушки, он – гобелен с пасторальным пейзажем. Я наблюдаю за происходящим и читаю – по крайней мере, пытаюсь – письмо от Дианы. Что, по-вашему, означает «астряки»? Австрийцы? Ей известно, что они наши враги?

Придворные небольшой компанией бродят по салону, болтают, играют в карты. Некоторые из них дремлют.

– Мои пальчики, как же они болят! – жалуется король, бросая пяльцы с гобеленом на пол. – Все утро подписывал бумаги, бумаги, бумаги. Бесконечные бумаги. Они везде меня преследуют. Даже здесь, в Шуази.

Всадники все еще могут проехать и каждый день доставляют депеши.

«Да уж!» – раздраженно думаю я, но сочувственно улыбаюсь: ты же все-таки король, даже если находишься не в Версале. Людовик наслаждается благами правления, но не обязанностями.

Луиза шепчет что-то утешительное и спрашивает:

– Вам помассировать пальчики, сир?

Король встает, не обращая на нее внимания. Все, исключая старика-герцога де Нанжи, который похрапывает в углу, напрягаются, но Луиза лениво машет всем, чтобы оставались на своих местах. Он подходит к маленькому столику, за которым я сижу, вдыхая запах кожи и апельсина. Я делаю вдох; прошлой ночью было очень весело.

– Что вы читаете, пчелка?

Я вижу, как морщится Луиза, – она терпеть не может, когда он меня так называет. Я и сама не в восторге от этого прозвища.

– Письмо от моей сестры Дианы.

– Я бы тоже хотел взглянуть.

– Прошу вас, попытайтесь, – отвечаю я, передавая ему письмо. Какое-то время он его рассматривает, морщится, отдает назад.

– Ничего не могу разобрать. Пишет как курица лапой. И какие новости?

Мне приходится выдумывать:

– Герцогиня де Ледигьер уже вылечила насморк.

– Я бы хотел с ней познакомиться, – лениво произносит король, легонько тянет за ленту в моих волосах. – С вашей сестрой, я имею в виду, а не с герцогиней. С последней я отлично знаком, еще с детства. Она добрая приятельница моей дорогой Вентадур.

Доносится отдаленный раскат грома, на улице все серое, капли дождя стучат в окна. Еще день – и река разольется. Никакой охоты ни сегодня, ни завтра. Позже мы будем играть в карты и пить до беспамятства, но до вечера нам приходится томиться от скуки.

– Вам понравится Диана, – отвечаю я, отстраняясь от его руки. Я ему не кошка. – Она очень смешливая и славная.

– А внешне? – интересуется король хриплым голосом, который я слишком хорошо знаю.

Луиза нарушает повисшее молчание:

– У нее красивые длинные черные волосы… нежная кожа! Хотя немного смугловатая.

– Да, непременно, – протягивает король, вновь прикасаясь к моим волосам. – Я бы непременно хотел с ней познакомиться.

– Почему же нет, сир? Если она приедет в Шуази, то… – Мне нравится эта мысль, я уже давно не виделась с Дианой. И я на самом деле не разобрала ее письмо, хотя уверена: что у нее может быть интересного? Я слышала, что мадам де Ледигьер – старая чопорная ворона.

Луиза решительно кивает в знак согласия:

– Как было бы чудесно! Я столько лет не видела Диану!

– А ваши остальные сестры? – расспрашивает король ласковым, воркующим голосом, и по спине у меня пробегают мурашки. – Юные маркизы – Флавакур и Турнель. Их же зовут Гортензия и Марианна, верно?

– Да, сир, с ними вы тоже должны познакомиться. Они очаровательные, – с жаром восклицает Луиза, – и такие красавицы!

Мне хочется дотянуться до Луизы, отобрать у нее иглу и ткнуть ей прямо в глаз.

– Да, я слышал, – бормочет король, наконец-то оставляя в покое мои волосы, и отходит к окну. Он пальцем проводит по стеклу, следуя за каплей воды, стекающей подобно слезе, потом задумчиво смотрит на сад, укрытый саваном тумана и дождя. – Я слышал, что маркиза де Флавакур – одна из красивейших женщин своего поколения. Разумеется, за исключением присутствующих здесь дам, – добавляет он, но скорее из приличия.

– О да, Гортензия – красавица, настоящая красавица. Мы называли ее Курочка, что само по себе смешно, ведь она терпеть не может яйца. Но она такая милая и набожная, а Марианна…

Я обрываю Луизу, пока она не наломала дров:

– Может быть, Гортензия и красавица, но у нее очень ревнивый супруг.

Король качает головой, продолжая смотреть в окно.

– Вспыльчивый, ревнивый супруг меня не пугает. Настоящая преграда – это стены, которые возводит набожность, вот их не преодолеть даже самым непреклонным мужчинам. Я слышал, что она очень целомудренна.

Не успеваю я ответить, как он продолжает:

– А что самая младшая? Надеюсь, не такая добродетельная?

– Марианна – писаная красавица, сир, – отвечает Луиза, и на сей раз мне хочется надеть ей на голову ту наволочку, которую она вышивает.

– Может быть, у нее и ангельское личико, – тут же добавляю я, – но она двуличная и неприятная.

– Какие странные слова о молодой девушке! – восклицает король, и, к моему ужасу, я понимаю, что невольно заинтриговала его.

– Полина! Ну что ты говоришь? Когда наша Марианна была двуличной? Она такая милая. Помню, как в детской она…

– Однажды она спалила буфет, а во всем обвинила хромую служанку, – перебиваю я Луизу.

– Ерунда! – мягко возражает Луиза, разум которой, как обычно, помогает отстраниться от неприятностей. Она что подсолнух, поворачивающийся только к солнцу. – Все знают, что была виновата Клод. Взгляни на этого нового голубя, которого я вышила. Разве не прелестно? Думаю, вышью здесь еще одного для пары.

– Мы все совершаем ошибки, – откуда-то издалека доносится голос короля. И я понимаю, что он размышляет над воссоединением семьи.

Не бывать этому! Больше никаких сестер Нель при дворе… за исключением Дианы.

– Вы должны воссоединиться, – с большим энтузиазмом говорит Людовик. Он хлопает в ладоши, и скучающие придворные вытягиваются по струнке, как будто он погладил их по спине. Нанжи храпит, выдувая пузыри. – Здесь, в Шуази, все пять сестер и…

В этот момент раздается громкий раскат грома, герцогиня д’Антен вскрикивает и роняет чашку на новое платье цвета фуксии. Все взгляды обращаются к ней, и разговор о моих младших сестрах тут же забыт благодаря разлитому горячему кофе и нервному смеху.

«Спасибо Тебе, Господи! – молча обращаюсь я к потолку. – Спасибо Тебе за гром». В этой жизни меня мало что пугает, и я не то чтобы опасаюсь присутствия при дворе своих сестер, но… Гортензия и Марианна вряд ли будут такими неприметными… как Луиза.

За окном продолжает лить дождь.


Марианна

Бургундия
Ноябрь 1740 года

Мой супруг умер. Я и подумать не могла, что такое возможно. Он был так молод – всего двадцать два года.

Стоял промозглый ноябрьский день, когда ЖБ заболел. Бóльшую часть года он был занят на службе и лишь дважды приезжал в Бургундию. По возвращении домой он пять дней лежал в горячке, а потом температура поднялась еще выше, простыни под ним стали мокрыми, глаза ввалились. Когда поднималась температура, он начинал бредить, повторял мое имя, но не так часто, как я ожидала. Он все больше звал какую-то Флёретту. Насколько мне известно, ни у одной из его родственниц не было такого имени – чаще всего их звали Шарлоттами и Луизами. Я думаю, что это его любимая нянечка или одна из нынешних маркитанток из Лангедока.

Если на самом деле верно последнее предположение, как же опечалится эта Флёретта, когда он не вернется и она узнает от командира о его смерти. Я представляю себе полногрудую, невысокого роста женщину с длинными соломенными волосами, от которой пахнет дикими цветами. Интересно, как они проводили ночи вместе, когда он любил ее так, как я научила его любить женщин.

Здесь, в округе, говорят, что если лихорадка не спадает больше пяти дней, то конец близок. На седьмой день мы вызвали священника, и в момент просветления ЖБ получил елеопомазание. А когда с этим было покончено, он тихо отошел в мир иной. Я сидела у его смертного одра; он был холодным, бледным и липким от пота и казался таким юным и беззащитным. Я жалела, что не смогла стать для него лучшей женой, более любящей и не такой насмешливой. Жалела, что не писала ему чаще.

Вдова его дядюшки прибыла в замок с неприличной поспешностью. Я подсчитала, что она отправилась в путь еще до его смерти, поскольку она жила на севере Бретани, в неделе пути от нас. Ее супруг, дядюшка ЖБ, умер два года назад, и теперь она мать его наследника, семилетнего мальчика. Она приехала с братом, при этом постоянно краснела и нервно оглядывалась.

Они обняли меня, стали утешать, но вдова все не сводила глаз с моего живота: молодая вдова могла разрушить все их заветные мечты. Чтобы позлить их, я намеренно надела платье, сшитое по последней моде, – оно мешковато сидело на фигуре, не прилегая ни сзади, ни спереди. Я носила это платье и куталась в меха целую неделю, возводила глаза к небу, когда видела, что они вот-вот собираются задать этот чрезвычайно личный вопрос.

– Вы так стойко держитесь, – заметила вдова дядюшки.

До брака с дядюшкой ЖБ она была некой де Блампиньон, а всем известно, что де Блампиньоны так же бедны, как и смешна их фамилия. Она похожа на кролика, у нее коричневые зубы. Брат ее слишком напыщен, но выглядит как буржуа. Я зову их Коричневые Зубы и господин Пот, потому что этот мужчина невыносимо потеет, несмотря на ноябрьский холод. Отвратительно.

В конце концов местный священник, устав от моих увиливаний, задает мне вопрос в их присутствии, я взрываюсь, хлопаю по животу и заявляю, что более точно буду знать через десять дней. Откровенно говоря, я уже точно знаю, что я не беременна, – мои «гости» неопровержимо доказали, что я не беременна, – но в глубине души испытываю радость, оттого что вызываю тревогу у родственников, низменные надежды которых так и сочатся из жирных пор.

Когда приезжают стряпчие, я невозмутимо приветствую их и сообщаю, что по меньшей мере еще неделю не смогу сказать уверенно.

Большую часть дней я провожу в одиночестве, читаю в своей спальне, размышляю о будущем, сушу травы в охотничьем домике. Мне нравится этот домик – уютное прибежище покоя и безмятежности. Никто не знает, куда я исчезаю. Наверное, думают, что я молюсь за душу Жана-Батиста в часовне.

У меня не хватает ни денег, ни смелости, чтобы отправиться посмотреть мир, как я всегда мечтала. Если бы я отправилась путешествовать, то в первую очередь поехала бы в Англию посмотреть Лондон, а потом к диким берегам Ирландии. Затем я бы отправилась в Канаду, чтобы увидеть бескрайние просторы, краснокожих дикарей и удивительных животных. Следующей была бы Греция, где я поклонилась бы месту, в котором родился Аристотель. А далее я отправилась бы на остров Ява, изучать мир специй, а затем… Боже, на свете еще столько чудесных мест!

Вдовство – единственное время в жизни женщины, когда она обретает немного свободы, но мне остается одно: вернуться в Париж, в дом к тетушке Мазарини. Если бы у меня был сын, то замок и титул остались бы мне, а я оказалась бы в самом завидном положении: молодая вдова и при деньгах. ЖБ не был богат, но его денег хватило бы, чтобы жить здесь независимо.

Но детей нет, а значит, и мне нет места у Турнелей. Мне придется уехать, оставить и Гарньера, и сад с пряностями, и мою любимую библиотеку. Я пишу тетушке, Гортензии, адвокату отца в Париже. Последний тут же приезжает, как только становится ясно, что внутри меня нет маленького ЖБ, и начинает вести с этой свиньей Блампиньоном переговоры о возврате моего приданого. Мое жалкое приданое – это все, что у меня есть в этом мире.

Как я и ожидаю, приезжает Гортензия. Я очень ей благодарна, потому что знаю, как она не любит путешествовать. Она приезжает в экипаже, который и отвезет меня назад в Париж.

– Сестричка!

Прошел почти год со дня ее свадьбы, и она стала еще красивее, чем прежде. Щечки розовые, глазки блестят.

– Отлично выглядишь, – говорю я.

Она улыбается, от ямочек на щечках становится еще краше.

– Спасибо, сестричка. Ты тоже, ты тоже отлично выглядишь. – Она хмурится. – Ты не скорбишь по ЖБ?

В своих письмах к ней я всегда играла роль довольной жизнью молодой жены, но теперь мне нет нужды притворяться. Последние недели лишили меня запаса притворства. Муж умер, и его уже не вернешь. Я буду по нему скучать… но не слишком. Боюсь, я осталась такой же холодной. Пожимаю плечами:

– Я очень редко его видела.

– Я сама за год видела Франсуа всего пару раз, – возражает Гортензия, – но это не мешает мне любить его и скучать по нему… – Она закатывает глаза.

– Не у всех такая любовь, как у тебя, Гортензия, – нетерпеливо возражаю я. Может быть, со стороны кажется, что я завидую, но это не так. Видела я этого Флавакура.

– А ты не… – Гортензия многозначительно смотрит на мой живот. Мы одни, Гортензия – моя сестра, мы обе замужние женщины (одна замужем, вторая – вдова), и тем не менее она не может заставить себя задать мне прямой вопрос: «Ты беременна?»

– Я не беременна, – дерзко отвечаю я.

Гортензия едва заметно морщится. Едва заметно.

– Ох, сестричка, мне так жаль.

– Я уже смирилась.

– Это ничего не меняет. Я приехала, чтобы забрать тебя домой.

– Домой? Вряд ли тетушкин дом я смогу назвать своим.

Гортензия сбита с толку.

– Но это наш единственный дом. Куда же ты поедешь?

– Мне ехать некуда, – отвечаю я. То, что мне кажется пустой тратой сил, для Гортензии – священный долг.

Что я привезу из Турнеля? Что мне взять с собой, чтобы напоминало о проведенных здесь шести годах? Мои воспоминания о ЖБ. Добрые воспоминания о времени, проведенном вместе.

Вместе со своей одеждой и воспоминаниями я забираю сборник пьес Мольера, все тома книги «Артамен, или Великий Кир»[16] и пару научных книг из библиотеки. Ни мадам Коричневые Зубы, ни господин Пот не похожи на заядлых читателей. Коричневые Зубы испытывает мое терпение, входя в мою комнату под любым предлогом и устраивая спектакль. Она делает вид, будто хочет помочь мне уложить вещи, хотя я точно знаю, что ее интересуют только мои украшения. Она пытается понять, что было в замке, а что я привезла из отчего дома Майи-Нель. У нее есть целый список из архива, который достал по ее просьбе адвокат, однако она не может по описанию узнать вещи, лежащие у меня в шкатулках.

Не знаю, стоит ли оставлять украшения, подаренные мне ЖБ, но я не стану отдавать их, если только меня прямо не попросит об этом их пронырливый стряпчий. В итоге я упаковываю их все, оставляя только нитку черного жемчуга, который мне никогда не нравился. Я знаю, что никто скандала поднимать не будет: зачем ссориться из-за горстки драгоценностей, если на кону настоящий приз – замок и титул?

За несколько дней до отъезда я впадаю в глубокую депрессию. Мной овладевают апатия и усталость, все кажется бессмысленным. Что значит наша жизнь? И что главное? Мы все равно умрем.

ЖБ упокоился в маленькой церквушке недалеко от замка. Я часами сижу рядом с ним в ледяном склепе семейства Турнель, жалея, что он такой холодный. Я читаю имена его умерших родственников. Елизавета-Шарлотта – умерла в двадцать два. Мадлена-Анжелика – умерла в семнадцать. И мой ЖБ – умер в двадцать два года. Все они такие молодые. Однажды я тоже умру. И разве будет иметь значение, чем я занималась при жизни?

Меня никто не трогает, решив, что я имею право, пусть и с опозданием, скорбеть по своему умершему мужу. Я лежу два дня в постели и плачу, потому что не беременна, и жалею об этом. Потом плачу, потому что все спуталось, – я никогда не хотела иметь детей. Неожиданно мысль о маленьком ЖБ кажется мне привлекательной. Может, это была бы маленькая девочка, хотя, если бы у нас была девочка, меня все равно отсюда выдворили бы. И все же. Я бы назвала ее Армандой, в честь моей мамы. И вот ЖБ умер, не оставив потомства, и кто вспомнит, что он вообще жил? Вскоре от него останется только имя, вырезанное на мраморной плите. И будет он лежать со своими предками в склепе, одинокий и забытый.

В последний день моего пребывания в доме супруга Гортензия вытаскивает меня из постели и, усадив в экипаж, прячет под ворохом одеял и подушек, поскольку дороги в Париж холодные и ухабистые. Возможно, я всегда так и буду лежать, ничего не делать, ничего не говорить, ничего не ждать.

Буду просто существовать.

От Луизы де Майи
Версальский дворец
10 декабря 1740 года

Дорогая Марианна!

До меня дошли ужасные новости о смерти Жана-Батиста, и я пишу тебе, чтобы выразить свое глубочайшее соболезнование. Какая трагедия! Должно быть, ты в глубокой скорби. Я тоже в глубочайшей печали от случившегося у тебя.

Я знаю, какое горе и печаль доводится переживать, когда теряешь все, когда тебя лишают того, что было тебе знакомо и дорого в этом мире. Кому, как не мне, понять тебя. Знаю, какую муку ты испытываешь. Один меткий удар судьбы – и все. Какая потеря! Какая нелепая смерть! Но что есть потеря, как не одно из проявлений смерти?

Я скорблю вместе с тобой, сестричка, и молюсь, чтобы со временем ты смирилась со своей ношей. Смирение – главная из добродетелей, потому что в нашей жизни мы мало что можем изменить. Уверена, что в час горя и печали Гортензия с тетушкой Мазарини позаботятся о тебе в Париже. Дай мне знать, если понадобится моя помощь.

Король в добром здравии, немного одолевает меланхолия, что часто бывает с ним с наступлением зимы. Полина тоже в добром здравии, она очень счастлива со своим супругом, графом де Винтимилем. Он хороший молодой человек, несмотря на неприглядную на вид кожу. Полина шлет тебе свою любовь и соболезнования. Как бы мне хотелось, чтобы вы вновь стали подругами! Когда мы в последний раз были в Шуази, король заговорил о воссоединении нас, сестер. По-моему, изумительная мысль! Только представь, мы впятером снова вместе! Может быть, это произойдет, когда ты снимешь траур?

Я высылаю тебе платок, расшитый черными голубями, пусть они утешут тебя в твоем горе.

С любовью,
скорблю вместе с тобой,
Луиза


Полина

Версаль
Декабрь 1740 года

Год выдался богатым на взлеты и падения, триумфы и баталии, как крупные, так и мелкие, из которых по большей части я неизменно выходила победительницей. Мы с Людовиком стали очень близки, он до сих пор чрезвычайно предан мне. Он за многое может поблагодарить меня: я научила его самостоятельно принимать решения, противостоять придирчивым министрам. Благодарность – прочное основание для любви.

Стычки с австрийцами уже грозят перейти в настоящую войну. Карл Австрийский, заклятый враг Франции, в октябре умер, оставив в наследницах одну дочь и тем самым дав Франции возможность отстоять свои интересы в Австрии. Флёри всеми правдами и неправдами пытается избежать войны – заставить нас отступить, как комнатных собачек, и помириться с разгневанной австрийской императрицей. Не все с ним согласны, и уж точно не я.

У нас есть один генерал, Бель-Иль, который очень долго добивался моей дружбы, потому что человек он умный и знает, в чьих руках сосредоточена истинная власть. Поговаривают, будто он наградил двести человек за то, что они распускали слухи, выставлявшие его в выгодном свете. И стратегия сработала. Мне нравятся подобные уловки. Я и сама подумываю о том, чтобы нанять поэта, дабы тот за вознаграждение писал обо мне хвалебные куплеты. Чтобы уравновесить скандальные злословия. Может быть, сравнить меня с Афиной? И не то чтобы я обращала внимание на всякие сплетни (я имею в виду куплеты), но король все равно болезненно на них реагирует.

Мы с Бель-Илем сходимся во мнении, что победоносная война поможет становлению Людовика: король, подобно фениксу, возродится из пепла и выйдет наконец из тени своего великого деда (слова Бель-Иля, не мои; этот генерал – настоящий поэт) и заявит о себе как о благородном монархе-воителе. Больше Людовика не будут воспринимать как короля, который сражается только с оленями и кабанами.

