Александр Александрович Тамоников - Клад тверских бунтарей

Клад тверских бунтарей 1063K, 167 с. (Спецназ Ивана Грозного-2)   (скачать) - Александр Александрович Тамоников

Александр Тамоников
Клад тверских бунтарей


Глава 1

Август 1327 года. Тверь


Князь Александр Михайлович поужинал, помолился и сидел в гостевой комнате дворца, построенного его отцом, князем Михаилом Ярославичем. Неделю назад он вернулся из Сарай-Бату, столицы Золотой Орды. Город, расположенный в низовьях Волги, получил это название в честь внука Чингисхана, которого на Руси называли Батыем.

Александр Михайлович посещал орду, дабы заполучить не только Тверское, но и Владимирское княжество. Ордынский хан утвердил его. Казалось бы, цель достигнута, но отчего-то радости было мало. Напротив, тревога какая-то гнездилась в сердце.

Появился верный слуга Степан из рода Колановых. Он служил князю столько, сколько тот его помнил, и ни разу не подвел.

— Дозволь, князь.

— Входи, Степан. Что у тебя?

— Тут боярин Петр Григорьевич Васильев приехал, хочет говорить с тобой. Вот пришел узнать, не лег ли ты.

— Нет, рано еще. Пусть боярин войдет. И скажи там, чтобы квасу принесли.

— Добро, князь.

Слуга ушел, появился Васильев. Этот боярин был очень богатым человеком. Ему принадлежала почти половина земель Тверского княжества. На них стояло множество деревень. В это тревожное время Петр Григорьевич оставался едва ли не единственным местным вельможей, державшим сторону своего сюзерена.

— Вечер добрый, князь, — проговорил он.

— Добрый, Петр Григорьевич. Проходи, служка сейчас квасу принесет.

— С удовольствием откушаю. Твои люди на поварне делают отменный квас с хреном. Я своих посылал узнать, как да что, не сказали. Мол, не велено говорить. Ну и ладно. Ты меня всегда угостишь.

Степан принес квасу. Князь и боярин с удовольствием выпили его.

— Я что к тебе пришел, Александр Михайлович. Тут с орды вернулся купец новгородский, мой старый знакомец, по пути заехал. Сказывал, Чолхан, двоюродный брат хана Узбека, к нам собирается.

— Чолхан? — переспросил князь. — С чего бы это? Я видел его в Сарай-Бату, при нем с Узбеком разговаривал, ярлык на княжение получил. Когда выезжал, Чолхан вроде никуда не собирался. Хан Узбек хотел отправить своих людей на Москву, а к нам?..

Тревога внутри стала еще сильней.

Боярин вздохнул и сказал:

— Кто ж его знает, Александр Михайлович.

— А чего у тебя сума нищенская на плече, Петр Григорьевич? Тебе ли с ней ходить, самому богатому человеку в княжестве?

— Спасибо, что напомнил. — Боярин достал из сумы какой-то предмет, завернутый в холстину, выложил на стол. — Это тебе, князь.

— Что это?

— А ты глянь.

Александр Михайлович развернул холст, ахнул, перекрестился.

— Господи, да это же!..

— Да, князь, это икона Божьей Матери, — подтвердил боярин. — Та самая, что с Афона похищена.

— Но как она у тебя оказалась-то?

— Случайно, само собой. Утром на подворье забрался какой-то оборванец с этой самой сумой. Мои холопы гнать было его принялись, а он упал на землю и завопил, мол, к боярину мне надо. Дело важное и вельми срочное. Тут я вышел во двор. Тот нищий завидел меня и пополз к ногам. Дескать, не гони, боярин, а возьми это. И протягивает суму. Я спросил, что там? Он: «Погляди, боярин». Я ключнику велел забрать суму. А нищий вскочил и кинулся бежать со двора. Да так проворно, что холопы мои и моргнуть не успели. Кинулись вдогонку, куда там, исчез нищий. Я забрал у ключника суму — и в дом. В горнице глянул, вижу, что-то завернутое в холст. Развернул и так же, как ты, ахнул. Даже застыл от удивления и растерянности. Как пришел в себя, стал думать, что делать. А тут сказали мне, что ты вернулся. Вот и принес.

Александр Михайлович бережно завернул икону в холст, положил на лавку и сказал:

— Надо ее в монастырь передать.