– Подобная возможность предоставляется раз в жизни, – повторяет Бель-Иль с нажимом. Мужчины спорят уже несколько часов: то, что начиналось с ревизии расходов на армию, переросло в учтивый, но горячий спор. – Мы должны объединиться с Пруссией и заявить о своих интересах, пока Австрия ослаблена.

– Война – это гибель для любой страны! – повторяет кардинал Флёри наводящим тоску голосом. – Вы ничего не понимаете, ни один из вас, юных горячих голов… Вы не переживали войну… и вам неведомо, какие разрушения она с собой несет.

Я с ухмылкой думаю: «Ты-то уж все успел пережить! И все еще продолжаешь жить». Наверное, ему уже лет триста. Мы сидим в уютной внутренней библиотеке, где намного теплее, чем в холодных совещательных комнатах. Я встаю со своего места у камина, подхожу к Людовику.

– Я согласна с Бель-Илем. Права Марии-Терезы на престол очень спорны, и это могло бы стать для Франции отличной возможностью расширить свое влияние в Европе.

– А она что здесь делает? – удивляется Флёри.

– Графиня де Винтимиль всегда рядом со мной, – отвечает Людовик, берет меня за руку и начинает ее поглаживать.

– Говорят, что Францией правит женщина, сир. Всем отлично известно, что баба у власти погубила не одну страну. Не в этом ли причина того, что мы предлагаем воевать с Австрией?

Ну что за глупец! Неужели он действительно полагает, что сможет одержать победу? И пока я нехотя смирилась с тем, что Людовик никогда не отошлет кардинала, меня все равно раздражает то, что Флёри и пальцем не пошевелил, чтобы завоевать мое расположение.

– В хорошенькой головке Полины ума больше, чем у двух десятков лучших генералов, кардинал, и мне хотелось бы, чтобы вы об этом не забывали, – мягко возразил король. – Мы не на военном совете, поэтому я пригласил ее сюда.

Вот так-то! Я борюсь с желанием показать Флёри язык. Если бы мы сидели за столом одни, я бы так и поступила.

– Я соглашусь с мадам де Винтимиль, – говорит Ришелье, отходя от окна, где ему начищали сапоги.

– Что за черт! Кто еще прячется в тени? – раздраженно восклицает Флёри. – Кто еще без приглашения присоединился к нашему разговору? Эй вы там, у двери! Идите сюда.

В комнату шагнул испуганный лакей.

– У тебя тоже есть свое мнение касательно того, развязывать нам войну или нет? – интересуется Флёри. Его голос так и сочится сарказмом.

Лакей, неверно восприняв тон, решил, что кардинал проявляет истинный интерес.

– Сиры, Ваше Величество… – пробормотал он, – знаете, моя бабушка, австрийка из Линца…

– Ах, молчите! – восклицает кардинал.

Я редко видела его таким раздраженным. Глаза вылезли из орбит, а на лбу вздулась и пульсирует большая вена. Все за столом замерли, ожидая, что его хватит паралич и навсегда уничтожит этого жалкого кардиналишку.

– Довольно! – восклицает Людовик. – Кардинал, друг мой, успокойтесь, нет нужды так возмущаться. Правильное решение будет принято… со временем. Подобные вещи с ходу не решаются. Мы должны подумать, все распланировать, взвесить.

«И отложить в долгий ящик», – мысленно добавляю я. Людовик во всем ищет гармонию и согласие и все еще боится самостоятельно принимать решения. Его долго учили верить в то, что окружающие знают лучше, а от подобной привычки сложно избавиться: король что флюгер, который поворачивается в ту сторону, куда дует ветер общественного мнения.

– Но это наш шанс! – горячится Бель-Иль. – Австрией не может править женщина! Мы должны…

– Довольно! Вы разве не слышали, что сказал король? – восклицает Флёри, вена у него на лбу продолжает пульсировать. – Ваше мнение нам известно, но решать в итоге моему… нашему королю.

Я переглядываюсь с Ришелье и понимаю, что хотя бы раз мы с ним полностью сходимся во мнении. Эта война начнется, должна начаться, и, когда это случится, Людовик обретет славу.

* * *

Благодаря моему влиянию Шаролэ теперь редко приглашают ко двору. Людовик сопротивляется, потому что она часть его молодости.

– Именно поэтому вы и должны, – настаиваю я, – порвать с друзьями детства и искать новых товарищей. – Например, генерал Бель-Иль.

Даже в отсутствие Шаролэ рядом со мной коршунами кружат злопыхатели, которые только и ждут, когда же он устанет от меня. Они похожи на тех пчел, когда-то досаждавших мне. Они полностью исчезли из моей головы, но теперь заявили о себе извне в виде злобных и надоедливых придворных.

– Эта Восхитительная Матильда – просто само изящество! Она такая юная и миниатюрная, похожа на ребенка, а не на взрослую женщину… как вы… Вам же уже двадцать восемь, верно? Явно уже не первой молодости!

– А это правда, Полина, что король уже два дня вас не навещал? Я слышала, что всю прошлую неделю он провел с вашей сестрой! Старые привычки тяжело искоренить. Должно быть, вы всерьез встревожились.

– Вы что-то плохо выглядите в последнее время. Совсем скверно. Вы захворали? Наверное, захворали от тревоги? Все из-за Восхитительной Матильды? Я бы тоже захворала, клянусь, просто захворала бы.

Они что, никогда не устают? Они выискивают малейшую трещинку, чтобы превратить ее в непреодолимую пропасть, и до сих пор не могут понять, что я новая мадам де Ментенон. Если бы король был свободен, он, без сомнений, тоже женился бы на мне. Но он женат – королева продолжает с каждым годом все быстрее стареть, становится все отрешеннее, потому что больше не рожает детей. Странно, рождение ребенка – это весьма коварное для любой женщины время, однако, оказывается, даже после одиннадцати беременностей она жива и невредима. Честно говоря, немного несправедливо.

Диана думает, что я о ней забыла, но это не так: я энергично ищу ей мужа. Людовик колеблется – Винтимиль влетел ему в копеечку – и пытается игнорировать мои просьбы, когда я настаиваю на том, чтобы супруг у Дианы был или герцогом, или пэром.

– Но, дорогая, – мягко возражает он, – в королевстве только сорок герцогских титулов. И большинство герцогов уже женаты.

– Но, Людовик, вы же всегда можете даровать еще один. – Ему, к слову, необходимо даровать титул герцога и моему супругу, но я решила, что с этим можно немного повременить. Гораздо важнее выдать Диану замуж и представить ко двору, а два герцогских титула в один год для одной семьи… даже мне кажется, что это слишком.

Людовик, ощетинившись, отстраняется.

– Нельзя даровать титулы налево и направо, – говорит он, обводя взглядом комнату в поисках вдохновения, – как свечи! – Он машет в сторону отвратительной пары на камине – скульптуры кабанов. – Есть определенное количество титулов, и увеличивать его нельзя.

Я не волнуюсь, как раньше; у нас уже не раз случались разногласия и споры, а временами доходило до повышенных тонов, но они никак не отразились на его любви ко мне. Честно говоря, мне кажется, что благодаря нашим ссорам любовь его только крепнет. Он постоянно уверяет меня, что так я его возбуждаю.

– Если я дарую всем и каждому титул герцога, титул обесценится, – продолжает король. – Начнутся разговоры. Я слышал, что маркиз де Креки, принадлежащий одной из старейших фамилий, заявил, что он бы не хотел становиться герцогом, – настолько обесценился титул. Разумеется, вы, мадам, с вашим умом и проницательностью не можете этого не понимать!

Он начинает пользоваться моим же оружием – сарказмом – против меня. Я показываю ему язык, и он тут же смягчается.

– Я спрошу мнения Ришелье, – говорит Людовик, – может, он знает какого-то подходящего герцога. У него часто возникают хорошие идеи, и он, кажется, знает всех вокруг.

На меня нисходит озарение.

– А как же сам Ришелье? Бедная Елизавета умерла… – Его вторая жена умерла в прошлом году от цинги.

Кажется, Людовик подавился, хотя ничего не ест.

– Надеюсь, вы шутите, мадам. Мне кажется, что наш друг ждет принцессу крови или, по крайней мере, испанскую принцессу.

Я вздыхаю. Это правда, Ришелье ждет более выгодную партию. До того, как его предок кардинал Ришелье стал великим министром при дворе Людовика XIII, их род не представлял собой ничего особенного, и герцог старается всячески облагородить свое происхождение.

– Ладно, я согласна прислушаться к его мнению.

– Только герцог? – вновь спрашивает Людовик. Я вижу, что к продолжительной ссоре он не готов, он уже сдался.

– Да, только герцог! Прекрасный герцог для моей прекрасной сестры. Вы полюбите ее, дорогой. – Я привлекаю его к себе в постель. – С вашим пристрастием к крови Нель… кто знает?

По взгляду Людовика я понимаю, что этот намек его нисколько не обескураживает. В последнее время он не раз намекал на нас с Луизой вместе. Но я остаюсь непреклонной: у меня нет ни малейшего желания видеть Луизу обнаженной. Совершенно никакого.

Но пока не стоит терзать воображение Людовика мыслями о Диане. По крайней мере он больше не вспоминает о воссоединении семьи.

От Гортензии де Флавакур
Особняк Мазарини, Париж
20 февраля 1741 года

Дорогая Луиза!

Уверена, что ты уже слышала, но я захотела написать и поделиться с тобой этой радостной новостью. Я уже гордая мать малыша Августина-Фредерика де Фуйёз. Какое счастье! Какое счастье и подарок моему супругу! Теперь я могу называть себя мамой, а ты себя – тетушкой. Старшей тетушкой. Или самой старшей тетушкой. Восхитительно, верно?

Роды прошли хорошо. Через семь дней врачи заявили, что я вне опасности. Тетушка настояла на том, чтобы я еще две недели оставалась в постели, и мне позволено есть только рисовый пудинг и пить подогретое молоко. Жаловаться я не могу. Ей виднее.

Я так горда, что первой из сестер родила ребенка. Странно, не так ли? Из всех нас только у меня есть ребенок! Молюсь, чтобы Господь тоже благословил тебя ребенком, и еще истовее я молюсь, чтобы ты не пользовалась никакими способами, чтобы избежать беременности.

И среди нашего счастья есть толика грусти: Марианна, как всегда, печальна. Она в глубоком трауре с тех пор, как вернулась из Бургундии несколько месяцев назад. Она просто обезумела, и мне трудно представить себе, как бы чувствовала себя я, если бы потеряла Флавакура. Или моего драгоценного сыночка.

Я посоветовала Марианне, чтобы она отвлеклась от земного горя и больше времени проводила в часовне, молясь за упокой души своего супруга, но она оборвала меня. Кажется, она предпочитает лежать в постели, есть пряные орешки и читать странные книги. Горе проявляется по-разному.

Мой малыш Фредди плачет – я должна позвать няню!

Пожалуйста, поделись этой новостью с Полиной; от нее письма не дождешься, но мне хотелось бы разделить с ней свою радость.

До свидания,
мама Гортензия
От Луизы де Майи
Версальский дворец
26 февраля 1741 года

Дорогая Гортензия!

Прими мои поздравления. Тебе действительно очень повезло.

Пока Господь не благословил меня ребенком, но я надеюсь, что если буду истово молиться, то мое желание исполнится. Знаю, что мне уже за тридцать, да и врачи против подобного, на их взгляд, бесстыдства, но королева свою последнюю дочь родила в тридцать четыре года! И конечно же, родила бы еще, если бы король не решил, что убережет ее от последующих родов. А герцогиня де Ноай родила последнего ребенка в сорок лет!

Еще раз мои поздравления с таким великим счастьем. Я шлю тебе этот платочек, расшитый голубями, для твоего малыша.

Твоя сестра
Луиза


Диана

Париж
Апрель 1741 года

Какие удивительные новости! Гортензия родила! И теперь я официально могу называться тетей, хотя пока я разницы не ощутила. Назвали его Августином-Фредериком – так называют всех Флавакуров. Я видела его на прошлой неделе. Он совсем крохотный, красный и сморщенный, наверное, весь в отца.

И еще более чудесная новость – Полина уверяет, что вовсю готовит мою свадьбу, и предлагает навестить ее в Версале!

Мадам Ледиг, как и тетушка Мазарини, открыто презирает и Луизу, и Полину за их распущенность. Но с другой стороны, будучи женщиной практичной, она решила, что может официально презирать Полину, но при этом принять ту партию, которую она для меня устроит, если жених окажется подходящих благородных кровей. Мне уже двадцать семь – давно пора быть замужем.

– Диана-Аделаида, – мадам Ледиг всегда называет меня полным именем, она очень чтит официоз. – Когда я была в твоем возрасте, мне уже шесть раз довелось побывать замужем. И я пять раз беременела, хотя, к сожалению, Господь не пожелал, чтобы кто-то из моих младенцев выжил. Кроме того, у меня были собственный дом и карета.

Она произносит все обвинительным тоном. Я пожимаю плечами, потому что сама я найти себе мужа не могу.

– Не пожимай плечами! Диана-Аделаида, будь более женственной. Ты должна больше походить на лебедя, грациозного и невозмутимого, а не на обезьяну. Терпеть не могу это говорить, и Бог может меня за это наказать… – Она вздевает глаза и крестится. Она очень любит обращаться к Господу и разговаривать с ним много раз на дню. – Но в какой-то мере можно считать везением, что Полина – твоя сестра.

Она выплевывает имя «Полина», как будто произносит «путана».

– Однако тебе следует помнить, что, если принимаешь ее помощь, ты ни в коем случае не оказываешься перед ней в долгу. Организовать удачную партию, чтобы обелить имя Майи-Нель, – меньшее, что она может для тебя сделать. Но как только выйдешь замуж, ты должна по возможности отдалиться и от Полины, и от этой Луизы-неудачницы! Репутация что яйцо: если треснет, уже не склеишь. Никогда не забывай, что ты одна из Майи-Нель, даже если это имя вываляли в грязи.

Я смеюсь над этими словами.

– И еще одно, Диана-Аделаида, – говорит мадам Ледиг. – Перестань так часто смеяться. Если поедешь в Версаль, старайся походить на сладкоголосую птичку, а не каркающую ворону.

Я упиваюсь этой радостной новостью. Скоро я отправлюсь в Версаль и выйду замуж! Если моим мужем станет герцог, как намекает Полина, тогда он должен быть очень богат. А я стану герцогиней, буду есть все, что заблагорассудится, сахарный пирог хоть каждый день и носить чудесные платья. И вообще, жизнь у меня будет просто бесподобной. Может быть, я даже найму писателя, чтобы писал за меня письма? У мадам Ледиг есть человек, который читает ей при плохом освещении, когда у самой мадам болят глаза, так почему не нанять человека, который будет писать, когда у меня, скажем, заболит рука? Было бы очень приятно.

Мадам Ледиг советует отложить визит до лета. Она уверяет, что лучшее время для посещения Версаля, бесспорно, июнь, когда еще не очень жарко, но уже и не холодно, когда все в саду начинает цвести. В годы ее молодости, когда на троне был предыдущий король, она жила в Версале с мужем и с тех пор не перестает возмущаться росту распущенности при дворе. Она говорит, что в последние годы король Людовик XIV стал образцом морали и нравственности для своих подданных, он вел тихую семейную жизнь со своей женой, мадам де Ментенон.

Что мне надеть? Мадам Ледиг полагает, что у меня уже достаточно платьев, и ворчит, что, когда она выходила замуж, у нее было только два платья и она считала, что этого вполне достаточно. Я же еще не замужем, а у меня уже четыре платья! Я отвечаю ей, что все свои лучшие платья отдала Полине, когда та отправлялась в Версаль. Она недовольно бурчит, но в конечном счете обещает, что мы закажем мне новые платья. Она терпеть не может новые ситцы и яркие цвета и называет их «тонкой тканью для шлюх». Уверяет, что с годами женщина понимает, что пышные одежды – это всего лишь способ отвлечь, а лучший фасон – это простота.

– Диана-Аделаида, ты должна, как мышка, довольствоваться одним цветом, а не уподобляться безвкусному павлину, утопающему в бессмысленном блеске.

Слова тетушки, видимо, означают, что мои платья будут простыми. К сожалению. И она решительно настроена на то, чтобы деньги от наследства отца – батюшка мой еще не умер, но настолько спился, что о нем даже не вспоминают и не называют по имени, а лишь говорят об «отцовском наследстве», – не тратились. Жаль, что я не могу сама заказать себе платья и выбрать фасон, но пожилым герцогиням и тетушкам нельзя перечить.

Не беда, ведь я еду в Версаль!

От Мари-Филиппин де Брайи
Особняк вдовствующей герцогини де Ледигьер, Париж
20 апреля 1741 года

Мадам де Винтимиль!

Примите мои заверения в уважении, миледи. Прошу прощения за то, что Вы, многоуважаемая особа, получили письмо от незнакомого человека. Позвольте мне представиться. Я мадемуазель де Брайи, меня наняли читать многоуважаемой герцогине де Ледигьер, но сегодня я пишу Вам от имени мадемуазель Дианы де Майи-Нель, которая попросила написать меня об этом.

Я пишу от ее имени, чтобы сообщить Вам, как она обрадовалась Вашему приглашению и с нетерпением ждет возможности посетить Версаль и Шуази этим летом.

Она желает сообщить Вам, что у нее два новых платья, сшитых специально к этому случаю, и она нижайше просит Вас вернуть ее персиковые ленты от Вашего голубого платья, поскольку она уверена, что теперь, когда Вы стали графиней де Винтимиль, у Вас много-много новых платьев. Она полагает, что персиковые ленты просто необходимы для украшения ее нового платья из коричневого шелка.

Она также хотела бы уведомить Вас, что у нее новое серое платье, украшенное лимонным кружевом с Вашего платья, в котором Вас представили ко двору. А еще она желает нижайше напомнить Вам о зеленой парчовой накидке, которую она подарила Вам несколько лет назад, и спрашивает, не будете ли Вы так любезны вернуть ей подарок, когда она приедет в Версаль, поскольку другой подобной шали у нее нет.

В ожидании Вашего достопочтенного ответа, остаюсь Вашей нижайшей слугой,

Филиппин де Брайи


Луиза

Замок де Шуази
Май 1741 года

Я вышиваю занавески для спальни Полины в Шуази, в тон недавно выкрашенных стен. Ткань голубая с золотом, и я вышиваю маленьких белых голубей вдоль полосок, а вокруг них кайму – наши переплетенные инициалы. Мои и Людовика, а не Полины и Людовика. ЛдФЛдМ. Только если знаешь, куда смотреть, можно различить эти буквы. Это моя тайна и негласная месть Полине, но я знаю, что она никогда этого не заметит.

В новом году я хочу вновь полюбить Полину, потому что сестер следует любить, а не ненавидеть. Мне кажется, что я даже смогу простить Людовика. Поэтому, когда мы проводим время вместе, я больше никогда не упрекаю его. Ведь он король и мужчина и волен поступать так, как ему заблагорассудится, а мой долг – принять и поддержать его. Смирение, разумеется, лучше печали и отчаяния. Я хочу, чтобы в мои сны вернулись яркие цвета, а в мою жизнь – радость, и я уверена, что этой весной я наконец-то получу хоть толику удовольствия. Май – красивый месяц, суровая зима позади, возвращаются воспоминания о тепле.

Но подобной радости, похоже, не суждено случиться. Потому что приходят новости… Ох.

Меня разыскивает графиня де Тулуз, которая всегда была добра ко мне, всегда была моей подругой, пока этого не сделали другие. На этой неделе я прислуживаю в Версале, но тем не менее привезла из Шуази занавески, чтобы продолжить работу. Она находит меня ранним утром за вышиванием голубей.

– Дорогая. – Она держит меня на расстоянии вытянутой руки, шарит глазами по лицу. – Вы уже слышали?

– Нет. А что? Хорошее? Плохое? Скажите мне. – Я мысленно представляю себе самое худшее. Король? Монастырь?

– Присядьте, дорогая. – Голос у нее спокойный, по-матерински ласковый, хотя я не помню, чтобы мама так ласково со мной разговаривала.

– Пожалуйста, Софи, рассказывайте быстрее, что произошло?

– Ваша сестра Полина…

– Она хочет, чтобы я уехала? – Мой голос звучит ровно, но я чувствую, как сжимается горло и у меня перехватывает дыхание.

– Нет. Нет. Ваша сестра никогда бы так не поступила! Но вчера ночью Ришелье признался мне, что… она ожидает…

– Кого ожидает? – Вздохнув с облегчением, оттого что мне не откажут от двора, я недоуменно смотрю на нее. Даже несмотря на то, что у нас с Полиной сложились хорошие отношения и всю минувшую зиму мы прожили душа в душу, страх, что меня могут выдворить из Версаля, всегда остается, выползает из углов моего сознания, как кошки из тени.

– Ожидает ребенка, дорогая Луиза.

Ох!

Я смотрю на графиню. Это насмешка? Шутка? Обман? Но по ее доброму лицу без грамма пудры видно, что она никогда бы не стала меня обманывать.

– Благодарю, что сообщили, – мягко произношу я. – Право же, я вам чрезвычайно признательна.

Она кивает:

– Иногда этот мир бывает слишком жесток.

Я издаю короткий смешок:

– Да уж!

Графиня вышла замуж за своего покойного супруга по любви, они прожили четырнадцать счастливых лет, а потом он умер.

– Я хотела предупредить вас, пока кто-то другой не принес эту новость, не думая о том, как не задеть ваших чувств. Здесь же вы одна и можете взять себя в руки, прежде чем выйти в свет.

Когда она уходит, я закрываю дверь и, едва держась на ногах, бессильно прислоняюсь к ней. Я отсылаю Жакоб с короткой запиской к королеве, в которой извиняюсь за отсутствие, и укладываюсь в постель. В мой кокон. Платье так и остается лежать на полу – символ сорванного дня.

У них будет общий ребенок.

От одной этой мысли сердце мое разрывается, оно разбивается еще раз, и меня накрывает волна скорби. У них будет ребенок. Теперь он никогда ее не оставит. Да! Как же мне хотелось иметь ребенка! Маленькую девочку, которую бы я прижимала к груди, чувствовала, как она обнимает меня своими крошечными ручками. Испытывать радость от осознания того, что один человечек, пусть всего один человечек в этом мире, любит меня полностью и безоговорочно. Однако боюсь, что моим надеждам не суждено сбыться: мой супруг отказывается меня навещать и мою постель время от времени согревает только Людовик.

В Библии нет указания на то, как вести себя в ситуации, в которой я оказалась, но мне просто необходимо с кем-то поговорить. В снах я ищу совета у королевы. Она всегда так обходительна, хотя все равно заметно, что она выросла в Польше, в доме наподобие нашего охотничьего домика.

– Мне мучительно больно, и я подумала, что, быть может, вы мне поможете.

Королева едва заметно улыбается, но взгляд ее по-прежнему холодный. Несмотря на свою доброту, она все равно остается королевой и должна быть безучастной к бесконечным просьбам, которые сыплются на нее, как снег зимой.

– Нет-нет, я ничего от вас не хочу, Ваше Величество, – поясняю я. – Мне лишь нужен совет.

– Вам, моя милая дщерь, я с радостью помоку. – Когда-то она действительно называла меня «милая дщерь», но теперь гордость мешает ей проявлять такую близость. Впрочем, это всего лишь воображаемый разговор, поэтому в моем сне она называет меня милой дщерью и ее мягкая рука с твердыми подушечками от множества часов шитья нежно накрывает мою ладонь.

– Мадам, прошу у вас совета… Как вы это выносите? Когда хотите быть с ним, а он не хочет и вы должны ждать? Ждать и надеяться. А потом, когда он приходит, как вы удерживаетесь от упреков? От того, чтобы говорить о своей любви и умолять остаться навечно?

Королева указывает на гобелен на стене, расшитый сценами мук ранних христиан.

– Ваши любимые святые. Они помогут. Фруктуоз Таррагонский. Апостол Петр. Флегонт. Апостол Онисим. Они все здесь, чтобы помочь тебе. Выбери правильного, и все будет хорошо.

Я делаю реверанс, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее руку, но в глубине души чувствую разочарование. Каким образом скромные святые могут помочь мне? И кто из них покровитель грешниц, которые желают зла своим сестрам?

Даже мой духовник начинает напоминать мне, что повторение – это грех. Он уже отпустил мне грех ревности и прелюбодеяния и говорит, что нет нужды просить прощения снова и снова.

– Господь любит не тех, кто крутится как белка в колесе и возвращается туда, откуда начинают. Вы могли бы почитать историю Сарры и Агари – великолепный пример женщины, которая смирилась и приняла суд Божий. И не забывайте, всегда есть монастырь для тех, кто чувствует, что уже не в силах выносить мирскую жизнь. У вас же тетушка – настоятельница монастыря в Пуасси? Может быть, ей напишете?

Даже Господь уже устал от меня.

Полина расхаживает как королева, постоянно поглаживая живот, который все еще остается плоским, и ведет себя еще более беспечно и жестоко, чем обычно. Король нервно суетится и кудахчет над ней с удручающей частотой. Придворные все больше осознают силу Полины – даже те, кто открыто выказывал ей свое презрение. И теперь приглашения в Шуази так же редки, как белые лисицы с их ценным мехом. Полина возлагает на меня обязанности: кого приглашать, кого нет – ей на самом деле плевать на подобные пустяки.

– Видишь, Лу… – Я терпеть не могу, когда она так меня называет, я же не кошка. – Они наконец-то поняли, что я разряд молнии, а не дешевая свечка, которая слишком быстро сгорает. Я подарю королю сына, и мы начнем новую династию, которая сможет потягаться с потомками мадам де Монтеспан. Эти глупые овцы должны понять, что я здесь навсегда. Навечно. Интересно, когда они станут писать историю моей жизни, будут ли сравнивать меня с мадам де Монтеспан, великой любовью молодого Людовика XIV, или с мадам де Ментенон, любовницей и впоследствии женой на закате его жизни? А может быть, и с обеими?

Что мне на это отвечать? Я стала понимать, что Полина – совершенно бессердечное создание. Ну, наверное, она не совсем бессердечна, просто ей плевать на всех. И всегда так было. Она даже с Людовиком бывает груба, и, что самое удивительное, он, кажется, совсем не возражает против такого отношения.

– Полина, тебя все любят, – бормочу я. А что мне еще остается?

Мы стоим на широкой каменной террасе перед дворцом Шуази, спорим о том, стоит ли запрягать карету, чтобы встретить короля в лесу. Прибыл возбужденный лакей с новостями о добыче: завалили двух оленей с ветвистыми рогами. Убили мгновенно.

– По-моему, собирается дождь, – говорю я. – Мы сможем посмотреть на него… на них… когда добычу принесут во дворец. – Я устала, предпочитаю полежать в кровати, поплакать, а не ехать с Полиной и смотреть, как она гладит свой живот, как король обнимает ее за плечи и весь так и светится.

– А я думаю, что стоит ехать. Дождя может не быть. Накинь шаль. И принеси мою зеленую парчовую. Бошамп, запрягай карету, мы едем к Его Величеству. Мы должны быть там, чтобы разделить с ним это удивительное событие. И поедем одни. Не хочу, чтобы герцогиня д’Антен все разрушила своим глупым смехом.

Из окна салона на втором этаже за нами пристально наблюдают герцогиня д’Антен и графиня д’Эстре. Полина не обращает внимания на их ледяные взгляды.

Я медленно поворачиваю и иду во дворец. Такое чувство, что на плечах у меня огромный груз. Еще одна соломинка – и больше мне не вынести.

Я просто сломаюсь.


Полина

Замок Шуази
Июль 1741 года

Это лето выдалось самым жарким из тех, что я помню. Я не могу дышать. У меня есть маленький чернокожий паж – подарок герцогини де Рохан-Рохан, – который безостановочно обмахивает меня веером, но даже легкий ветерок обжигает. Такое чувство, будто мы находимся в аду: цветы безвольно склонились, а желе, которое подают на ужин, растекается огромными кровавыми лужицами. Я беременна, мне очень неудобно, хочется просто кричать. Ноги налились, а пальцы настолько распухли, что я не могу носить подаренные Людовиком кольца. Я мечтаю о зиме, морозных узорах на окнах и ледяных кроватях, в которых согреваешься целую вечность. А еще о тех ощущениях, когда сидишь слишком близко к огню и достаточно просто пошевелиться, чтобы снова замерзнуть.

Я остаюсь в Шуази, поскольку здесь жара переносится чуть легче, чем в Версале. У меня возникает мысль устроить в винных погребах место для уединения. Может быть, мы могли бы спустить туда несколько кресел, задрапировать стены бархатом и обедать там? И даже спать? К сожалению, в подвалах кишат крысы, и дворцовый крысолов не может гарантировать нам безопасность. Для удобства я ношу свободное муслиновое платье, фасон которого придумала сама, – тут нет ни переда, ни зада, ни даже талии. Окружающие шепчутся, что это просто позор, что оно похоже на сорочку, в нем лишь в спальне ходить. А иногда я даже хожу босиком. Мне плевать на то, что говорят.

Я ловлю себя на том, что меня больше не интересуют ни война, ни политика. И начхать мне на Австрию, на то, что происходит в долине Эльбы. Мне даже неинтересно, когда король заговаривает о волнениях в Санто-Доминго или о крестьянах, которые продолжают голодать по всей стране. Честно говоря, мне интересен только ребенок, который растет у меня в животе. Совершенно неожиданно это крошечное существо поглотило меня целиком и полностью.

Я уверена, что родится мальчик, хотя больше никто в это не верит. Включая самого Людовика. Уже давно вокруг шутят, что обе наши семьи – мастера в рождении девочек: моя мать родила шестерых дочерей, если считать еще одну незаконнорожденную девочку от герцога де Бурбона. И, несмотря на множество беременностей, королева разродилась всего тремя сыновьями, один из которых оказался мертворожденным, и восемью дочерьми.

Но я точно знаю, что родится мальчик.

Людовик всегда заявлял, что он никогда не поступит, как его прадед, и не станет признавать бастардов. Но мне он это сказать не решался. Придворные, включая и тех, предки которых и были те самые бастарды, безо всякого зазрения совести напоминают мне о клятве короля. Я ничуть не волнуюсь. Моего сына король признает, и потом мой мальчик женится на одной из рода Конде или Конти. Или на маленькой дочери Ришелье.

Следует признать, что я умнее Людовика. Но мне постоянно приходится следить за тем, чтобы он этого не почувствовал, и потому я испытываю раздражение. Несмотря на то, что с незапамятных времен задачей женщины считалось умение льстить мужчине и восхвалять его, мне иногда кажется, что я забочусь о двух детях: о том, который растет у меня в животе, и о том, который ластится ко мне, как маленькая собачонка. Беременность и невыносимая жара делают меня особенно раздражительной, и я уже не в силах скрывать свое недовольство, как это было раньше.

Людовик ощущает собственное бессилие, поскольку не может изменить погоду, и скучает, потому что на охоту тоже не поедешь. Слишком жарко для лошадей и собак бегать по лесу, они целыми днями спят. Мне кажется, что Людовик должен оставаться в Версале, – монарх обязан управлять своим королевством, – а я могла бы присылать ему инструкции и делиться своими мыслями с помощью курьера несколько раз в день. Тогда бы у меня была возможность провести два месяца в тенечке у реки, в компании маленького пажа Нептуна и его веера. Я спокойно отдыхала бы, пока весь ужас не закончится.

Но вместо этого Людовик постоянно приезжает из Версаля в сопровождении придворных, шумный и самодовольный. Он докучает своим вниманием и желанием непременно прикасаться ко мне, своими назойливыми просьбами, даже взглядом, который он не спускает с меня, надеясь получить в ответ ласку или улыбку. Хочется просто кричать! Он напоминает мне о Луизе! Сперва он не дает мне спать одной и постоянно лапает меня. Сексуальность короля – зрелость нации, можно не сомневаться, что Франция в надежных руках, но иногда я не выдерживаю этого внимания. Сейчас я отослала его в кровать к Луизе. Моя идея. Насколько бы раздраженной я ни была, но нельзя забывать, какая опасность таится в ситуации, когда у короля пустое ложе.

Наедине я общаюсь с ним как с обычным мужчиной, но на людях он продолжает быть королем, и я должна следить за своими словами и жестами. Даже здесь, в Шуази.

– Только представьте себе, что они прибыли из Бордо и Нанта, а еще ранее – из-за границы. С юга Испании… Иногда я мечтаю, как было бы интересно поехать в эти места.

Мы сидим в небольшом павильоне у реки, ищем спасения от жары. У причала стоит лодка, и мы наблюдаем, как овец, ящики с вином и хересом выгружают и несут во дворец. Я вспоминаю, как в детстве моя сестра Марианна мечтала о далеких странах, и мои пальцы нетерпеливо сжимаются. Зачем путешествовать в дальние дали, если весь мир прямо здесь?

– Вы же и есть Франция, Людовик, – без всякого сочувствия говорю я. – Нельзя вам уезжать. Это было бы… я даже не знаю, с чем сравнить. Единственное, что меня волнует в данный момент, это нестерпимая жара. От ужасающего блеяния овец у меня сдают нервы, и я думаю о том, что было бы лучше, если бы я лежала в кровати, чем здесь, у этого вонючего причала, где тучи мух и суета. И уже не важно, какой приятный ветерок дует с реки.

– Всем жарко, мадам, – несколько сухо отвечает Людовик. – И, на мой взгляд, нет ничего плохого в том, чтобы иметь мечты и желания, какими бы непрактичными они ни были.

Один из тех, кто носил ящики с бутылками, поскальзывается и падает в воду, и на секунду я завидую ему. Как чудесно быть рыбой, весь день плескаться в прохладной водичке. Второй мужчина прыгает в воду за уплывающими бутылками, пока испуганного несчастного вытаскивают на берег с помощью веревки.

Зачем мы здесь? Я готова лечь на пол павильона, на прохладные камни, но вокруг слишком много людей, и я не могу дать им еще больше пищи для пересудов.

– Я хочу вернуться во дворец, – заявляю я, легонько задев веером Людовика.

– Дождемся, когда выгрузят последний ящик. Я хочу посмотреть, как отчаливает лодка. – Несмотря на то, что Людовик – мужчина заботливый и внимательный, иногда кажется, что он настолько привык быть первым, что не понимает чувств, испытываемых остальными. В особенности если речь идет о беременных женщинах, изнемогающих от жары.

– Зачем? Вы никогда не видели, как отчаливают лодки? Иногда, Людовик, вы ведете себя как ребенок.

Я понимаю, что нанесла ему оскорбление, но мне так хочется уйти отсюда!

Он распрямляет плечи, и я по глазам вижу, что зашла слишком далеко.

– Мадам, в последнее время вы всем недовольны. По-моему, единственное спасение – отрубить вам голову и пустить по вашим венам вместо вашей крови кровь кроткой овечки. Создается впечатление, что вам просто не угодишь!

Людовик шагает в сторону дворца в окружении придворных, которые блеют, выражая несогласие с моими грубыми речами. Знаю, что они думают: «Неужели? Неужели она доигралась? Все кончено? Может быть, стоит пригласить Великолепную Матильду, чтобы та нанесла неожиданный визит?» Я сижу в павильоне, смотрю им вслед из-под полуопущенных от жары век.

Разумеется, ничего не кончено.

Но что касается этой бесконечной беременности… то вот она, кажется, будет длиться вечно! Я пристрастилась сидеть на маслобойне, наслаждаясь прохладой от плитки, проводя руками по бадьям с холодной водой из подземных источников. Как ужасающе неудобно! Я имею в виду беременность, а не маслобойню – последняя просто чудо современной техники. Я смотрю на коров с мрачным взглядом. Здешний маслобойщик уверяет меня, что корова, не выражая видимого недовольства, весь срок беременности стоит, а потом телится: несколько протяжных мычаний – и все. Но как же мы, женщины? Девять месяцев – истинная мука, а потом еще боль, когда рожаешь. Я уговариваю себя потерпеть, пытаюсь убедить, что скоро все закончится, у меня родится сын и мое тело вновь станет принадлежать мне.

Я вздрагиваю от незнакомого ощущения. Что? Потом понимаю, что только что произошло: мой малыш толкнулся! И, судя по удару этой крошечной ножки, мой малыш будет сильным мальчиком. Я смеюсь от радости; мадам д’Эстре вздрагивает от странного звука, но, чтобы избежать лишних расспросов, я поднимаюсь к себе в спальню. Тут же пишу короткую записку Людовику с просьбой прийти безотлагательно. Весь день и часть вечера я храню при себе свою тайну, наслаждаясь этими ощущениями. Думать о том, что внутри меня живет малыш, который скоро появится на свет, будет моим ребенком… Разве это не чудо?

Жара не отступает даже в полночь, я лежу обнаженная на кровати, когда является король. Он врывается в мою спальню встревоженный, снедаемый мрачными предчувствиями.

– Нет-нет, дорогой, это хорошие новости, хорошие. – Мы неловко обнимаемся, нас разделяет мой живот.

Он замирает и качает головой.

– Я так испугался. Так испугался. Подумал уже самое худшее. Пока ехал, все думал, что же могло произойти… – Он снимает шляпу и потирает глаза. – Вы, кажется, в добром здравии.

– Простите, мне действительно жаль. Простите меня, – вновь извиняюсь я, глажу его по спине, легонько щекочу. – Нужно было написать в записке, но я хотела, чтобы это был сюрприз.

– И какой же сюрприз, дорогая? – Он тяжело опускается на кровать.

– Я хочу, чтобы вы кое-что почувствовали. – Но малыш, который бушевал весь день, сейчас, к моему разочарованию, затих.

Людовик гладит меня по животу, я даже легонько постукиваю по нему, но ничего не происходит.

– Сегодня утром он впервые пошевелился! Я решила, что съела что-то не то, и не хотела слушать нотации от Эстре – она же говорила вчера, чтобы я не ела этих лягушек, – но потом поняла, что это ребенок!

Людовик радостно смеется и целует меня.

– Родится прекрасный, сильный мальчик.

– Меня никто не предупреждал, что такое бывает. – Я со смехом скачу на кровати, пытаясь заставить ребенка еще раз пошевелиться. – Глупышка. Почему он не бьется? Неужели он такой же робкий, как и его отец?

– Закрытый, а не робкий, – говорит Людовик, прикасается пальцем к моему пупку и делает круговые движения. Ничего. – Аделаида ужасно толкалась. Помню, королева постоянно жаловалась. И родилась исключительно здоровая малышка.

– Может быть, спеть ему? Возможно, тогда он проснется?

– Подожди, у меня родилась мысль. – Король выходит, а потом возвращается с маленькой скрипкой.

Я смеюсь:

– Где вы ее достали?

– Посмотрим, сработает ли.

Он дергает струны, мы со смехом ждем.

– Может быть, позвать музыкантов? – полушутя-полусерьезно предлагает он. – Мы могли бы сочинить целую симфонию. Он не отвечает на мои жалкие потуги, но красивая музыка, возможно, заставит его как-то проявить себя.

Я смеюсь:

– Нет! Слишком жарко, не хочу одеваться. Наверное, он будет таким же упрямым, как его мама.

– Любимая! – Людовик бросает скрипку и тянет меня на кровать. Ласкает мою грудь, я глажу его по голове и еще раз прошу прощения за записку, которая заставила его волноваться. Я так рада, что он приехал, что внезапно ощущаю к нему прилив нежности. Он хороший человек.

Я тыкаюсь носом ему в шею. И тут я чувствую. Толчок.

– Ой! Толкнулся! Вот здесь. Положите сюда руку!

Ребенок опять толкается, и Людовик тоже это чувствует. И еще раз!

Неожиданно мною овладевает удивительное, безумное счастье. Мы засыпаем в объятиях друг друга, а малыш продолжает время от времени толкаться.

От Полины де Винтимиль
Замок Шуази
Самый жаркий день в 1741 году

Д.!

Прости, что я не могу устроить твой приезд. Я просто не в силах что-либо делать в такую жару, тем более что здесь куча гостей. Жара невыносимая. Мы варимся заживо. Как бы я хотела быть рыбой и весь день плавать в реке!

Ты обязательно приедешь, когда родится малыш. Врачи говорят, что это случится в середине сентября. Я уже сообщила К., что ты приедешь в октябре или ноябре и останешься на целый месяц погостить. Когда ребенок родится, у меня будут новые покои и будет где тебя разместить.

А еще у меня новый повар, который готовит исключительно для меня. Могу себе представить, как ты обрадуешься! Он приготовит тебе все, что ты пожелаешь, даже сахарный пирог! Что это за пирог? Прости, я не совсем поняла, когда ты описывала свое любимое блюдо. Я получила истинное удовольствие и все поняла из письма, написанного Филиппиной-писарем. Может быть, еще раз воспользуешься ее услугами?

К письму прилагаю персиковые банты, Роза отпорола все двенадцать. Они будут отлично смотреться на твоем новом платье.

Прости, но мне нужно прилечь. Слишком жарко, воск не застывает, поэтому не волнуйся, если письмо окажется полуоткрытым.

П.
От Гортензии де Флавакур
Особняк Мазарини, Париж
1 августа 1741 года

Дорогая Луиза!