— Я бы не спешил на твоем месте, князь, — заявил боярин.

— А чего ждать-то, Петр Григорьевич?

— Икону надо вернуть туда, откуда она была похищена. А для того послать на Афон надежного человека.

— Да где же такого взять?

— Найду. В Новгороде Великом есть люди, которым можно довериться.

— Уж не купец ли твой?

— Один из них. Но покуда пусть у тебя икона побудет. Поначалу надо обо всем договориться.

Тверской князь кивнул и сказал:

— Хорошо, пусть побудет. Да простит меня Господь за то, что спрячу икону, а не поставлю в киот. Причины на то веские.

— Ну вот дело и сделано. Дождусь Чолхана, а как уберется он обратно в орду, поеду в Новгород. Там и определюсь, кто повезет икону.

— Но надо будет как-то объяснить, откуда она у нас.

— Не у нас, Александр Михайлович, а у тебя. Я мог и сам ее на Афон отправить, но мне слава ни к чему. А вот тебе она нисколько не помешает. Афонские старцы вельми благодарны тебе будут за возврат иконы. Это дело немалое. О том повсюду узнают, и положение твое укрепится. А откуда она у тебя? Так тут любую историю придумать можно.

— Ладно. А когда Чолхан собирался из Сарай-Бату выезжать?

— Того не ведаю. Купец говорил, что к поездке вроде все готово было.

— И чего ради он сюда едет?

— Мыслю, что Узбек посылает его поглядеть, как ты править тут начнешь, дабы убедиться в том, что выбор сделан правильный.

Тверской князь погладил бороду и проговорил:

— Я в орде слышал, что Чолхан сам желал встать на княжение во Владимире и Новгороде. Однако хан Узбек принял иное решение. А вот теперь он посылает двоюродного брата в те самые земли, которые не отдал ему. Как это понять?

— Не мне тебе говорить, князь, что в орде принимается немало странных решений. Когда уже мы избавимся от этого ига? Ничего без ордынцев сделать нельзя, повсюду их глаза и уши.

— Придет время и сбросит Русь иго. Орда уже не та, что ранее. Беки и мурзы рвут ее на части, каждый желает получить свой лакомый кусок. Узбек — это не Батый. Но ладно, хватит о них речи вести. Покуда мы под гнетом орды. Такова воля Господа. Будем повиноваться ей.

— Плохо, что посол ордынского хана к нам едет. А то, что это Чолхан — еще хуже. То, что не позволено другим, ему разрешено. Он до баб охотник большой. Случалось, от мужей жен уводил, насильничал, и все сходило ему с рук, потому как очень уж милостив к нему хан Узбек. Они ведь близкие родственники. И свита Чолхана ему под стать. Непростые времена ждут Тверь.

— Ну, может, и обойдется.

— Хорошо бы. Только Чолхана не изменить. Русский люд для него то же самое, что скот. Коня он выше ценит, чем нашего человека.

— Что тебе на это сказать, Петр Григорьевич? Такова наша горькая участь. Не объединились вовремя, не дали отпор ордынцам, вот и терпим теперь обиды да разорения.

Боярин поднялся.

— Пойду я, Александр Михайлович.

— Я провожу.

— Не стоит. Дорогу знаю. А ты припрячь икону надежней. Не дай бог про нее Чолхан прознает. Тут же заберет, чтобы продать тем же монахам. Икона наша для них не святыня, а дорогой товар. Цену ему татарин ведает получше нас с тобой.

— Ступай, Петр Григорьевич, да сам не проговорись об иконе.

— О том не беспокойся. Спокойного сна тебе.

— Тебе так же.

Васильев ушел.

Слуга проводил его и вернулся узнать, будут ли на сегодня еще какие-то указания князя. Обычное дело. Так бывало каждый день, когда они находились дома, а не в пути, не в орде.

— Зайди-ка, Степа, — повелел Александр Михайлович.

Коланов прошел в палату.

— Слушаю, князь.

— У тебя есть надежное место, чтобы спрятать там одну ценную вещь?

— У меня изба малая. Там жена и пятеро детишек. Зимой, коли не самый лютый мороз, то и топить не надо. Надышим так, что хоть проветривай. Во дворе кадка для воды да клеть пустая. Может, зерна немного прикуплю и завезу туда. Не все же время у тебя просить.