Я очень рада тому, что ты наслаждаешься летом в Шуази. Какие чудесные новости о состоянии Полины! Должно быть, граф де Винтимиль очень гордится. Теперь ты дважды будешь самой старшей тетушкой!

Спасибо, что спросила о моем супруге. Я не видела его уже два месяца из-за всех этих волнений с австрийцами. Он пишет мне из Силезии – страшно себе представить, где это находится! Такое ужасное название! Я каждую ночь молюсь, чтобы врагов Франции настигла кара Божья. Например, землетрясение или пожар, который поглотил бы всю Вену. Уверена, Всевышний услышит мои молитвы.

Бедняжка Марианна до сих пор скорбит о своем умершем супруге. Она кричит на меня – ты же помнишь, она никогда не отличалась сдержанностью, – и уверяет, что не о супруге скорбит, а умирает от скуки. Но я знаю, это горе так проявляется. Временами мне кажется, что я молюсь о душе ее супруга больше, чем она, но тебе ведь известно, насколько Марианна скрытная. Уверена, она много времени проводит в молитвах на коленях, когда остается одна.

Мы иногда видимся с Дианой. Тетушка всегда недовольна ею, говорит, что Диана так же плохо воспитана, как и Полина, но раз в месяц позволяет ей обедать с нами. И хотя Диана чрезвычайно много ест, манеры у нее отличные, все стало намного лучше с тех пор, как она стала жить с герцогиней де Ледигьер.

Благодарю за прекрасный платочек с голубями для малыша. Они кажутся черными, но наверняка это не так. Думаю, они глубокого темно-синего цвета, не правда ли? Фредди забрал его с собой в Пикардию, где о нем позаботится его кормилица. Мне ужасно его не хватает.

Я посылаю ящик с лимонами; если выдавить сок – получится освежающий напиток, очень приятный в такую жару. Повар рекомендует добавлять мед и щепотку соли.

С любовью,
Гортензия


Марианна

Париж
Август 1741 года

Считается, что вдовство – единственное время в жизни женщины, когда она пользуется относительной свободой. Для тех, кому удалось избежать рождения детей и тиранства супруга, вдовство – заветное время.

Но тетушка, похоже, решила мне его подпортить.

Жизнь в тетушкином доме такая же невыносимая, как и была перед тем, как я оттуда уехала. Если я изменилась, то тетушка осталась прежней – такой же непреклонной и всегда чем-то недовольной. Правда, скандал и выходки моих двух сестер при дворе несколько воодушевили ее. Складывается впечатление, что ненависть дала ей новый смысл жизни. Она запрещает и мне, и Гортензии не только общаться с сестрами, но даже писать им. Как и послушницы в монастыре, мы должны подчиниться, потому что живем в ее доме.

В отличие от меня Гортензия радуется здешней жизни, она довольна, когда они наносят визиты соседям, когда пишет письма супругу и бесконечно вышивает. Она вряд ли поедет со мной в театр или оперу – в последний раз, когда мне удалось ее вытащить, она горько сетовала на чрезмерную фривольность «Тартюфа». И я поняла, что пьесу выбрала неудачно.

Мне очень не хватает ЖБ, который умер таким молодым, но воспоминания о нем слишком быстро стираются. И сейчас уже кажется, что траурный наряд, который я должна носить, – единственное воспоминание о том, что я была замужем. Конечно, мне грустно, но я не погружаюсь в безысходность и печаль, как любит пофантазировать Гортензия. Меня больше утомляет скука, я становлюсь раздражительной и капризной от ничегонеделания.

Иногда я ловлю себя на том, что тоскую по Бургундии, хотя еще не так давно, когда я там жила, она казалась мне настоящей тюрьмой. Наверное, эти мысли приходят ко мне в те мгновения печального просветления, когда я выпью слишком много вина, а потом не могу заснуть и вглядываюсь в стены своей спальни, на минуту забывая, где я. По всей вероятности, я из тех людей, которые никогда и нигде не будут счастливы. Я как те овцы, с горечью размышляю я, которые все время ищут траву посочнее. Это из Эзопа?

* * *

– Такая большая, как раздувшаяся свинья, хотя последние недели у нее горячка. Ей постоянно делают кровопускание. На следующей неделе она возвращается в Версаль, мы устроим ее в покоях герцога де Рохана. Там целых пять комнат.

Герцог де Ришелье удивленно поднимает брови, глядя на собравшихся у обеденного стола гостей. Мне кажется, он прекрасно знает, что тема моих сестер в этом доме является запретной, но при этом широко и, кажется, совершенно не наигранно улыбается тетушке. «Ну же, продолжайте, продолжайте свой рассказ», – хочу я сказать, но, разумеется, молчу.

В Вене Ришелье раздобыл для тетушки небольшой кусочек кости пальца, поговаривают, что это мощи святого Септимуса, которые она хотела преподнести королеве на Новый год. В знак благодарности тетушка пригласила его отобедать, когда он в следующий раз будет в Париже. За обедом присутствует молчаливая, похожая на гнома тетушкина дочь, Мари-Жанна с супругом, графом де Морпа. Мы сидим в только что отделанной столовой, на заново выкрашенных стенах которой изображены соблазнительные нимфы, прячущиеся в облаках. И это в комнате, предназначенной для того, чтобы наслаждаться яствами! Тетушке явно не хватает чувства меры. Окна, выходящие в сад позади дома, распахнуты, летний вечерний ветерок приносит хоть какое-то облегчение от безжалостной жары.

– Должен сообщить вам о самом последнем решении, – произносит Морпа своим слабым голоском, уводя разговор, к моему вящему неудовольствию, от темы Полины и ее беременности.

Морпа заходится самодовольной скучной речью: он морской министр и член государственного совета, поэтому любит хвастать, что король зависит от него больше, чем от Флёри. Я в этом сомневаюсь, хотя, с другой стороны, в глубине души сомневаюсь и в уме самого короля.

– Таким вот образом мы должны все учитывать и знать, нужно ли увеличивать число кораблей… Его Величество хвалит меня за мою дальновидность, – зудит Морпа, когда подают основное блюдо – страшно пересушенный ростбиф, два больших куска свинины без соуса и несколько овощных блюд.

Я беру себе зеленые бобы и кусок свинины. Морпа, поговаривают, автор многих грязных песенок и куплетов, которые с улицы через кухню в конце концов достигают и наших ушей на верхних этажах. Трудно представить себе, что у него хватает на это воображения: наверное, он нанял какого-нибудь поэта.

Мне очень хочется, чтобы кто-то из гостей рассказал мне, что же на самом деле происходит при дворе между королем, Полиной и Луизой. Но Морпа на этот счет всегда молчит. Я всего лишь пару раз виделась с ним и его хлопающей глазами женой – он совершенно не произвел на меня впечатления: плохо сидящие бриджи горчичного цвета, жеманная речь. Я инстинктивно невзлюбила его – есть в нем какая-то двуличность, из-за чего мне не хочется верить ни единому его слову. Его супруга, крошечная, как карлик, сидит рядом с ним и угрюмо молчит. Не знаю, о чем она думает, – да и плевать мне.

Одна из служанок Гортензии приходится сестрой камердинеру Морпа; по всей видимости, Морпа в постели никуда не годится. Гортензия, конечно, не говорит прямо, что это так, только шепчет, что его пенис до греха не опустится; Гортензии временами приходится несладко: сложно примирить ее пристрастие к сплетням с набожностью.

Теперь Ришелье… вот этот мужчина мне интересен. Пока Морпа продолжает зудеть о возрастании расходов на флот, я пристально разглядываю герцога. Он наш дальний родственник по матушкиной линии. Герцог ниже ростом, чем я ожидала, у него красивое лицо с орлиным носом и огромные глаза; элегантный сюртук с рубиновыми пуговицами, парик, блестящий, как шелк, в свете свечи – наверняка из белого конского волоса, поэтому его даже припудривать не нужно. Ему уже хорошо за сорок, но он до сих пор красив. Он из тех мужчин…

В этот момент Ришелье, держа вилку с бифштексом на весу, поворачивается ко мне и улыбается тонкой, надменной улыбкой. Он знает, что за ним наблюдают. Без лишнего притворства он обрывает Морпа и уводит разговор от темы кораблей.

– Было бы интересно встретиться с Субизом, но он как-то признался мне, что у него «морская болезнь», – говорит он. – И если уж речь зашла о Субизе… Слышал, будто он ухаживает за нашей юной красавицей-вдовой. Я заметил, что в последнее время он не ходит, а летает, и тому виной не каблуки на его туфлях.

Я улыбаюсь, опускаю взгляд в тарелку, изображая из себя застенчивую вдову. Жена принца де Субиза умерла в родах, и он начал ухаживать за мной, но как-то нерешительно. Он называл меня красавицей, однако приданое нашей соседки Анны-Терезы да Кариньян пленило его гораздо больше. Пусть забирает. Когда-нибудь я выйду замуж еще раз, но теперь выбирать буду сама. Выйду замуж за человека, которого полюблю. По-настоящему. И воспользуюсь своей свободой.

– Не верится, что он ухаживал всерьез, – шепчу я.

– Бедняга… будет упрекать меня, когда узнает, что мне выпала честь отобедать с его прекрасной дамой. – Голос у Ришелье слабый, апатичный, и я представила это жуткое зрелище: он ест меня живьем. – Если уж быть точным, усладить свой взор.

– Не слишком он расстроится, – отвечаю я, стараясь не залиться румянцем. – Он в прошлом месяце обедал у нас. Но сейчас его… привязанность… нашла более достойный объект… мадемуазель де Кариньян. – Несмотря на то, что Субиз молод и хорош собой, мне он кажется слишком хвастливым и скучным. Будучи близким другом короля – факт, о котором он постоянно упоминает, – Субиз так же высокомерен, как и все его семейство: поговаривают, что Роханы были некогда даже более напыщенными, чем Ноай.

– Ему следовало прийти и поговорить со мной, – неодобрительно высказывается Морпа, даже не глядя на меня. – Мадам де ля Турнель еще слишком рано задумываться о повторном замужестве.

Я закатываю глаза, пусть и не слишком заметно, и Ришелье, перехватив мой взгляд, улыбается. Между этими двоими явно кошка пробежала.

– Ах, морковь со сметаной! Изумительно! – восклицает Ришелье, когда лакей ставит на стол огромную супницу. – Мое любимое блюдо. Слава об изобилии вашего стола известна далеко за пределами этого дома, – говорит он тетушке, которая, склонив голову, принимает наигранный комплимент.

– Только приправа нужна, – продолжает Морпа своим высоким, слабым голосом. – На мой взгляд, слишком пресно.

– Может быть, моя племянница что-то подскажет, – презрительно фыркает тетушка. – Всем известно, что Марианна занималась садоводством в Бургундии.

– Выращивала специи, – уточняю я.

– До сих пор вспоминаю те стручки ванили, которые ты присылала, – мечтательно протягивает Гортензия. – Повар делал с ванилью такие волшебные пудинги. Кажется, он так и называл его «Волшебный пудинг». Или «Восхитительный пудинг»?

– Вот как? – с неподдельным интересом смотрит на меня Ришелье. – Мадам садовница. И какие же специи вы бы порекомендовали для украшения этого восхитительного блюда, мадам?

– Куркуму, – решительно заявляю я. – Землистые нотки очень удачно сочетаются со сметаной и усилят вкус морковки.

Ришелье изумленно раскрывает глаза. Он тут же берет себя в руки, но на его лице осталось живое, заинтересованное выражение. Я не могу определить, что выражает его взгляд, но неожиданно я становлюсь ему интересной. Крайне интересной. Что такого я сказала?

– Морковь со сметаной и куркумой? Мадам, отличный выбор. Ничего, ничего, – подчеркивает он… – почему он так на меня смотрит? – не может быть вкуснее. – Он набирает целую вилку и кладет в рот, струйка сметаны стекает по подбородку, он намеренно не обращает на это внимания. Потом вытирает бороду платком, не сводя с меня глаз, – продолжает услаждать взор.

Интересно, а какой он любовник? Я вспоминаю долговязое и неуклюжее тело ЖБ, его сильные плечи и большие ладони; герцог меньше ростом и более сбитый, я чувствую энергию, мышцы и нечто большее под его изысканным турецким сюртуком тончайшей работы. Поговаривают, что он самый совершенный мужчина Франции, как в постели, так и вне ее.

– Что такое куркума? – интересуется Гортензия. – Звучит угрожающе. Явно в библейских садах такого не найдешь.

– По-моему, достаточно будет немного посолить. Старой доброй солью блюдо не испортишь, – высокомерно произносит Морпа. – А все эти новомодные приправы с Востока… я просто не могу…

– Однако именно вы отдали распоряжение о том, чтобы наши корабли привозили эти приправы. Разве Франции не выгодно ими торговать? – дерзко вмешиваюсь я в разговор.

Морпа продолжает есть, как будто не слышит меня.

– Морковь с куркумой. Отличный выбор, мадам, – повторяет Ришелье, возвращая разговор к прежней теме и не сводя с меня глаз.

– Куркуму можно по-разному использовать, – отвечаю я. У меня такое ощущение, как будто я с ним флиртую, но каким образом, сама не понимаю. Говоря о морковке? Его внимание мне льстит. – Куркума улучшает цвет лица, если добавить ее в крем. По крайней мере так говорил Гар… мой повар в Бургундии.

– Это был бы отличный крем для лица, – заверил Ришелье, продолжая пожирать меня взглядом. – Если хорошо втереть в лицо… да, в этом есть резон.

Такое впечатление, что мы ведем два параллельных разговора: один вслух, один про себя, но я не уверена, какой именно мы ведем вслух. Замечательно!

После обеда Ришелье извиняется и собирается уходить, сказав, что опоздает на «Тартюфа». Нам всем известно, что эту пьесу больше в театре не дают, что он спешит к своей любовнице или любовницам: всем вокруг известно, что Ришелье питает слабость к женам парижской буржуазии. Или это вовсе не слабость?

Морпа смотрит ему вслед с неприкрытой завистью. Мы все устраиваемся в салоне тетушки, сегодня она будет читать нам вслух «Трактат о преследовании масонов». Я держу свои чувства при себе, подальше от посторонних глаз, но тоже завидую Ришелье.

– Слава Богу, что этот человек ушел, – шепчет мне на ухо Гортензия, когда мы рассаживаемся. – Хотя он ничего крамольного не сказал, но он так и сочится грехом.

На следующей неделе мне приходит книга – комплимент от герцога де Ришелье.

«О добре и добродетели» – читаю я в изумлении. Почему он решил, что мне это будет интересно? Гортензия с тетушкой тоже получили по экземпляру этой книги, и я обиделась, что меня поставили на одну доску с этими добродетельными дамами. Но когда я открываю свою книгу, вижу, что под обложкой спрятана совершенно другая. На самом деле это иллюстрированная копия трактата «Школа для девиц, или Дамская философия»[17] – книги, которую священники называют Содомом и Гоморрой.

Ох!

Я вспоминаю, как смотрел на меня Ришелье, как он взглядом раздевал меня, обнажая грудь и ниже. А этот странный разговор о морковке и куркуме. Казалось, что он давно знает меня, хотя в тот вечер мы только познакомились. Но, возможно, он действительно меня знает, думаю я, когда открываю книгу и нахожу довольно волнующее изображение женщины: юбки подняты вверх, она перегнулась через алтарь… Я тут же закрываю книгу, но потом передумываю. Он действительно хорошо меня знает, так зачем скрываться?

Я вновь начинаю гадать, каким бы он был любовником.

Я пишу ему записку, в которой благодарю за книгу и уверяю, что провела множество приятных вечеров наедине с этой книгой. Но… как ни печально… больше он не заходит и не пишет.


Полина

Версаль
Сентябрь 1741 года

Его нарекут Карл-Эммануэль-Мари-Магделон де Винтимиль. На самом деле моего ребенка будут звать Людовик, потому что он вылитый отец. Но этот юнец-фигляр Винтимиль носится с ним, как со своим собственным, не обращая внимания на ухмылки и шепот за спиной, когда его называют и слепцом, и глупцом.

Сами роды заняли всего час, от силы два – оптимальный вариант. После рождения ребенка оба отца столкнулись у моей спальни, оба только и знали, что восхищаться совершенством новорожденного. На самом деле было очень смешно, и я даже ощутила прилив нежности к Винтимилю – в конце концов, именно благодаря ему я сейчас замужем и рядом с королем. Пусть он насладится этим мгновением триумфа. Возможно, он мог бы переехать назад в свои апартаменты, когда я перееду в новые покои?

Винтимиль решил, что имя будет давать он, поэтому назвал мальчика Карлом. Но я называю свою драгоценную крошку маленький Людовик. А как обрадовался сыну король! Не успел младенец родиться, как Людовик уже был рядом со мной, целовал меня, гладил ручки. Взял ребенка на руки и рассмотрел каждый дюйм его тельца. Уложил в малиновую колыбельку и кудахтал над ним, как над настоящим дофином. Несмотря на множество дочерей, у них с королевой остался только один сын. Какое же это счастье, что я смогла подарить ему такой бесценный подарок!

Он был рядом со мной почти каждый час до рождения ребенка, а сейчас заваливал меня письмами и ласками. Он обещает, что новые апартаменты будут готовы к концу месяца, и я уже познакомилась со своим личным поваром по имени Дега – он приготовил для меня сливочный торт с кокосом, который прописали врачи для того, чтобы я смогла восстановить силы после родов. Несмотря на кажущуюся простоту, торт вышел вкусным, но я смогла съесть всего пару кусочков.

Я твердо решила быть ему лучшей женой в будущем. Потому что он на самом деле великий человек. Я, разумеется, имею в виду короля, а не повара. Людовик любит меня по-настоящему. А я… я тоже, наверное, в него влюбилась. Он со мной так терпелив, просто без ума от меня – как же тут устоять? Мы с ним любовники и друзья, и теперь нас связывают не только крепкие чувства, но и это удивительное маленькое создание.

Несколько раз в день к маленькому Людовику приходит матушка-кормилица. Я смотрю, как он сосет грудь, а потом забираю его к себе в постель и часами любуюсь его идеальными маленькими пальчиками, крошечными ножками и нежной белой кожей. Я никогда не могла себе представить, насколько сильной будет моя любовь к этому ребенку. Скажи мне кто-нибудь раньше, что я превращусь в мамашу-квочку, я бы просто рассмеялась этому человеку в лицо. Но это было до рождения маленького Людовика.

Я, конечно же, обрадовалась, когда забеременела, но главным образом тому, что сын обеспечит мне еще бóльшую власть над королем. Однако сейчас… неужели любовь может быть сильнее самого могущества?

Неужели, когда я родилась, мама чувствовала то же самое? Неужели влюблялась в каждую из нас по очереди и на мгновение забывала о мире за пределами своей спальни? Наверное. А может, и нет. Но какое же это восхитительное чувство! Впервые я могу сказать, что наконец-то поняла цель своей жизни: даровать моему драгоценному маленькому сыночку все, что может предложить окружающий мир.

Маленький Людовик начинает ворочаться. Я передаю его нянюшке и прошу слугу принести бокал разбавленного вина. Я доедаю последний кусок торта, сплевываю кокосовую стружку, которую не люблю. Начинает болеть голова, становится невыносимо жарко. Утром мы встречаемся с Людовиком, и я решительно настроена встать с постели и уже через неделю быть рядом с ним, даже несмотря на то, что внутри у меня все болит, а лодыжки раздулись, как у свиньи.

Но сейчас у меня нестерпимо болит голова, я чувствую смертельную усталость. Кажется, что болит все тело. Нянечка закрывает шторы, оставляя меня в темноте. Я слышу, как хнычет маленький Людовик, когда его выносят из комнаты. И это последнее, что я слышу перед тем, как заснуть и погрузиться в темноту.


Диана

Париж
Сентябрь 1741 года

Полина родила сына! Врачи сказали, что она вне опасности, а малыш крепенький и здоровенький. Теперь она стала матерью, а я – тетей королевского сына! Как величественно это звучит! Мадам Ледиг говорит, что я не должна слишком радоваться, потому что сейчас времена уже не те и не все королевские бастарды становятся принцами крови. Король, по ее словам, не признáет этого ребенка, и я должна всегда относиться к нему как к потомку рода Винтимиль. Но я не беспокоюсь на этот счет – Полина заставит передумать даже короля.

Мне не терпится увидеть ребенка и, конечно же, саму Полину. До нас дошли радостные вести пять дней назад, и теперь мне очень хочется знать, как же назвали новорожденного. Может быть, она назовет его Людовиком? А король будет не против? В первой записке было сказано, что малыш – вылитый Его Величество. Мадам Ледиг фыркает:

– Что за чушь! Личико ребенка, которому от роду всего два дня, напоминает маленькое сморщенное яблоко. Важнее всего молиться о его здоровье, а такие пустяки, как внешнее сходство, оставить на потом.

Наверное, супруг Полины захочет дать ему имя. В таком случае это может быть одно из родовых имен Винтимилей, например Феликс или Гаспар. Надеюсь, что Полине не придется называть ребенка Гаспар, – мне никогда не нравилось это имя. Не знаю почему, вероятно, потому, что оно звучит как бастард или спаржа?

Мы сидим в салоне на первом этаже дома, в старомодной комнате с темно-красными стенами, увешанными мрачными портретами всадников. Мадам Ледиг роется в старых письмах. Она находит одно письмо от старой приятельницы, которая уже умерла, и протягивает его мне. Я закручиваю его в свиток и, перетянув черной лентой, кладу в небольшую, покрытую эмалью шкатулку.

– Столько смертей, столько смертей, – причитает мадам Ледиг, качая головой. – Мне уже шестьдесят, поэтому неудивительно, что половина моих приятелей уже почили в бозе. А сколько умерли молодыми…

Я скручиваю длинное письмо от графини де Марбуа.

– Приятельница моей молодости, – вздыхает Ледиг. – Еще с тех пор, как мы обе были в монастыре. Она терпеть не могла птиц – очень сильно их боялась, а потом вышла замуж за человека, на чьем гербе был ястреб, и весь их дом кишел ястребами. Вот уже невезение. Бедная Клеманс.

Я перевязываю его ленточкой и прячу в коробку, где хранятся письма с известием о смерти.

– Несчастный случай, умерла совсем юной, в двадцать два… или ей уже исполнилось тридцать два? Карета наехала на стаю кур и перевернулась.

Я смеюсь:

– Погибла от курицы!

Мадам Ледиг недовольна:

– Диана-Аделаида, проявляйте уважение. Вот еще одно письмо от Мари-Клеманс. Перевяжите их вместе. Морис, спрыгивай! – Она берет на руки огромного рыжего кота, устроившегося на столе, и пересаживает его на пол. Кот тут же исчезает в тени.

Я не спрашиваю, что она намерена делать с этими письмами в коробке, ведь ей самой уже осталось не так уж долго жить. С пожилыми людьми тяжело говорить о смерти, хотя я уверена, что она и сама об этом часто задумывается.

И тут я слышу грохот экипажа по вымощенной булыжником дорожке.

– Ой, наверно, это новости. От Полины!

– Диана-Аделаида! Вы не должны забывать, что любопытство пристало кошкам, но не дамам!

Я вскакиваю и стремглав несусь на улицу, не обращая внимания на увещевания мадам Ледиг быть более сдержанной. Гонцов учат вести себя так, чтобы по их поведению можно было понять, какие вести они приносят. Я останавливаюсь как вкопанная, неожиданно сердце тревожно сжимается.

– Гаспар? – пискнула я, не сдержавшись. Ужасные новости?

Гонец кланяется и протягивает мне письмо. Я вижу черное перышко под черным воском печати. О нет! Младенец… О нет! Полина будет просто раздавлена. Младенец…

Пол уже не кажется таким ровным, и я, пошатываясь, направляюсь назад к мадам Ледиг. Молча протягиваю ей запечатанное письмо, хотя сама предпочла бы сжечь его, сделать вид, что никогда ничего не получала. Мадам Ледиг распечатывает письмо заскорузлым ногтем и читает. Прикрывает глаза, лицо ее становится белым как полотно.

– Малыш? Это малыш? Он умер?

– Нет, милая, это не малыш.

Она обнимает меня, и я чувствую, как меня окутывает аромат розовой воды и любви. Внезапно я хочу, чтобы это был ребенок, потому что понимаю, что она скажет дальше.

– Нет, милая, нет. Это не ребенок. Твоя сестра.

– Но врачи заверили, что с ней и ребенком все в порядке… – шепчу я со слезами.

– Она умерла. Полина умерла. Должно быть, отравили, – говорит мадам Ледиг. – Так часто поступают, – заявляет она, качая головой и поджимая губы. – Пользуются моментом, когда женщина наиболее беззащитна. А новости о рождении ребенка были такие радостные… – Теперь и она плачет, и слезы ее такие же искренние, как и мои.

Бедняжка Полина! Умерла! Представить себе не могу, что она, холодная, одна лежит в земле. Она всегда терпеть не могла холод. И жару не выносила. Она ничего не любила. Поверить не могу, что она позволила себя убить.

Отравить? Нет, конечно же нет.

* * *

Полина умерла. Моя сестра Полина мертва. Как такое возможно? Она же непобедима, она же выше всех! Это же Полина! Моя сестра. Стихия.

Позже мы узнаем подробности ее смерти. Она умерла так быстро, что не было времени для причащения и соборования. Ее тело тут же увезли из Версаля, поскольку только члены королевской семьи могут находиться мертвыми под крышей дворца. Ее увезли в ризницу в церквушку, там и оставили. Ее нашла чернь и осквернила тело.

Они осквернили ее тело. Ее хладный труп. За что? За что они так ее ненавидели?

Я беспрестанно плачу, мне кажется, что я больше не смогу смеяться.

Узнав, что произошло, мадам Ледиг настолько была ошеломлена новостью, что удалилась в свою комнату и несколько дней не выходила, изнемогая от одной мысли о том, что Полина умерла без соборования перед смертью. Я думаю, что Господь поймет. Если нет времени, то его нет: нельзя остановить наступление ночи, нельзя остановить рассвет. Но чернь… они разорвали…

Меня ни на секунду не оставляют картинки, которые предстают перед моим мысленным взором.

Чтобы отвлечься, я начинаю перешивать платья: отпарываю корсаж от одного и пришиваю к юбке от второго. Я пью коньяк, пока не засыпаю, но даже во сне я не могу отогнать эти видения. Они разорвали ее тело на куски. Разорвали на куски. И остригли ей волосы.

Они засунули фейерверки в ее тело, подожгли и смеялись. За что? Король был счастлив с ней. Она никого не обидела… ну, если только слегка Луизу, но больше никого. Конечно же, при дворе у нее были недоброжелатели, ее и в Порт-Рояле не все любили. Если честно, ее недолюбливали многие. Но только потому, что завидовали ее образованности и уму, быстрому и порой слишком острому. На самом деле она никогда и никому не желала зла, это были всего лишь слова, своими поступками она никогда никого не обидела. Опять же, за исключением Луизы.

Говорят, это в наказание за ее грехи. Такая ужасная смерть – наказание за ужасные грехи. Но в чем она согрешила? Она любила короля, и он отвечал ей взаимностью – разве это грех? Мне говорят, что я ничего не понимаю. Да все я понимаю!

Я хотела забрать малыша, чтобы он жил с нами у мадам Ледиг, но Луиза в письме сообщила нам, что его отец – она имела в виду графа де Винтимиля – сам позаботится о будущем ребенка.

Но когда малыш вырастет, я обязательно расскажу ему о его удивительной матери.

С улицы в столовую заходит бродячий пес, за ним несколько шипящих котов. Пока его не прогнал лакей, пес подходит прямо ко мне, садится и выжидательно смотрит. Он смотрит на меня глазами Полины, и хотя этот пес, конечно же, не Полина, у меня такое чувство, что он принес мне от нее весточку.

– Все потому, что ты ешь курицу, – хрипло уверяет мадам Ледиг, но я не согласна.

Я беру пса на руки, не обращая внимания на восклицания испуганной мадам Ледиг. Выхожу из столовой с тарелкой с недоеденной курицей в одной руке и псом – в другой. Я ласкаю его, как будто это Полина, и представляю себе, что мы снова дети в нашей детской на четвертом этаже.

На ужин повар готовит пирог с голубятиной и сахарные пирожные, я наедаюсь до отвала, пока не начинает мутить. Живот болит от переедания, но скорбь моя – пустота, которую ничем не заполнить. И что теперь со мной будет? Полина уверяла меня, что мое будущее в надежных руках, но она умерла, а я продолжаю жить, и мне не хочется навечно остаться у мадам Ледиг.

Ох, Полина. Я буду молиться за тебя до конца своей жизни.

От Марианны де ля Турнель
Особняк Мазарини, Париж
20 сентября 1741 года

Милая моя Диана!

Гортензия настояла на том, чтобы я тебе написала. Сказала, что смерть Полины тебя просто раздавит. Как и всех нас. Гортензия уверяет, что только я по-настоящему знаю, что такое настоящее горе, – у меня самой умер муж. Поэтому я должна тебе написать. И хотя тебе прекрасно известно, что мы с Полиной не были близки, тем не менее я бы не пожелала подобной смерти даже своему самому заклятому врагу, а не только своей родной сестре.

Я искренне тебе сочувствую, ты должна приехать к нам погостить, мы поднимем тебе настроение. В Париже меня одолевает тоска, а тетушкин дом так и остался тюрьмой. У герцогини Ледигьер есть книги, которые она могла бы мне дать почитать? Подойдет любая – свои я все прочла, а у тетушки в библиотеке ничего интересного не осталось. Пожалуйста, приезжай в гости, привези книги. Мы могли бы попросить повара приготовить что-то особенное в честь твоего приезда, например пирог со сливами или пирожные с миндалем.

Не грусти, рано или поздно все умирают.

С любовью,
Марианна
От Гортензии де Флавакур
Особняк Мазарини, Париж
12 октября 1741 года

Драгоценная моя Луиза!

Приветствую тебя в этот скорбный час. Как ужасно, что нашей дорогой сестре довелось умереть, да еще так страшно. Тетушка говорит, что Полина умерла без отпевания и соборования. А еще тетушка заявила, что она удовлетворена тем, что Господь все-таки решил наказать эту бесстыдницу (ее слова, не мои). Тетушка уверяет, что грешники всегда в конце концов расплачиваются.

Правда ли, что говорят об отравлении? Это точно? Кому нужно было ее травить? Сказать по правде, у Полины, конечно же, были враги, мы слышали о том, что ее недолюбливали, но кто мог хотеть ее смерти? Представить себе не могу. Я все-таки надеюсь, что это последствия родов. Мой духовник говорит мне, что женщины, которые забывают молиться или ведут греховную жизнь, чаще умирают в родах, чем другие женщины. Я тоже пережила роды, поэтому в его словах есть доля правды.

Должно быть, ты не находишь себе места от горя. Как и Его Величество.

Вчера мы виделись с Дианой. Бедняжка, она просто обезумела, не прельстилась даже пирогом со сливами, который повар испек специально для нее. Скорбь ее бездонна. Тетушка заверила Диану, что ее предположения о яде просто абсурдны, поскольку, несмотря на то, что Полина была проклятием нации (ее слова, не мои), она была слишком мелкой сошкой, чтобы ее травить. Не думаю, что Диану это успокоило.

Марианна и слезинки не проронила, но я уверена, что она плакала втайне от всех, уединившись в часовне.

С любовью, скорбим,
Гортензия
От Луизы де Майи
Версальский дворец
20 октября 1741 года

Милая Гортензия!

Мы просто раздавлены, по-настоящему раздавлены. Король в глубокой скорби. Он слишком близко к сердцу принимает смерть каждого своего подданного – он называет их своими детьми. Полина была его близким другом и, конечно же, моей сестрой, и ему известно, как сильно я по ней скорблю.

Вскрытие ничего не показало, хотя ходят слухи, что это Флёри, но я в это просто поверить не могу. Это же не прошлый век, ради всего святого! Сейчас иные времена, а отравление – давно утраченное лживое искусство, которому нет места в нашем цивилизованном мире.

Нет, мы должны смириться с тем, что она умерла от лихорадки, которая часто поражает женщин после родов. Не уверена, что в таких делах можно помочь молитвами. Я знаю множество грешниц, которые успешно пережили роды и не умерли.

Прости за кляксы на бумаге, я плачу, пока пишу тебе письмо.

Твоя сестра
Луиза


Луиза

Замок де Сен-Леже
Декабрь 1741 года

Какая отвратительная зима! Людовик разбит, просто раздавлен.

– За что мне такое наказание? – вопрошает он и сам же отвечает: – Я наказан за то, что жил во грехе, таков гнев Божий. – Он поворачивается ко мне, заклиная, чтобы я ему возразила, но я могу лишь бормотать свои соболезнования. Если он согрешил с Полиной, что же тогда у него было со мной? В последнее время Людовик находит утешение в моих объятиях, хотя мы обнимаемся просто как брат с сестрой. Мы ни разу не занимались любовью со дня рождения маленького Людовика.

И к королеве в ложе он не вернулся, и ко мне не заглядывает. И больше всего любит слушать истории об идиллической, платонической любви. Вольнодумцы объявляют такую любовь высочайшим из проявлений чувств, и внезапно целибат становится моднее, чем волосы, припудренные розовой пудрой. Степенный герцог и герцогиня де Люинь, общеизвестные зануды и истинно верующие люди, неожиданно стали желанными гостями на званых ужинах.

При дворе враги сестры посмеиваются и уже почти неприкрыто закатывают глаза, когда речь заходит о Полине. Теперь, когда ее больше нет и память о ней постепенно уходит в прошлое, все снова и снова задаются вопросом, как могло случиться, что Людовик, самый красивый мужчина во Франции, не говоря о том, что он король, мог увлечься такой бледной обезьяной, а теперь вдобавок так раздавлен ее смертью.

– Должно быть, у нее была очень сладкая «дырка».

– Она ослепила его своей некрасивостью, просто ослепила. Я слышала, что в Гвинее есть насекомое, которое так же поступает со своим самцом.

– Не стоит каркать… Как известно, моя мать и две мои сестры умерли в родах, не говоря уже о моей жене, – но все сложилось даже к лучшему.

– «Мохнатка» насекомого… вот что у нее было. Нам стоит поблагодарить Бога, что она скончалась.

Подобные разговоры ведутся в моем присутствии, я стараюсь не обращать на них внимания, как и они не обращают внимания на меня. Людовик предпочитает оставаться наедине со своим плохим настроением. Мы на целые недели уединялись в маленьком замке Сен-Леже, и министры во главе с Флёри ворчали, что король должен вернуться в Версаль, поскольку они нуждаются в его подписи и совете.

Король позволяет только узкому кругу друзей разделить с ним его скорбь, и дни проходят в молчании и молитвах. Его приходится уговаривать, даже чтобы отправиться на охоту. А вечерами он не играет в карты или нарды, а сидит, погрузившись в раздумья о смысле жизни и о смерти. Никогда еще не видела его в таком мрачном настроении, даже после смерти его маленького сына Филиппа, которого жестокая судьба забрала в тот же год, что и его малютку сестру. После смерти Полины отлили ее восковой бюст, и по вечерам Людовик приказывает доставать его и ставить на камин. И бюст наблюдает за нами невидящими восковыми глазами. Я ненавижу этот бюст. Мне хочется вспоминать Полину, но только не так.

В особенно мрачные ночи Людовик читает письма Полины, снова и снова. Кажется, их тысячи… мне они напомнили о тех горах писем, в которых она умоляла меня пригласить ее в Версаль. Они служат ему утешением длинными зимними вечерами. Мы все сидим в молчании, все с тяжелым сердцем и мрачными мыслями.

– Ах, Бижу, Бижу, – говорит он мне, медленно перелистывая бумаги, – вы для меня настоящее утешение. Такое утешение. Что бы я делал без вас?

Сердце мое тает, когда он называет меня моим старым прозвищем. Возможно ли, чтобы из отчаяния родилось счастье? Может ли человек одновременно быть на седьмом небе от счастья и в черных глубинах горя?

Я искренне скорблю из-за ужасной смерти Полины, но я наслаждаюсь вновь возникшей близостью с королем и получаю огромное утешение от того, что в такой скорбный час он нуждается во мне. Может быть, даже решиться вновь называть его «свет очей моих»? Как давно я уже не смела этого произносить!

– Наверное, письма стоит сжечь, Бижу? – спрашивает он, глядя на огонь.

– Нет, сир. Не стоит. Они наше самое ценное воспоминание.

– Но она умерла, ее больше нет. И назад не вернется, и скоро и я… все мы… все умрем, какой тогда смысл их хранить? – Людовик погружается в созерцание огня и свою печаль. – Когда я их читаю, мне становится грустно, но в то же время это приносит утешение. Как такое возможно?

– Умоляю вас, сир, не жгите. Прошу вас. Если они так печалят вас, отдайте мне, я буду их хранить, пока вы вновь не захотите перечитать. А пока не велите, ведь вы больше никогда не увидите этих писем.

Людовик качает головой. Он мысленно слишком далеко от этой комнаты.

– Она была хорошей женщиной. Доброй. Она была добра ко мне. А это означает, что она была добра, а не бесчувственна, как утверждают злые языки. Вы согласны, Бижу?

– Разумеется, согласна, мой дорогой.

Он аккуратно складывает письма назад в шкатулку. Закрывает ее на замок, а ключ швыряет в огонь. Я ахаю.

Он поворачивается к восковой голове Полины.

– Когда мне вновь захочется их прочесть, я велю Башелье отнести шкатулку к кузнецу. Все можно починить. Все, кроме смерти. Смерть – окончательна и бесповоротна.

Часто его печаль уступает место злости – иногда даже в течение одного вечера. Он уверяет, что ее отравили, поскольку врачи – а их было немало – заявили, что мать и младенец вне опасности. Один Ришелье решается с ним заговорить, когда он в таком настроении.

– Такое случается, сир. Моя дорогая кузина Анна-Мари Сюблиз, только-только вышедшая замуж за принца, родила здорового младенца и, будучи на вид в отменном здравии, через восемь дней после родов умерла.

– Восемь дней? Полина умерла через шесть. А в смерти Анны-Мари кого-то подозревали?

– Нет, сир, у нее во всем мире не было врагов.

– А у Полины… у нее были враги? Как думаете?

– У Полины не было врагов, – успокаивает короля Ришелье. Ему легко дается обман. Он очень красив, и, когда они с королем рядом, кажется, что перед вами близнецы – настолько они похожи и внешне, и привычками, хотя король немного выше ростом. – Были те, кто не настолько, как вы, сир, восхищались ею, но врагов у нее не было. «Враг» – очень сильное слово.

– Как и слово «ненависть», сир, – добавляю я, вспоминая слова Зелии: «Можно недолюбливать, но нельзя ненавидеть». – Ненавистников у нее не было, хотя многие наверняка ревновали.

– Кто именно ревновал? – требует ответа король.

Ришелье одаривает меня одним из своих загадочных взглядов, и мне кажется, что я вот-вот лишусь чувств. Потом он отвечает:

– Скорее всего, кто-то из дам, сир, поскольку невозможно устоять перед вашим обаянием, хотя ваш взор был устремлен на одну-единственную женщину. Например… например, мадам де Шаролэ.

Ришелье заходит слишком далеко, даже для близкого приятеля. Шаролэ не в фаворе у короля – Полина об этом позаботилась, но она никогда бы никого не стала травить. А ее сдержанная сестрица Клермон умерла незадолго до смерти Полины. Нет! Скорее уж виноват Флёри со своими интригами.

– Быть такого не может! – ревет король. – Но если ее отравили, я буду расценивать это как государственную измену, как будто они пытались отравить меня самого.

Мы послушно соглашаемся. На самом деле по-настоящему никто не боится. Король уже несколько месяцев говорит об отравлении, но вскрытие ничего не показало. Мы все понимаем, что королю нужен козел отпущения. В своей скорби ему нужно кого-то обвинить в том, что жизнь внезапно сделала ужасный, опасный поворот.

* * *

Шаролэ возвращается в Версаль, чтобы участвовать в новогодних развлечениях. Дают бал-маскарад в апартаментах маленькой принцессы, но на балу царит подавленная, меланхоличная атмосфера, без намека на веселье, которое обычно бывает на таких балах. И только там, где король не может видеть, раздается смех и царит веселье. Ко мне бочком подходит Шаролэ, отводит меня в сторонку.

– Король начинает скучать от всего этого траура, – говорит она и вздергивает одну из своих мышиных бровей, подведенных идеальным оттенком лавандового в тон бантам в волосах.

Признаться, было приятно, когда ее отослали из дворца. Я вспоминаю, как однажды Полина назвала ее «клоуном лавандового цвета», и улыбаюсь.

– Король Полину никогда не забудет.

– Может быть, и нет, но здесь так мрачно. – Шаролэ пожимает плечами. – Я понимаю, вас особенно тревожит, кто будет согревать ложе короля. Но на этот счет не стоит заблуждаться. Кому, как не вам, известно, как быстро ему становится скучно. – Она многозначительно смотрит на меня. Камень в мой огород. Я вспоминаю ее слова, сказанные давным-давно и ставшие ужасным пророчеством: «Как только люди узнают о вас с королем, он тут же заскучает».