— Голодным не останешься. Значит, нет нужного места?

— Так у тебя, в доме твоем подвалы крепкие. В них целый обоз можно спрятать.

— Да, но об этом знают все, а мне нужно место тайное, чтобы ведали о нем только я да ты.

— Это, конечно, льстит, но нету, князь. Хотя…

Князь взглянул на слугу.

— Что хотя, Степа?

— Вырыть тайник в клети можно. Но только смотря что в него класть. Глубоко не получится, вода подземная близко.

— На аршин в длину и ширину возможно? Даже меньше.

— Можно.

Александр Михайлович оживился.

— Так, Степа, ныне же ночью соорудить тайник! Землю из клети вынести и в реку. Внутрь камень. Сверху положить крышку, но так, чтобы ее видно не было. Потолще, дабы держала на себе человека, а тот и подумать не мог, что стоит не на земле. Утрамбовать все, потом прикрыть тайник разным хламом.

Слуга почесал затылок.

— За ночь? Выкопать-то можно, земля мягкая, а вот к реке ее таскать опасно будет. Собаки лай поднимут, кто-нибудь из оконца высунется. Пойдет слух, что я какие-то мешки к реке таскал. Замучают расспросами.

— Что предлагаешь?

— Ночью сделаю тайник, после возьму телегу да вывезу землю днем, когда народ при делах будет. От моей избы до Тьмаки недалече. Ссыпать можно супротив омута. Там место глухое. Ребятня купаться не бегает, рыбаки неводы да бредни не таскают, сети не ставят. Берег камышами зарос.

— Добро, делай так, — согласился князь. — Телегу и лошадь у управителя возьмешь. А дабы вопросов не было, скажешь, что я повелел дать тебе пять мешков муки.

— Вот он подивится. За какие такие заслуги пять мешков муки?

— Это его не касается. Ты только скрытно тайник делай. Так, чтобы ни жена, ни детишки ничего не знали. О кладе должны ведать только мы с тобой!

— Все как надо сделаю, князь.

— Ступай!

— Доброй ночи тебе!

Отправив слугу, Александр Михайлович задумался. В голове его кружили мысли о том, почему Узбек послал в Тверь Чолхана почти сразу после утверждения князя на престоле. Что за этим стоит? Может, хан отправил Чолхана не только в Тверь, но и в другие княжества? Побудет Чолхан во Владимире, в Твери, отправится в Новгород, Псков, оттуда двинет в Смоленск, Рязань, на Москву?

Но что-то подсказывало Александру Михайловичу, что добром эта миссия не закончится. Причин для таких выводов у него вроде бы не имелось, однако на душе было неспокойно. Что-то будет. А вот что? Этого сейчас сказать не мог никто.

Князь опустился на колени перед образами, долго молился. Затем он прошел в опочивальню, где все было готово ко сну. Постель разобрана, простыни белоснежные, мягкая перина взбита, одеяло легкое, как раз для летнего времени.

Князь лег, но уснуть не мог. Прежние мысли о приезде ордынского посла сверлили мозг. Александр Михайлович промаялся до утренних сумерек, когда на улице пошел мелкий дождь, а потом наконец-то забылся, провалился в беспокойный сон.

Через двое суток в городе поднялся шум. Во Владимирские ворота въехали нукеры, охранявшие ордынское посольство. Их было немного, всего с десяток, но шумели они как несколько сотен. Ордынцы свистели, улюлюкали, угощали кнутами встречных мужиков, баб, подростков. Каждый такой удар вызывал у них столько радости, словно они получали за него по монете.

Передовой отряд подъехал к дворцу и окружил его. Княжеская стража мигом растворилась внутри. От ордынцев можно было ждать любой беды. Хозяева!..

Следом за передовым отрядом через мостик, переброшенный надо рвом, во Владимирские ворота втянулся закрытый, богато украшенный возок. За ним следовали телеги с дорожными припасами. Замыкал шествие еще десяток нукеров.

Возок тоже прокатился до дворца, на крыльцо которого вышел Александр Михайлович. Слуга Чолхана спрыгнул с коня, открыл дверку повозки. Из нее выбрались ордынский посол и еще какой-то вельможа, которого тверской князь не знал.

Александр Михайлович поприветствовал незваного гостя:

— Рад видеть тебя, Чолхан.