Смотрю на Шаролэ и понимаю, что я ее ненавижу. Я жалею, что не могу отослать ее отсюда, как поступила Полина, – нет у меня такого влияния.

Я окидываю ее взглядом с головы до ног.

– Бедняжка. Банты сбоку… Так не носят с 39-го года. Они вышли из моды. Как будто им запретили появляться при дворе. – Злые слова, но они доставляют мне удовольствие. Еще какое!

Алый ротик Шаролэ открывается от удивления.

– А я вижу, призрак Полины жив-здоров, – кисло отвечает она и разворачивается на каблуках – само воплощение лавандового негодования. На прощание Шаролэ наносит последний удар: – Но от призраков так же легко избавиться, как и от остальной паутины.

Внезапно я осознаю, что мне не хватает Полины. Странно в этом признаваться, но отношения, которые сложились между нами, устраивали обеих своей нелепостью и явной греховностью. Мне так не хватает семейного тепла! Может быть, пригласить погостить Диану? Наверное, она ужасно скучает по Полине, да и сама Полина не раз говорила о том, что собирается пригласить сестру в Версаль.

Моя служанка Жакоб думает, что Диана поступит так же, как Полина, хотя я уже устала ей повторять, что Диана – милая глупышка. Мне очень не хватает сестринского утешения. Разве это плохо?

Глаза Жакоб исполнены решимости – волчица, защищающая свое дитя.

– Миледи, у меня такое чувство, что я одна ваш верный защитник.

– Не нужно меня защищать, Жакоб, – говорю я как можно суровее.

Жакоб не отвечает, но продолжает смотреть на меня холодным взглядом. Знаю, о чем она думает, но точно так же знаю, что она ошибается.

Да, мне кажется, что стоит пригласить Диану.

От Луизы де Майи
Версальский дворец
3 января 1742 года

Милая моя Диана!

С Новым годом тебя! Спасибо тебе (и Филиппин) за последнее письмо. Здесь все погружены в скорбь, король раздавлен, вокруг царит уныние. Мы делим боль пополам и вновь стали близки, как брат с сестрой. Его потребность во мне очень трогает, хотя физически мы не близки.

Я знаю, что Полина хотела, чтобы ты приехала в Версаль погостить, и мне кажется, что в память о ней я должна пригласить тебя. Здесь так одиноко – сколько лет я была счастлива в обществе Полины, а сейчас мне не хватает сестринской любви. Я была бы чрезвычайно счастлива, если бы ты приехала в гости. Конечно же, ты не можешь быть представлена ко двору, но, вероятно, ты могла бы поехать с нами в Сен-Леже или Рамбуйе, где этикет не так сурово соблюдается? Ты могла бы даже познакомиться с Его Величеством!

О нарядах не волнуйся, я сохранила для тебя много платьев Полины, и, когда приедешь, попросим портниху подогнать их по твоей фигуре. Я также приберегла зеленую парчовую шаль Полины, она уверяла, что шаль принадлежит тебе. Шаль очень красивая и наверняка понадобится тебе, поскольку в эту самую суровую из зим стоят очень холодные дни.

Люблю, скорблю,
Луиза
От Мари-Филиппин де Брайль
Дом мадам, вдовствующей герцогини де Ледигьер, Париж
8 января 1742 года

Мадам де Майи!

Миледи, примите мои заверения в нижайшем почтении.

Я пишу вам с тем, чтобы сообщить, что мадемуазель Диана получила ваше письмо с приглашением и занимается приготовлениями, чтобы нанести вам визит в середине следующего месяца. Она крайне взволнована.

Она невероятно обрадовалась тому, что вы помните о зеленой шали, и хотя ее горе от потери сестры не знает границ, она с радостью примет ее платья.

С нижайшим поклоном,
Филиппин де Брайль


Часть III
Триумф героя


Марианна

Париж
Январь 1742 года

Неожиданно жизнь снова стала интересной, и даже очень. Едва начался новый год, к нам приехал Эммануэль-Арман де Виньеро дю Плесси, герцог д’Аженуа. В последний раз я видела его на моей свадьбе шесть лет назад. Оказалось, что он куда красивее, чем мне помнилось. На нем был новейшего покроя камзол цвета спелой голубики, а волосы аккуратно заплетены на затылке в косицу. Роста он высокого, синие глаза смотрят решительно, а один зрачок похож на звездочку. Он поболтал со мною и Гортензией о всяких пустяках: о вине, о миндальных пирожных, выразил глубокое соболезнование в связи со смертью Полины и ЖБ, а затем вспомнил о нескольких пикантных похождениях в те времена, когда они с моим мужем вместе служили в полку. После этого гость откровенно поинтересовался, нельзя ли переговорить со мною с глазу на глаз. Я очень удивилась, но предположила, что он хочет сказать мне нечто, не предназначенное для чужих ушей, быть может, о той таинственной Флёретте, которую вспоминал мой супруг в горячке. Я взглянула на Гортензию, и она ответила мне таким взглядом, будто герцог попросил разрешения овладеть мною прямо здесь и сейчас.

Я считаю, что, будучи вдовой, вполне могу позаботиться о своей репутации, поэтому сказала сестре, что все будет в полном порядке. Тетушка на этой неделе уехала в Версаль, так что мы дома остались одни. Разумеется, по всему дому и саду слоняются дюжина лакеев и два десятка прочих слуг, а в часовне стучат молотками нанятые работники, но нам не хватает достойной компаньонки. Гортензия удалилась, нехотя делая каждый шажок, а герцог пересел из кресла на диван, поближе ко мне. Взял меня за обе руки и, не успела я напомнить ему, что у дверей стоят два лакея, задал мне совершенно невероятный вопрос:

– Скажите, верите ли вы в любовь с первого взгляда? Любовь, похожую на coup de foudre – удар молнии, – когда сердце проваливается куда-то вниз в то самое мгновение, когда стрела Купидона пробивает стальные доспехи самых твердых сердец?

Боже правый, да он настоящий поэт! Какая прелесть!

– Нет, месье, я в это не верю…

– И я вот тоже не верил. Пока не увидел вас на свадьбе. На вас было розовое платье и серебристая фата. О, дивное видение, воплощенная Венера – и здесь меня поразила молния. Coup de foudre! Отчего бы это? Меня захватило всего целиком. Не только ваш наряд, вы вся завладели моим сердцем.

Я овдовела уж больше года назад. Когда-то он сказал, что явится через год и один день, однако полк его стоял в Силезии, и лишь неделю назад он смог вернуться. А сегодня решил не упустить возможность и признаться в своих нежных чувствах. Я смотрела на него во все глаза. Наверное, никогда в жизни я не вела еще такую поразительную беседу. Никогда в жизни.

Герцог Аженуа встал и зашагал по комнате. Его признание потрясло меня, но в душе я была весьма польщена. Он очень красивый мужчина. Сильный, великолепно сложенный. А какие глаза! Полная противоположность ЖБ, чей образ меркнет перед моим мысленным взором с каждым уходящим месяцем.

Я о нем почти ничего не знаю, кроме того, что он приходится племянником герцогу де Ришелье, а следовательно, состоит в каком-то отдаленном родстве и со мной. А кто же не состоит в отдаленном родстве? На мгновение мелькнула мысль: не говорил ли ему обо мне дядюшка? От великого герцога я не имела никаких вестей после того, как минувшим летом он прислал мне книгу в подарок.

Я смотрю во все глаза на Аженуа и чувствую, что он не может оказаться ни слабохарактерным человеком, ни мелочным. Его признание очень лестно, оно заставляет сердце биться быстрее… Быть может, и в мое сердце вонзилась стрела Купидона?

Аженуа снова садится и снова решительно берет обе мои руки в свои. Это он проделывал множество раз – зря, что ли, повсюду только и говорят, какой он мастер соблазнять женщин? Объявляет мне, что должен теперь уйти, однако умоляет меня о позволении прийти завтра.

Лакей провожает гостя, а я остаюсь наедине со своими мыслями в сумрачной гостиной – яркому свету дня путь сюда закрыт тяжелыми бархатными занавесями и густыми рядами тисовых деревьев. Тетушка уже много лет перестраивала дом в новомодном стиле, но пока сумела лишь несколько обновить комнаты первого этажа. Здесь же, наверху, все осталось так, как в минувшем столетии. А может, и в позапрошлом.

Я обдумываю то, что сказал Аженуа. Такой красивый мужчина – одни глаза чего стоят! – сказал, что любит меня. Любит уже давно. Я пытаюсь отыскать за этими словами какие-нибудь скрытые расчеты и ничего не нахожу. Никогда не слышала, чтобы о нем злословили. В наши дни сплетни о мужчинах расходятся быстрее, чем сплетни о женщинах, так что о развратниках знает каждый. К таким он не относится, в этом я уверена, а ЖБ однажды (я хорошо помню!) говорил, что он – серьезный молодой человек. Что-то подсказывает мне, что Аженуа говорил со мною искренне. Я снова вижу перед собой его огромные синие глаза, высокие скулы, ощущаю его огрубевшую кожу, когда он берет мои руки в свои, вижу, как взлетают вверх его брови всякий раз, когда он хочет подчеркнуть то или иное слово. А он сказал, что любит меня.

Когда колеса его кареты простучали по вымощенному булыжником двору, в комнату входит Гортензия.

– И что же?

Мне хочется остаться наедине с воспоминаниями о только что происшедшем, рассмотреть их со всех сторон, насладиться ими, а потом снова бережно завернуть и оставить на будущее. Поэтому я машу рукой, словно отметая Аженуа и нашу с ним беседу.

– Сугубо личные воспоминания о ЖБ, – говорю я.

Гортензия прищурилась. Она превратилась в маленькую тетушку Мазарини – обе они провинциалки, даром что живут в Париже. Они погребли себя в этом доме, выработали одинаковые привычки, занимаются одними и теми же повседневными делами и предполагают, что я стану такой же, как они.

Я же хочу совсем другого.

Назавтра Аженуа приехал снова, и на следующий день тоже, и так – всю неделю до понедельника, пока не вернулась тетушка, исполнив свои обязанности при королевском дворе. Мы часами беседовали в гостиной, порой он брал мои руки в свои. Я чувствовала, что начинаю скучать по нему, даже раньше, чем он успевал уйти, а потом с нетерпением ждала его нового приезда. Никогда раньше не думала, что способна влюбиться, а вот теперь, кажется, это случилось. И всего за одну неделю. Ну, не удивительна ли жизнь? Мне припомнилось то отчаяние, с каким я покидала Турнель, – и показалось, будто я вспоминаю чью-то чужую жизнь.

Он познакомил меня с поэзией Луизы Лабе,[18] читал наизусть ее стихи.

О тщетные надежды и желанья!
О вздохи, слезы, вечная тоска!
Из глаз моих бегут ручьи, река,
Блестя, рождается от их слиянья.
О боль, суровость, мука ожиданья!
Взгляд милосердный звезд издалека.
Страсть первая, ты, что острей клинка,
Умножишь ли еще мои страданья?[19]

Впервые за долгое время меня перестали влечь к себе книги. Собрание из десяти романов Артамена, привезенное из библиотеки в Турнеле, пылится на полках в моей комнате. А я предпочитаю лежать и грезить, читать и перечитывать его письма, полные романтических сонетов:

…Пускай решает кто-нибудь другой,
Ведь я люблю, и суд пристрастен мой.
Один ответ подсказывает чувство:
Каких щедрот природа ни яви
И как ни совершенствуй их искусство,
Не увеличить им моей любви.[20]

Время от времени я ускользаю из комнаты и брожу по берегу Сены наедине со своими мыслями, набросив плащ и скрыв лицо под маской для защиты и от солнца, и от случайных встречных. Голова заполнена грезами о новом претенденте на мою руку. Увы, претендентом он и останется: он уже женат.

К четвертому приезду Аженуа Гортензия уже что-то почувствовала и цедит мне с глубоким осуждением:

– Что ты собираешься сказать тетушке?

Мы обедаем в столовой, за нами наблюдает лакей, а со шпалер на стене – пять нимф, которые лакомятся виноградом.

– Скажу, что у меня появился поклонник, – отвечаю я, сосредоточившись на тарелке с гороховым супом.

Горох мне совсем не нравится, но его вполне можно есть, когда он растерт до неузнаваемости да еще как следует сдобрен горчицей и черным перцем. Чувствую за собой вину: я ведь так и не написала Гарнье, хотя обещала.

– Иметь поклонника – не преступление. У меня они и раньше были.

Ухаживания Субиза были в высшей степени благопристойны, никакой романтики. Он приезжал только тогда, когда тетушка была дома, и я порой даже забывала, что являюсь вроде бы объектом его воздыханий.

– Аженуа – племянник герцога де Ришелье, – неодобрительно заметила Гортензия, – самого отпетого развратника во всей Франции.

– Всего-то? – Эта беседа как бы репетиция, прелюдия к тому разговору, который неизбежно состоится с тетушкой, когда она узнает о том, что происходит. – Ришелье ему только дядя, не брат же близнец.

– А ты всего год вдовеешь.

– Больше года.

– Он женат, Марианна. Тетушка примирилась с Субизом, но тот ухаживал за тобой всерьез. А сейчас – как это понимать?

Я отложила в сторону суповую ложку.

– Что ж, ты хочешь, чтобы я отгородилась от света в этом доме и тосковала по покойному супругу, как ты заперлась и тоскуешь по супругу живому? Этого тебе хочется?

Гортензия пытается сжать губы, чтобы выразить неудовольствие, но они слегка подрагивают.

– Я всего лишь забочусь о твоей репутации.

– Вовсе нет.

Разговор прерывается, потом я перехожу в наступление.

– Никому не запрещено принимать гостей, – резко говорю я. – И лучше всего, если гость молод и красив и родился не в прошлом столетии. В этом нет преступления. Если он обожает меня, я этому рада. Я тоже обожаю его. И ничего больше.

Лакей уносит суп и расставляет на столе тарелки с главным блюдом. Мы берем себе рыбу, и я с удовольствием начинаю есть. Твердо решаю, что эта беседа не выведет меня из равновесия.

Аженуа появился в моей жизни, словно лучик солнца, которому удалось пробиться сквозь строй тисов и толстые занавеси, чтобы согреть меня.

– Меня его общество весьма развлекает, – прерываю я молчание.

Гортензия молча смотрит в свою тарелку, но не ест. Отчего сестра так огорчена? Я ведь сказала чистую правду: она вечно тоскует по своему мужу, который постоянно отсутствует со своим полком.

– Прости меня, – ласково говорю я. – Нет ничего дурного или постыдного в том, чтобы грустить о своем супруге. Замечательно, что ты так поступаешь.

В тарелку Гортензии скатывается слеза и смешивается там с соусом. Я пытаюсь пошутить:

– Думаю, что рыба и без того уже достаточно соленая. – Гортензия не отвечает. Но у меня есть в запасе еще кое-что, от чего ей станет легче. – Кроме того, он не станет раздражать тетушку и меня, да и тебя, если на то пошло.

Гортензия поднимает на меня глаза. Даже когда она плачет, лицо у нее не краснеет. От слез ее глаза кажутся больше, становятся похожи на стеклянные, как у рыбы, а от грусти они сияют.

– В следующем месяце он отправляется в Лангедок.[21]

Боюсь, лето предстоит долгое и засушливое.

Удивительно, но тетушка отнеслась ко всему не так уж строго. С Аженуа она знакома лично – он женат на одной из ее внучек – и не связывает его так прямо с его распутным дядей. С Аженуа она в добрых отношениях. Да с ним, кажется, все поддерживают только добрые отношения. Сколь невероятным это ни покажется, он – само совершенство, вот и тетушка объявляет, что он желанный гость всегда, когда решит нас навестить. Само собой разумеется, что дальше «навестить» дело не пойдет. К моему великому облегчению, она не требует, чтобы я показала ей письма.

– Семья – это еще не все, хотя я частенько утверждаю обратное. Если бы было иначе, ты стала бы такой же скучной и мрачной, как твои сестры и папенька. А вместо этого тебя все знают как молодую и добродетельную маркизу, преданно скорбящую по умершему супругу. – Она бросает на меня красноречивый взгляд. – Постарайся, чтобы твоя репутация такой и осталась, по крайней мере до той поры, когда ты снова выйдешь замуж, а я перестану отвечать за тебя.

– Конечно, тетушка, – послушно говорю я, чему научилась за долгие годы. Внутри у меня все пылает. Я давно уже не ребенок, однако же именно я оказалась в ловушке.

* * *

– Только недолгий гостевой визит, помни об этом, – произнес Ришелье. Он широким шагом проходит в приемную и небрежным жестом набрасывает свой плащ на статую Гестии,[22] закрывая ей лицо. – А мне нужно побывать на одной стройке.

Я прячу улыбку. Весь Париж гудит по поводу нового скандала: он купил дом по соседству с домом, который принадлежит мужу его любовницы, а затем велел соорудить потайной ход через каминные трубы.

– Дорогая моя мадам де ля Турнель, так приятно снова повидаться с вами. Надеюсь, что вам понравилась та книга, которую я послал.

К чести своей должна сказать, что при этом я не покраснела, но ответила ему холодным взглядом.

– Что ж, – говорит он, помолчав. – Мне просто необходимо было нанести визит даме, которая так захватила моего племянника. Мои люди доносят, что он сохнет, буквально сохнет по вам. Даже отказывается отправляться со своим полком в Лангедок.

В душе я улыбаюсь. Я тоже возражаю против этого. Герцогу же я говорю:

– Герцог д’Аженуа был близким другом моего мужа. И женат он на моей родственнице.

– М-м-м-м… – Ришелье смотрит на меня без всякого интереса и не пытается поддержать разговор.

Ну, я не из тех, кому требуется заполнить пустоту нервным разговором. Я тоже молчу и смотрю на него. Понимаю, что он приехал не без причины, только вот пока не знаю, в чем она состоит.

– Откровенно говоря, я удивлен. Так, немного. Да, он красавчик, но мне казалось, что вам захочется иметь человека более… солидного. – Я невольно восхищаюсь тем, как за изысканностью его выражений умело маскируется непристойный смысл этих слов. – Аженуа женат, дорогая госпожа моя, – продолжает Ришелье.

Я не удостаиваю его ответом: ситуация понятна нам обоим.

– Задумывались ли вы над тем… – он останавливается, и я догадываюсь, что за этим последует нечто важное, – чтобы бывать при дворе? Доставить утешение вашей милой сестре Луизе в час ее горестей? Помочь ей в… делах?

– Об этом я не думала, – говорю я чистую правду, хотя смерть Полины и устранила имевшееся препятствие.

Для себя я решила, что если снова выйду замуж, то подыщу мужа с положением при дворе. Там, где будет и Аженуа. Супруг-провинциал мне больше не нужен.

Ришелье смотрит на меня долгим, как церковная проповедь, взглядом. От него исходит удивительная энергия, и я вдруг догадываюсь, что он хочет всем этим сказать. В свете больше всего судачат именно об этом: кто станет следующей фавориткой короля? Теперь, когда умерла Полина, никто, кажется, не верит, что он удовлетворится только Луизой.

– Ну, это все равно. Мы должны чаще видеть вас при дворе, – заключает Ришелье, не сомневаясь, что его вопрос был понят вполне. – Приезжайте на празднества перед Великим постом. Думаю, мне удастся уговорить вашу тетушку. С тех пор как я бросил ей эту кость, она готова служить мне верой и правдой, – добавляет он заговорщическим шепотом, и я не могу сдержать усмешку.

Хотя с ним приходится быть настороже, я остро чувствую родственную душу за всей изысканной мишурой наряда. Это умный человек, который умеет смотреть на мир и видеть многое. Он снимает плащ с головы Гестии и откланивается.

Я же раздумываю над тем, что сказал Ришелье. Кажется, я поняла его правильно, однако… Три сестры? Если так случится, то сплетни не утихнут до следующего столетия. Предложение само по себе интригующее, и мне, конечно, очень лестно, что он вспомнил обо мне, – у него ведь, вне всякого сомнения, было из кого выбирать. Но не это меня интересует по-настоящему. Я люблю Аженуа.


Диана

Париж
Январь 1742 года

Луиза обнимает меня. Она, как всегда, цветет, но что-то ее очень тревожит. Я даю ей обещание, что не поступлю с ней так, как Полина. Слова вылетают раньше, чем я успеваю прикусить язык. В глазах Луизы волнами плещется горе, она отворачивается, чтобы успокоиться.

– Прости меня, Луиза! Мне следовало молчать как рыба! – Луиза смущенно смотрит на меня. – Рыбы вообще не издают никаких звуков, они самые молчаливые из всех тварей Божьих. Ну, если не считать всплесков в воде, но говорить же они не умеют, только производят шум. Совсем как я! Ах, извини, пожалуйста. Полину я любила больше всех на свете, но никогда бы не сделала того, что она.

– Конечно, ты бы не сделала, – очень тихо говорит Луиза после паузы.

– Никогда в жизни. И я так нелепо выразилась, я не это хотела сказать. Только то, что тебя я буду любить всегда. Нет, Полина тебя тоже любила, я уверена, что это так, но по-своему. Точно любила…

У меня в ушах все время звенят наставления мадам Ледиг, но вот пользы от этого никакой: не получается у меня сперва подумать, а потом уж сказать. Чтобы заставить себя молчать, я крепко-крепко обнимаю Луизу, насколько сил хватает.

* * *

Теперь я понимаю, отчего Полина всегда говорила, что жизнь у нее началась только тогда, когда она попала в Версаль. Как здесь чудесно! За последние несколько недель я смеялась больше, чем за все предыдущие годы, проведенные у монахинь и в пансионе мадам Ледиг. Ничего не могу поделать с собой – хихикаю все время, хотя все здесь ходят такие серьезные и молятся госпоже Благопристойности, как будто она – сама Дева Мария.

Придворные – это разодетые куклы с изысканными нарядами и множеством побрякушек. Я все еще ношу траур по любимой сестре Полине, но присматриваюсь к дамам, которые окружают меня с утра до вечера, – жду того дня, когда разбогатею и смогу наряжаться, как они. Дамы здесь носят воздушные шелка и газ – легкий, как крылышки у ангелов; их юбки расшиты цветами или геральдическими символами. Я обратила внимание на новомодные платья с рисунком на индийский лад, с ветками ивы или сценками из жизни китайцев, а также с розами, которые в нынешнем году стали страстью. Повсюду, куда ни посмотри, только розы и розы. Луиза указывает мне на герцогиню д’Антен, знаменитую роскошью своих нарядов, и мадам де Монбазон, которая в свое время носила блузу, сделанную целиком из змеиной кожи! Я встретила здесь свою единоутробную сестру Генриетту, дочь моей матери и герцога Бурбонского. Теперь она маркиза де ла Гиш, у нее есть собачка с расплющенной мордочкой – она понимает, кажется, только китайский язык. Генриетта носит ее повсюду в корзинке, раскрашенной под цвет ее платья.

Меня представили уйме важных придворных, но они, похоже, не желают видеть меня в упор. Луиза говорит, чтобы я не обижалась на это: в Версале люди не понимают, что значит быть добрыми. Стоит пройти через золоченые ворота дворца в увешанные зеркалами передние, и с людьми что-то такое происходит.

Манеры у каждого здесь безукоризненные, но никто не говорит прямо о том, что думает. Слова у них красивые и скользкие, как угри. Придворные умеют играть словами, придавая им двойной, а подчас даже тройной смысл. Комплименты не звучат как похвала, но считаются таковой. Смысл зависит не от того, что сказано, а кем сказано и по какому поводу. И все очень стараются сказать другому неприятную правду. У меня голова идет кругом. Меня сравнивают с Полиной, слова при этом прямо шелковые, но смысл в них вкладывают далеко не лестный.

– Волосы у вас такие непослушные, точно как у вашей сестры.

– Ваша сестра любила поесть, точь-в-точь как вы. Наверное, вам это нравится даже больше.

– Голосок у вас резковатый, прямо как у Полины. Как это очаровательно – снова слышать ее громкий голос.

Причем все это говорится с исключительным изяществом, каждое слово будто пришито к месту искуснейшим портным. А когда они шепчутся, мне как назло хочется говорить еще громче, уж и не знаю почему.

Кухня здесь просто сказочная. Луизе в комнату каждый день, ближе к вечеру, приносят пирожные в дар от графини Тулузской, независимо от того, в Версале графиня или нет. Каждый день! Обычно подают пироги и тартинки,[23] иной раз – меренги,[24] каких я никогда не пробовала, сдобренные вишнями и абрикосами, а однажды приносили даже кофе! Королева тоже любит вкусно поесть, и Луиза иногда ухитряется принести мне на пробу что-нибудь с ее стола: галеты с утиным жиром, украшенные вишенкой, изысканные артишоки, ломтики молодой баранины, посыпанные розмарином.

Королю меня пока еще не представили. Иногда я стою в толпе, если он обедает на публике – один или с королевой. Однажды я видела его с дофином, серьезным мальчиком лет двенадцати, и его старшей сестрой, мадам Генриеттой, которая слишком молода еще, чтобы так сильно нарумянивать щеки. Я, как и все остальные, глазела на короля из-за ограждения – оно сделано из бархатных полос, – а охраняют его стражи с оловянными глазами. Для короля играют в некотором отдалении шесть скрипачей. Я пыталась пробиться сквозь толпу, чтобы разглядеть получше. Один раз мне повезло, и я видела, как король очищает яйцо: вся Франция восхищается изяществом его движений.

Когда он умело снял верхушку яйца, кто-то в толпе, с непокрытой головой и взятой напрокат шпагой, выкрикнул приветствие, которое прокатилось по толпе, вызвав немало смеха.

– Чернь! – возмущенно отозвалась Жакоб, назначенная мне в сопровождающие, и потянула меня прочь. – Парижские простолюдины, не обученные манерам и приехавшие на один день. А вы проводите среди них слишком много времени.

Всякий раз, когда Луиза уходит прислуживать королеве, Жакоб выводит меня из комнаты и мы прогуливаемся туда-сюда по анфиладам парадных залов. Она говорит, что я слишком толстая, мне нужно побольше двигаться. Луиза с нею соглашается и велит мне слушаться эту Жакоб, потому что та – очень умная и добрая и напоминает Луизе ее любимую воспитательницу Зелию. Вот мы и прогуливаемся по бесконечным залам со скользкими паркетными полами, а вокруг нас – сплошь статуи и диковинные растения, а также стоящие на каждом углу служители, словно нарочно устроенные препятствия.

Если погода не очень холодная, мы гуляем по великолепным паркам и даже заглядываем в зверинец, где держат зебр, обезьянок и миниатюрную лань с прекрасными бархатистыми глазами – ее привезли из Африки и росту в ней не больше фута. Там еще множество маленьких зверушек, похожих на кошек. Есть в зверинце и птицы – сотни птиц всевозможных расцветок, будто в раю. Все они подарены правителями далеких заморских стран. Словно ожил Ноев ковчег, знакомый с детства.

Жакоб выросла в деревне, она не находит ничего интересного в больших кошках с огромными ушами или в полосатых лошадях. Она говорит, что не любит животных. Когда-то в детстве ее укусил за ногу козел, и теперь она может ходить только в специальной обуви.

На холоде животным неуютно. Они жмутся друг к дружке, а крошечная лань с кроткими глазами печально смотрит на меня. Я понимаю, что ей хотелось бы оказаться где-то далеко-далеко, подальше от этой вонючей клетки и сырой зимы. Говорят, в Африке никогда не бывает снега. И холодов тоже не бывает.

Потом меня пригласили погостить в Сен-Леже. Луиза сказала, что это большая честь, предоставляемая избранным. Мне, конечно, хочется быть представленной королю, но в Сен-Леже царят уныние и скука. Признаться, в Версале мне нравится больше. А здесь в столовой, на камине, стоит ужасный восковой бюстик Полины. Совсем на нее не похож, и всякий раз, когда я его вижу, у меня слезы наворачиваются на глаза.

Несмотря на холод, мужчины целые дни проводят на охоте, а дамы сплетничают и часами заняты своими туалетами. Из Парижа приезжает мастер по румянам и притираниям; он служит мадемуазель де Шаролэ, но сейчас удостаивает своим вниманием нас всех. При нем десятки разнообразных баночек и пузырьков с пудрой разных видов, кремами, румянами. Он демонстрирует их нам с таким видом, словно дает посмотреть на величайшие сокровища мира. Нам позволено пробовать все по своему желанию, и вот я нашла для себя особые румяна апельсинового оттенка. Мне кажется, что они очень красивы, хотя мадемуазель Шаролэ дает понять, что с этими румянами я становлюсь похожей на морковку. Кажется, эта мадемуазель не очень мне нравится.

Месье Бюиссон уделяет толику времени каждой даме. Он начисто стирает с ее лица пудру и румяна, а потом наносит все заново, но уже в своем стиле. Губы герцогини д’Антен он покрывает какой-то жуткой помадой пунцового цвета, а затем наносит тончайший слой пчелиного воска, чтобы помада оставалась гладкой. Луизе он советует пудру нежно-розового оттенка – в теперешнее время лицо ее что-то посерело.

– А вам, мадемуазель… – Он берет меня за подбородок и поворачивает лицо так, чтобы на него падал свет из окна. – А вам… да… конечно. Разумеется, не этот апельсиновый цвет на ваших щечках, его надо сразу же смыть.

– Дайте ей что придется, – растягивая каждое слово, говорит Шаролэ. – Разницы все равно не будет.

Бюиссон повязывает мне на шею салфетку и мягкими движениями наносит на щеки толстый слой белой пудры, которая слегка пахнет картофелем. Я проголодалась, мне не хватает привычных версальских булочек и пирожных, а здесь кухарки не очень-то гостеприимны. Когда мне хочется перекусить между застольями, приходится поневоле дожидаться ужина. Правда, блюда, которые подают на ужин, просто великолепны. Вчера нам подавали очень вкусного жареного лебедя, фаршированного луком и яблоками, и маленьких черепашек, запеченных в панцирях и политых сырным соусом.

– Придется ограничиться этим, – грустно говорит Бюиссон, поглаживая мое лицо кисточкой из самой нежной шерсти, она даже мягче кошачьей. Я гляжу на себя в зеркало, вижу накрашенную белилами дурочку и хихикаю.

– Прекрати смеяться над искусством, – с неприязнью бросает мне Шаролэ. Я не выдерживаю и снова хихикаю.

Нынче вечером за ужином король выглядит усталым, да ведь он целый день был на охоте. Мне нравится находиться так близко к нему. Когда он не смотрит в мою сторону, я могу внимательно разглядывать его. Он очень красив: шелковистые каштановые волосы вьются, лицо доброе. Если он к кому-нибудь обращается, то не смотрит в глаза. Наверное, ему не хочется пристально смотреть на человека, когда так много глаз устремлено на него самого.

Вот трапеза и окончена. Нам подавали пирог с мелко нарубленной нежной бараниной, сдобренной цикорием, целые горы угрей, купавшихся в сливках, и всевозможные овощи, густо покрытые сливочным маслом. Король был одет весьма изысканно: светло-голубой камзол с серебряным позументом и крупными жемчужными пуговицами. Он даже превосходит изяществом самого Ришелье, который облачен в вишневого цвета камзол (герцог утверждает, что он прямо из Венеции), частично сотканный из натуральной паутины. Король вертит одну из пуговиц, задумчиво глядя на восковую головку Полины. Пуговица отрывается от камзола, и в тот же миг подлетает быстрый как молния лакей с новым камзолом. Дамы отворачиваются, пока король переодевается. Прежний камзол выносят из залы, словно бы он себя опозорил. Интересно, куда его отправят отбывать наказание?

Король со вздохом оглядывает пуговицы на новом камзоле – на этот раз золотые квадратики – и задумчиво тянет их в стороны. Ришелье вертит свою пуговицу, сочувствуя Его Величеству, а все остальные с тревогой смотрят на короля. Этот король тоже подобен солнцу:[25] когда сияет он, сияют и все остальные. Когда его чело омрачают тучи, тогда и мы все мрачнеем и грустим.

– Отчего бы не поиграть в карты? – спрашиваю я в тишине. – Или в шарады?

– Ах, нет, в Сен-Леже мы привыкли проводить время в тишине и покое, – быстро останавливает меня Луиза и кивает на бюстик Полины.

Как же мне противна эта жуткая карикатура! Не такой мне хочется вспоминать Полину. Да и кому бы захотелось видеть ее такой?

– Но ведь Полина обожала всякие игры. Ей бы не понравилось, что мы сидим, будто булки в печи, и ждём, пока вдоволь зажаримся! – Я засмеялась, представив себе, как восковая голова мигом расплавилась бы в печи.

Все растерянно и осуждающе замолкают, а Луиза обнимает за плечи короля, как бы защищая его от моей неуместной реплики.

– Полине хотелось бы, чтобы мы играли, – повторяю я, обводя взглядом застывших на мгновение придворных. Все стараются, чтобы их лица ничего не выражали, пока не станет ясно, какое выражение им приличествует. Точно коты и кошки, которые настороженно ожидают, когда хозяин их побалует.

– Полине так хотелось бы, – задумчиво повторяет мои слова король, потом хлопает в ладоши, довольный. – Да ведь это правда, так и есть! Ну-ка, давайте во что-нибудь сыграем и тем самым почтим память нашей возлюбленной сестры.

Остальные тоже начинают аплодировать и заверяют, что будут счастливы почтить память милейшей Полины таким способом.

Ришелье подает знак лакею принести кости, приносят столик для азара.[26] Мне дают вазочку с сушеными вишнями для ставок, и мы до полуночи сидим за столом, шутим, смеемся, пьем шампанское. К концу долгого вечера живот у меня так полон, что готов вот-вот лопнуть. К слову, король выиграл больше всех.

– Вот видите! – с ликованием восклицаю я и обращаюсь к Его Величеству не как к государю, а как к человеку, который нуждается в том, чтобы его подбодрили. Терпеть не могу, когда кто-то грустит. – Полина ниспослала вам удачу! Это знак свыше.

Король доволен, хотя уже немного под хмельком. Он допивает свой бокал шампанского и швыряет его в камин. Бокал разлетается на мелкие осколки. Король подходит ко мне, крепко обнимает и называет своею сестрою. Еще никогда я не была так близко к мужчине. От меня пахнет мускусом и пудрой, а на спине я ощущаю мужские руки.

Король отстраняется.

– Полина нас благословила, – произносит он. – Действительно, замечательная мысль… Вы напоминаете мне ее. Немножко. – Печально улыбается мне, и я как-то странно себя чувствую.

К нему быстро подходит Луиза и разъединяет нас. Чары развеялись.

Король поворачивается к гостям и хлопает в ладоши:

– Итак, всем спать.

Он поднимает руку, подзывая Ришелье и лакея. Когда они покидают залу, ко мне подходит Шаролэ.

– Вы сделали доброе дело для короля, – говорит она и поглаживает меня по руке, словно я комнатная собачка.

– Можно еще почесать меня за ухом, – хихикаю я. От шампанского и королевских объятий голова моя идет кругом. Шаролэ отдергивает руку, будто обожглась. Остальные посмеиваются, а кто-то тихонько лает.

Перед сном Луиза крепко обнимает меня, и я понимаю, что она очень довольна.

– Спасибо, сестренка, спасибо. Сегодня ты сотворила для него немалое чудо.

От Луизы де Майи
Версальский дворец
30 января 1742 года

Милая моя Гортензия!

Привет тебе! Погоды здесь стоят чудесные, все пребывают в добром настроении благодаря такой приятной и неожиданной оттепели. Разумеется, мы все продолжаем скорбеть, а король не желает расставаться со своей грустью. Когда ему трудно, он становится подобен ребенку, поэтому сейчас я служу ему матерью. Мне приятна эта роль (и ты меня поймешь). Знаю, что мне не следовало бы быть такой счастливой, но он так нуждается во мне, нуждается, как сын в матери, и это чудесно, это приносит мне великую радость. О, как я счастлива и какие надежды питаю на будущее!

Как тебе ведомо, Диана гостила здесь на прошлой неделе, недолго. Меня она очень подбодрила, хотя королю, боюсь, она невольно причинила боль, потому что так сильно походит на нашу любимую покойную сестру. Он и сказал об этом сходстве, но ты же знаешь Диану – она ничего не поняла и решила, что это комплимент! Впрочем, она вела себя с большой живостью и однажды даже заставила короля рассмеяться.

Искренне надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии. С нетерпением жду, когда мы снова свидимся. Быть может, это произойдет при дворе? Приезд Дианы был для меня большим удовольствием, и я хочу направить приглашение и тебе, если позволит твой супруг. И, разумеется, мы не должны забывать Марианну в ее горе. На следующей неделе будет большой бал по случаю начала Великого поста. Быть может, ты приедешь на праздник?

Я вкладываю в письмо букетик гиацинтов из оранжереи. Они так напоминают мне о приближении весны! Какая это замечательная пора года!

Нежно тебя целую,

Луиза


Марианна

Париж
Зима и весна 1742 года

При дворе существует традиция – перед началом Великого поста устраивают маскарад. Аженуа настаивает, что мы должны там присутствовать (он скоро отбывает со своим полком), и даже способен уговорить тетушку поехать с нами. (О тетушке Аженуа рассказал мне поразительные вещи: очевидно, она не такая скромница, какой хочет всем казаться. Я теперь с большим интересом думаю о старом маркизе де Мениле, который частенько хаживал в наш дом.)

Так что мы все собираемся на бал: тетушка, Гортензия с Флавакуром и я. Я буду изображать Пряности Мира,[27] а Гортензия нарядится святой Агнессой – в длинный белый балахон, который окутает ее фигуру наподобие римской тоги. Тетушка маскарадного наряда себе не готовит. Говорит, что будет одета компаньонкой. Мне хочется спросить у нее, как будет одет маркиз де Мениль – Мужским Воплощением Добродетели? – но я пока помалкиваю.

Аженуа не приходится беспокоиться о маскарадном наряде: он будет находиться в свите Его Величества, а они все в нынешнем году оденутся Летучими Мышами. Аженуа очень доволен. Шутит, что с ним пожелают танцевать все дамы, – вдруг под этим костюмом скрывается сам король? Особенно в этом году, когда летучие мыши, говорят, такие голодные. Жаждут фруктов и иных деликатесов. Аженуа утверждает, что дамы, вне всякого сомнения, будут стаями слетаться на мышей. Поговаривают, что многие нарядятся персиками, до которых мышки, как известно, великие охотницы. После таких слов он кланяется и просит прощения – ведь моя сестра умерла совсем недавно.

– Ничего страшного, – отвечаю я. – Вы же знаете, как я к ней относилась. Или как не относилась.

– Но все же она была вашей сестрой.

Бедняжка Полина. И все-таки я рада, что ее нет поблизости. Наверное, я бы и не подумала ехать в Версаль, будь она все еще там.

Аженуа возлагает на бал свои надежды. Он скоро отправляется в Лангедок и потому ухаживает за мной с особенным пылом. Хотя мое чувство к нему стало еще крепче, мы не продвинулись дальше поцелуев в библиотеке, коим посвящаем многие часы. Я не желаю быстренько покрутиться в стогу сена, как говорят в деревне. А как нам устроиться? Перегнуться над диваном или прислониться к книжной полке в библиотеке – под взглядами статуй, которые сторожат вход? У меня эта мысль вызывает дрожь. Нет уж. Однако Аженуа намекал, что в Версале у него имеются тайные апартаменты, куда можно пробраться черным ходом, так что никто и не заметит, как мы ускользнули с бала.

– Даже самый потайной выход не заменит меня в моей постели, – возражаю я на это. – Тетушка привыкла пересчитывать всех по головам.

– А нам необязательно ждать до самого конца бала, – страстно говорит Аженуа.

Я всматриваюсь в его синие глаза и думаю, как это будет приятно – провести с ним ночь. Обнаженной. И никого больше рядом, даже призрака ЖБ или образа жены Аженуа, которые могли бы испортить все удовольствие.

* * *

– От тебя замечательно пахнет, – заявляет Гортензия. – Как от пирога из сказок.

На мне простое белое платье с пояском из зеленого атласа. Его кармашки наполнены тмином, кориандром, мятой и прочими пряностями. Служанки сделали ленточки с гвоздикой и мускатными орешками и оплели ими платье. Тетушкин парикмахер заботится о наших прическах, а я припасла немного ягод можжевельника и лавровых листиков – пусть он вплетет их в мои локоны. Повар этому не рад. Он требует вернуть все эти ценности к завтрашнему дню, да еще без запаха пота.

– Простите, мадам, я хотел сказать – испарины. Без запаха испарины.

Гортензия поворачивается туда-сюда в своей тоге, наслаждается ощущением легкости. Эту римлянку ничем не нагружать!

Она очень оживлена, что бывает с ней редко. Нынче утром сестра призналась мне: кажется, она снова беременна.

– Я сознаю, что этот наряд неприличен, однако римляне, думается мне, были людьми умными. Как раз такую одежду и следует носить в жаркую погоду.

– Ты выглядишь голой в этом наряде, – говорю я ей, пока парикмахер вплетает в мои локоны душистую кожуру. – Такое впечатление, что ты надела ночную сорочку.