Тот рассмеялся и спросил:

— Рад, говоришь? А где ваши знаменитые хлеб да соль?

— Ты неожиданно приехал. Мы не приготовились. Если бы ты заранее прислал гонца, я все устроил бы так, как надо.

— Нечего вести пустые речи, — заявил Чолхан и указал на попутчика. — Это мурза Кульбеди, мой товарищ и родственник. Для тебя он такой же господин, как и я.

Князь опустил голову и сказал:

— Я понял тебя.

— Веди в свои хоромы. Да прикажи холопам баранов резать, мясо жарить. Пусть выбирают молодых, самых жирных. Мы устали и проголодались.

— Милости прошу.

Князь хотел было пойти вперед, но ордынцы обогнали его и первыми вошли во дворец. Под руку Кульбеди подвернулся служка.

Тот стеганул его кнутом, добавил ногой и выкрикнул:

— Прочь с дороги, свинья!

Парень, корчась от боли, шмыгнул в первую попавшуюся комнату.

Ордынцы прошли в главную залу, где князь устраивал приемы, проводил встречи с иноземцами и своими купцами, обсуждал с местной знатью городские дела.

Чолхан расстегнул халат и сел в княжеское кресло. Рядом с ним устроился мурза Кульбеди.

— Дивишься, князь, что я приехал? — спросил Чолхан.

— Дивлюсь. В Сарай-Бату разговора об этом не было.

— Там происходит много того, что непонятно вам, урусам. Тверь задолжала хану. Ты должен собрать дань и передать мне.

— Но я еще не вступил в должность.

— Тебе для этого год нужен?

— Нет, но и не один день.

Чолхан махнул плеткой и заявил:

— Вступить всегда успеешь. Ты получил ярлык великого князя Владимирского. Тверь тоже твоя. Значит, должен собрать дань. Ее размер обговоришь с Кульбеди. Но долг ты должен вернуть сполна. Хан Узбек — мой двоюродный брат. Он поставил тебя на княжение. Оправдай его надежды.

— Это будет не так просто и займет время.

Чолхан, поигрывая плетью, усмехнулся и заявил:

— А мы подождем. Неделю. Да, Кульбеди?

Мурза процедил сквозь зубы:

— Неделю много. Трех дней хватит.

— Это смотря как нас тут привечать будут. Да, князь Александр?

— Ты насчет чего?

— Насчет гостеприимства.

В гостевую палату заглянул ключник Сергун.

— Прощу прощения, князь. Нукеры вельмож ордынских безобразят. Катюху, дочь поварихи, в клеть затащили и снасильничали.

Кульбеди поднялся.

— Ты что, пес, жаловаться пришел?

— Нет, мурза, я просто сказал, что происходит на дворе, а зашел узнать, где разместить ваших славных нукеров.

— В гостевом доме… — начал было Александр Михайлович, но Чолхан прервал его:

— С каких пор ты получил начало над моей личной охраной?

— Но разместить-то ее где-то надо, принять как дорогих гостей.

— Это верно. Но где им быть и что делать, буду решать я. А дочь поварихи сама виновата, нечего перед воинами задом вертеть. Получила то, чего хотела. Пусть радуется, что жива осталась, и собирает манатки. Она поедет с нами, станет наложницей того нукера, который первым имел ее.

— Отец ее строгих правил, Чолхан.

— А при чем здесь отец этой подстилки?

— Не надо будить гнев в людях.

— Что? — воскликнул Кульбеди. — Гнев? Ты называешь людьми тот скот, который живет здесь?

Чолхан понял, что его товарищ погорячился и сказал не то.

— Охолонись, Кульбеди, — заявил он. — Конечно же, здесь живут люди. Они работают на нас. В этом смысл их жизни. — Чолхан повернулся к князю и приказал: — От отца девицы откупишься. Дашь столько, сколько нужно. А коли взбрыкнет, всю семью в Сарай уведем. С этим покончено. Где кушанья?

— Посмотри, что с обедом для наших гостей, — сказал князь поникшему ключнику.

— Слушаюсь. А как насчет размещения нукеров?

— Ты что, пес, не понял? Я буду решать, где им встать, — заявил Чолхан. — Но сперва поем, а ты покормишь моих воинов. Пошел вон! И чтобы еда была скоро!