– И вовсе я не выгляжу голой, – с некоторой робостью возражает Гортензия. – Я похожа на римлянку?

Тетушка нервно бросает:

– Не уверена, что это подобающий наряд. – И правда, все изгибы тела Гортензии слишком хорошо заметны постороннему взгляду.

– Но, тетушка, – стоит на своем Гортензия, – мы же все будем в масках. Никто не догадается, кто я на самом деле.

– Ты выглядишь голой, – сразу говорит ее муж, едва переступив порог.

Гортензия устремляется к нему через всю комнату – прекрасно видно, как движутся при этом бедра! – и запечатлевает поцелуй на его щеке. Флавакур, обычно суровый и непреклонный, нынешним вечером на удивление благодушен. Пребывая в хорошем настроении, он лишь настаивает, чтобы жена набросила сверху широкую накидку и не смела ее снимать. Сам он оденется арабом, но лично мне думается, что ему куда больше пошел бы наряд Грозного Супруга. Кажется, он сразу схватится за свой ятаган, если какой-нибудь мужчина посмеет хотя бы улыбнуться святой Агнессе.

Когда прически готовы, мы надеваем свои маски. Моя украшена сушеной кожурой зерен ванили, раскрашенной в белый цвет. Потом спускаемся к карете. День сегодня по-зимнему холодный. Обычно путь из Парижа в Версаль занимает не больше двух часов, но сегодня изрезанная колеями дорога забита каретами – все спешат на бал. Похоже, добираться придется часа четыре.

* * *

Аженуа сразу бросается ко мне – он знает, как я одета. Его костюм немного смешон – все черное, даже чулки.

– Милая моя, – шепчет он и обнимает меня. При этом становятся видны раскрытые крылья из черного бархата. Я улыбаюсь ему, хотя и не уверена, что мне захочется сегодня отдаваться летучей мыши. В этом есть что-то зловещее, если не сказать нелепое.

– Милая моя, – говорит он снова, окутывая меня своими крыльями, – от тебя необычайно вкусно пахнет. Я хочу тебя съесть.

Толпа расступается, вокруг нас пробегают шепотки: не это ли сам король? Ожидание приключений, предвкушение чего-то необычного овладевает всеми. Маскарад дает свободу тем, кто постоянно находится на виду у других. Станет ли нынешняя ночь той самой ночью? Прежде чем Аженуа успевает потянуть меня в ряд для контрданса, моей рукой завладевает какой-то римский полководец.

– Еще один римлянин! – восклицаю я. – Что-то их нынче многовато.

– А это год римлян, – отвечает мне незнакомец, и я узнаю голос герцога де Ришелье. – Пойдемте, с вами желает познакомиться некто.

– Прежде вы должны сказать мне, что это за пряность. – Я запускаю палец в один из кармашков на поясе и протягиваю ему для ознакомления.

– Кориандр, – без раздумий отвечает Ришелье, потянув носом. – Или, как его называют индусы на своем языке, дхания.

Да, он потрясающий человек.

Он ведет меня по короткому коридору, мы поднимаемся двумя этажами выше и сворачиваем в маленькую комнатку. Она обшита белыми панелями, а окна выходят на Мраморный дворик. Я смотрю с высоты на целое море людей, заполонивших громадный двор. Калейдоскоп фигур и все оттенки цвета, льющиеся из главных залов дворца. Вечер весьма холодный, но над толпой поднимается пар, даже фонари мигают от жара. Помимо моей воли сердце бьется сильнее: я все думаю, с кем же это хочет познакомить меня Ришелье.

– Сир, я вернулся с тем изысканным блюдом, о котором имел честь вам докладывать.

Высокого роста Летучая Мышь, тоже во всем черном, одиноко стоит, сбросив свои крылья. Затем поворачивается ко мне и отвешивает низкий поклон. Нет сомнений – это и есть король. Свита на его фоне как-то теряется, уменьшается в размерах, и даже маска на лице не в силах скрыть сияние его бархатистых глаз. Он кланяется и подносит мою руку к губам. Ноги у меня подгибаются. Кажется, я сейчас упаду в обморок, а ведь раньше со мной такого никогда в жизни не случалось.

– Примите мои соболезнования в связи со смертью вашей сестры, – произносит он, и я слышу в его глубоком голосе неподдельное сочувствие.

– Ваше Величество, – я склоняюсь в глубоком реверансе.

– Этот господин – просто летучая мышь, госпожа Специя, – с упреком говорит мне Ришелье.

– Господин Летучая Мышь, – смеется король. – Да, мне это нравится. Для вас, дорогая госпожа, я всего лишь Летучая Мышь.

Он подводит меня к скамье, покрытой бархатом, мы садимся, потом он наклоняется и с удовольствием принюхивается.

– Ваниль. Мускатный орех, – произносит он с удивлением, – и корица?

– Все пряности Дальнего Востока, ваше… господин Летучая Мышь.

– Арман, вы говорили мне, что она красавица, но ни разу не упомянули о том, что она умна. Это слышно по ее низкому, мелодичному голосу. Он доставляет мне наслаждение.

Ришелье внимательно наблюдает за нами, взгляд его перескакивает с короля на меня, ничего не упуская.

– Я никогда еще не встречал женщину более умную, сир, – отвечает он, ловит мой взгляд и подмигивает.

По какому-то таинственному знаку короля все прочие Летучие Мыши улетучиваются, и только одна – сам король – остается наедине со мной в маленькой комнатке.

Мы беседуем целый час: о моем покойном муже, о детях короля, о его планах перестройки в Шуази, о том, как идет нынешней зимой охота. Затем оживленно обсуждаем достоинства «Писем об англичанах» Вольтера.[28] Хотя я и пыталась ускользнуть от него, что-то удерживало меня на месте. Думаю, чистое тщеславие. Я ведь знала, что в толпе, собравшейся внизу, добрая сотня – да нет, две сотни, да что там, добрая тысяча – женщин, замужних, одиноких, вдовых, отчаянно ищут в эти минуты одну-единственную Летучую Мышь. А он вот взял и позвал к себе меня.

– Могу ли попросить вас о милости? – спрашивает он вдруг.

– Конечно же, господин Летучая Мышь.

Я уже знаю, о чем он хочет попросить. Вижу по его глазам, в которых детская надежда смешана с высокомерием. Чтобы не заставлять его просить, а то и умолять – это недостойно короля, – я развязываю маску и открываю лицо.

– Боже, да вы красавица! – восклицает король с видимым удовольствием.

Он отвечает мне такой же милостью. Глядя на него вблизи, можно смело сказать, что он так же красив в жизни, как и на картинах. Странное ощущение: я так много видела портретов этого человека, а вот сейчас он сидит передо мной во плоти и крови – не только сидит, но наклоняется так близко, как это позволяет мой наряд.

Возвращается Ришелье и говорит королю, что долг призывает его.

– Некий ангелочек, состоящий в родстве с госпожой Пряностью, желает видеть вас.

Так Луиза, значит, Ангел. Как это неоригинально.

– Мадам, я очарован. Совершенно очарован. Надеюсь, скоро я смогу увидеть вас при дворе. Очень скоро.

Я скромно потупила взор.

Король уходит, а я остаюсь. Не хочется прямо сейчас возвращаться в это столпотворение, где потные мечты перемешаны с испариной и все это слишком крепко пахнет. Я смотрю на Мраморный двор и замечаю одинокую Летучую Мышь, прислонившуюся к колонне, – Аженуа – и небольшую толпу, собравшуюся вокруг почти обнаженной римлянки, которая, кажется, потеряла свою накидку. Интересно, что сказал бы Аженуа, если бы узнал, что король строил мне глазки. Повел бы он себя подобно Флавакуру? Сказал бы, что проткнет короля шпагой, если тот осмелится взглянуть на меня еще хоть раз? Сомневаюсь. Флавакур – грубый солдафон, а Аженуа – искушенный царедворец, он скорее голым вбежит в спальню королевы, чем осмелится оскорбить своего короля. Нет, Аженуа тихонько отойдет в сторонку, в этом я не сомневаюсь. Если… если от него это потребуется.

Я стою у окна еще час, дрожа от холода, наедине с целым сонмом противоречивых чувств. Я польщена, смущена, горда. Во мне бушуют мириады мыслей, порожденных необычным свиданием. Я ощущаю ту силу, которая появляется, когда в тебе пробуждаются желания. Внизу замечаю большую черную шляпу, похожую чем-то на летучую мышь. Она кружит и кружит по двору – это тетушка разыскивает меня. Я не наивная дурочка: к утру все придворные, весь Версаль, будут знать, что меня приглашал к себе король. Повелит ли он мне явиться ко двору? Может ли он так поступить? И что мне делать, если такое повеление будет? Пытаюсь представить себе, как король целует меня. Каково это – когда тебя целует сама Франция?

Когда я возвращаюсь из своего уединения, Аженуа набрасывается на меня с упреками за то, что я всю ночь избегаю его. Я сумела найти только одно слабое оправдание: меня напугало ожидание взрыва нашей страсти, вот я и спряталась. Сейчас время уже упущено, у нас нет ни малейшей возможности ускользнуть. Какая-то часть меня сожалеет, что не удалось удрать вместе с ним через черный ход, когда такая возможность еще была. А теперь… почти всю весну и лето Аженуа здесь не будет. Он заявляет, что лишь одно способно поддержать его в долгие месяцы предстоящей разлуки – мысль о том, что по возвращении его будет ждать сладкая награда, мой нектар. Довольно глупые слова, я даже не собираюсь краснеть, когда он это произносит. И все же его отъезд заставляет меня почувствовать пустоту и одиночество, окружающие меня.

Через две или три недели я остаюсь в доме одна. Гортензия поехала в Пикардию навестить сына, а тетушка осталась в Версале. И тут во дворе раздается какой-то шум. Странно, кто бы это мог быть. Уже одиннадцатый час вечера, а тот, кто появляется в такое время, может принести лишь дурное известие. Я обхватываю себя руками, но вот входит лакей и голосом коронованной особы возглашает:

– Прибыли доктора, которых вы пригласили, мадам!

Не приглашала я никаких докторов.

– Просите.

В библиотеку входят двое мужчин в огромных черных париках – нелепая мода, доставшаяся в наследство от прошедшего столетия. Я сразу узнаю Ришелье и уже собираюсь спросить, что он здесь делает, как вдруг понимаю, кто играет роль второго «доктора». Ах! Тут же приседаю в реверансе и широким жестом приглашаю их садиться.

– Вина… – приказываю я лакею, – вина со специями.

– Вино со специями! – радостно восклицает король. – С каким удовольствием я его выпью!

Той весной «доктора» навещают меня еще дважды, и всякий раз король бросает на меня красноречивые многообещающие взгляды. Я пока не могу понять, что мне делать: то ли лететь навстречу такому будущему, то ли бежать стремглав куда подальше. А что скажет на это тетушка? И Гортензия? И Луиза? Не все ли мне равно? Три сестры – в высшей степени невероятно, совершенно невозможно. А как быть с Аженуа?… Разве можно разделить сердце на две половинки? Я, несомненно, люблю Аженуа, а короля… Впрочем, меня всегда влекли приключения.

Однажды ночью, когда «доктора» уже уходят, Ришелье наклоняется ко мне и шепчет, что король настолько захвачен мною, что безразличен к возможному скандалу.

– Страсть его столь сильна, что способна преодолеть всеобщее осуждение, связанное с тем, что неприлично трахать трех сестер поочередно. А что вы скажете по этому поводу?

– Скажу, что ваши слова столь же грязны, как и ваши мысли. – Я подавляю улыбку: его смелость порой очень привлекательна.

– Тогда постарайтесь его поощрить, – продолжает Ришелье. – Давайте при нашем следующем посещении? Он не привык упрашивать, чтобы ему подали ужин. Или, если угодно, не станет лаять, чтобы ему бросили кость.

Затем визиты прекратились. Я напряженно прислушиваюсь – не простучат ли по мостовой колеса кареты, но кругом тишина.

Возвращается из деревни Гортензия, сейчас ее беременность уже заметна. Я не делюсь с нею своей тайной и нахожу утешение, пусть и отягченное сознанием вины, в письмах к Аженуа, в потускневших воспоминаниях о наших объятиях и поцелуях.

Мы с Гортензией навещаем Диану в доме мадам Ледигьер. После положенных приветствий мадам Ледигьер располагается в кресле гостиной вместе с нами. Повсюду бродят кошки, и глаза Гортензии краснеют и наполняются слезами. Жаркий воздух кажется немного спертым.

– Не беспокойтесь, – шепчет нам Диана. – Она скоро уснет.

Нам подают пудинг из каштанов. Огромный серый кот вспрыгивает на стол и начинает слизывать месиво с тарелки Дианы.

– Это Жозеф, – сообщает Диана, поглаживая животного. – Ну разве он не красавец? Никогда не думала, что котам нравятся каштаны, – мне самой они совсем не нравятся. Но, кажется, коты такое любят.

Гортензия вздрагивает. Вскоре из угла доносится похрапывание. Старушка герцогиня уснула, одна из служанок обмахивает ее веером. Диана взахлеб рассказывает о своем посещении Версаля, о модах и кухне, о том, как приятно съесть пирожное между обедом и ужином. Гортензия спрашивает о короле и Луизе, но Диана только неловко ерзает в кресле.

– Король все еще в трауре, – нехотя произносит она. По тому, каким тоном это сказано, я догадываюсь, что он снова спит с Луизой. Потом на ум приходит новая мысль.

– Ты тоже спала с ним? – спрашиваю я напрямик.

– Марианна! – восклицает Гортензия.

– Ты вполне можешь задать такой вопрос, – со смехом говорит Диана. – Но ответ будет отрицательным.

– А Луиза?

Диана снова смеется, только тише, и пожимает плечами.

– Король – существо, верное своим привычкам. Ах, прошу прощения. Нельзя о короле говорить «существо», он же не животное. Он человек, верный своим привычкам.

– Бедняжка Луиза, – вздыхает Гортензия.

Я бросаю на нее раздраженный взгляд.

– Нет, не из-за ее греха, – объясняет Гортензия, и ее большие голубые глаза делаются еще больше. – А потому… потому, что она для него на втором месте. Именно потому, что у короля неизменные привычки.

Даже удивительно, что Гортензия говорит так проникновенно и с такой добротой.

– А у тебя как? – спрашивает Диана, глядя мне в глаза и приподняв одну густую бровь. Значит, и до ее ушей дошли какие-то пересуды.

– Диана-Аделаида! С чего это ты спрашиваешь о подобных делах? – восклицает Гортензия, и в ее голосе слышны стальные нотки.

– Прости меня. Ты же знаешь, я не умею вовремя остановиться. Сама понимаю, что говорю лишнее. Но король явно увлечен нашей красавицей-сестричкой. Я хочу сказать, красавицей-сестричкой Марианной.

Гортензия высоко вскидывает голову – она так всегда делает, когда сердита по-настоящему.

– Как ты можешь такое говорить? Марианна живет, как и я, в доме тетушки, которая оберегает ее целомудрие.

– Я же не сказала, что она не целомудренна. Просто король за нею охотится. Мне говорили, что он хочет, чтобы она была при дворе, а она отказывается. Все кругом говорят, что она не пойдет служить при дворе, потому что влюблена в Аженуа. Пусть даже он сейчас далеко. И к тому же женат. Но если королю приходит что-нибудь в голову, его не так-то просто заставить передумать. То есть король привык делать все, что ему хочется, он же король, поэтому Луиза говорит…

Я поднимаю руку, пресекая ее красноречие. Слова льются из Дианы, как река, которая не останавливает свой бег, даже когда впадает в море. Гортензия, побелевшая, поворачивается ко мне, ожидая объяснений.

– Мы с ним немного побеседовали на балу перед началом Великого поста, – отвечаю я. О визитах «докторов» не говорю ничего.

– Мне ты об этом ничего не говорила. – У Гортензии такой вид, словно она сейчас упадет в обморок.

– Он сразу в нее влюбился, по крайней мере все так говорят. Но беседовать – это же не трахаться, сестричка, – приходит мне на помощь Диана.

– Диана, не смей употреблять такие слова! Здесь тебе не Версаль! А если герцогиня проснется?

– Ну, прости меня, пожалуйста. А ты, Марианна, когда собираешься ехать в Версаль? Поверь, у тебя будет масса развлечений, да и кушанья там бесподобные! Жалко, что Полина уже не сможет встретить тебя. Но Луиза тоже очень хорошая. – Диана немного помолчала. – Я знаю, как сильно она грустит по Полине. И хорошо, что кто-то о ней так грустит.

От вопроса я отмахиваюсь. Никому не собираюсь поверять свои планы. Потому что и сама не ведаю, каковы они. Поэтому меняю тему разговора.

– Диана, а не пора ли тебе самой замуж? Может быть, у мадам де Ледигьер есть кто-нибудь на примете? Гортензия! Кажется, у Флавакура есть не то брат, не то племянник, которого он может ссудить на подобный случай? Из Дианы выйдет великолепная жена.

Диана смеется и громко сопит, изо рта вылетают целые куски пудинга.

Гортензия в смятении.


Марианна

Париж
Лето 1742 года

Ришелье приезжает в дом тетушки и говорит ей, что привез мне письмо от моей свекрови, а передать его должен из рук в руки, без свидетелей. Мы с ним удаляемся в библиотеку, я осыпаю его укорами, а он холодно улыбается в ответ. Он невероятно наряден в своем ярко-оранжевом камзоле, похожем цветом на пылающий закат.

– Теперь мне придется придумывать письмо от свекрови! Ведь тетушка знает, что я никогда не пишу женщинам. И что я должна ей говорить?

Ришелье – не такой человек, чтобы переживать из-за пустяков. Вот интересно: говорил ли ему хотя бы кто-нибудь «нет» за всю его жизнь? Мне бы хотелось сделать именно это. Но он переходит прямо к делу:

– Король потерял от вас голову, Марианна. Такие возможности не падают с дерева, словно яблоки в октябре.

– Понимаю.

– Или как каштаны осенью, или мускатные орешки, которые…

– Я вполне поняла вас, месье.

– Это возможно, зато я вас не понимаю. Что удерживает вас здесь?

Я молчу в ответ. Наверное, я не желаю послушно идти по чужим стопам и делать то, что из этого следует. Или дело в Аженуа? Смотрю в окно, чтобы не встречаться взглядом с Ришелье, а он пожирает меня глазами.

– Я бы не сказал, что вы женщина нерешительная, Марианна. Скорее, наоборот.

– Тетушка и Гортензия… – начинаю я.

Он прав: обычно меня не упрекнешь в нерешительности, однако сейчас я смущена и растеряна. В сердце короля я могу занять лишь второе место, если он все еще скорбит по Полине, или даже третье, если брать в расчет Луизу. Я ни для кого не хочу быть легкой закуской, которую подают, чтобы раздразнить аппетит перед главным блюдом. Но объяснить это Ришелье я не могу. Как не могу объяснить себе, отчего сердце мое замерло, когда он явился к нам и заговорил на эту тему. Ведь «доктора» были у меня в последний раз больше месяца назад.

– Вы же не глупы, Марианна, – произносит Ришелье с заметным нетерпением. – Король не будет ждать вечно: он – король. Нельзя обращаться с ним так же, как с влюбленным лакеем. Да, охота доставляет ему удовольствие, как и любому другому, но охотнику, в конце концов, необходимо добыть дичь, иначе для чего охотиться? К тому же при дворе страшный ажиотаж. Вот уж восемь месяцев, как великая блуд… Ах, простите, все время забываю, что она была вашей сестрой… Так вот, уже восемь месяцев прошло после смерти Полины. И хотя Луиза, похоже, время от времени согревает ему постель, место главной фаворитки вакантно. Главное место.

– И вы хотите, чтобы его заняла я.

– Как я уже говорил, – кивает Ришелье, – вы далеко не глупы. Хотя мы очень мало встречались, мне все время кажется, что я вас хорошо знаю, быть может, даже лучше, чем вы сами. Вы станете для короля чудесной фавориткой. И задайте еще вопрос: отчего я остановил свой выбор на вас?

– Я не стремлюсь к тому, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я не осознаю, какую честь вы оказываете мне своим высоким мнением, – прохладным тоном сказала я. И, оставляя без ответа его вопрос, задала ему свой: – Каков же ваш интерес в этом деле?

– Как и у всех, – фыркает он. – Все понимают, что Луиза долго не продержится, поэтому идет напряженная борьба: кто успеет раньше занять место на королевском ложе? Есть восхитительная мадемуазель де Конти и Блистательная Матильда, о которой вы не могли не слышать. Но она слишком молода и глупа. Ей ни за что не удержать его внимания. А в