С ордынцами кое-как разобрались. Часть их вышла на охрану дворца, убрав русскую стражу. Остальные нукеры устроились в комнатах гостевого дома, большого, вместительного, уютного.

Чолхан пожелал занять опочивальню князя. Александру Михайловичу пришлось подчиниться.

После обеда, покуда ордынцы отдыхали, князь повелел созвать бояр и купцов. Собрались все быстро. Весть о прибытии ордынского посольства облетела округу молниеносно.

Князь Александр огласил требование хана.

— Но это грабеж, Александр Михайлович! — заявил боярин Васильев. Шесть лет назад мы уже собирали дань.

— Да, собирали, но ты, Петр Григорьевич, видимо, подзабыл, что потом было. Мой старший брат Дмитрий передал дань московскому князю Юрию, женатому на младшей сестре хана Узбека. Юрий должен был передать дань ордынцам, но отвез ее в Новгород и через купцов пустил на продажу. За это Дмитрий зарубил его и сам был казнен в Сарай-Бату. Дань не попала в орду, значит, мы должны платить.

— Но это, переводя на серебро, более двенадцати пудов. Где взять столько? — воскликнул другой боярин. — Половину мы с горем пополам собрали бы, но не всю дань. Или придется отдавать ее людьми. А что может случиться, пойди мы на такой шаг? Бунт, вот что. Он сметет и ордынцев, и нас, погубит Тверь, позволит возвыситься Москве.

Князь повысил голос:

— Мы должны собрать новую дань и сохранить наше положение супротив желания Москвы. Надо напрячь все силы и заплатить. Иначе Тверскому княжеству не быть. Ищите, бояре, по закромам, вытаскивайте из тайников золото и серебро, смотрите, каких холопов отдать можете.

Молодой боярин из рода Вельковых усмехнулся и заявил:

— Да еще подношение в дар приехавшим вельможам надо приготовить. От них серебряным подносом не отделаешься, запросят много.

— Да, с этим тоже придется разбираться. Надо немедленно начать сбор дани. Ордынцы оставят нас в покое и уйдут, как получат то, что затребуют.

— А размер дани остался прежним? — спросил Вельков.

— О том я еще буду говорить с мурзой Кульбеди.

— Это тот черт, который с Чолханом заявился?

— Да.

Поднялся какой-то купец.

— А ты, князь, ведаешь, что татары снасильничали Катюху Прохорову? Отец ее Евсей поклялся отомстить за честь дочери!

— Знаю, что Катьку снасильничали, а вот о помыслах Евсея слышу в первый раз. Допустить стычки никак нельзя. Посему велю Евсея посадить в темницу до отъезда ордынцев.

— А как быть с Катькой? Люди говорят, она хочет руки на себя наложить.

Князь вздохнул и сказал:

— Придется отдать ее в наложницы ордынцу, который первым снасильничал ее. Иначе не выживет.

— Так она и без того жить не желает.

— Ну что я могу сделать? — в отчаянии выкрикнул Александр Михайлович.

— Пусть вешается. Хоть не познает доли рабской, — тихо сказал Вельков.

— Все! — Князь взял себя в руки. — Собираем дань. Я постараюсь убедить ордынских вельмож убавить ее либо разложить по частям. Сейчас отдадим большую долю, а следующей весной, скажем — все остальное.

— Ну, старайся, Александр Михайлович, на то ты и князь, — сказал боярин Васильев и направился к выходу.

За ним пошли другие. Зала опустела.

Вскоре в нее вошел Кульбеди.

Тверской князь этого не ожидал. Он считал, что мурза спит без задних ног, как и остальные ордынцы. Ан нет, оказывается, тот бодрствовал. Почему?

Ответ князь получил тут же.

— Давай определимся с размером дани, — заявил Кульбеди.

— Да, это надо решать в первую голову.

— Размер прежний, плюс достойное подношение царю Узбеку, Чолхану и мне. Золотом.

— Сколько?

— Царю Узбеку три гривы, Чолхану две, мне одну. И пару наложниц. Впрочем, этим я займусь сам.

— Хочу предостеречь тебя, мурза. Люди в городе недовольны поступками ваших нукеров. Еще неизвестно, как удастся утихомирить шум вокруг насилия над дочкой поварихи. Ты бы приказал своим нукерам не безобразничать, — сказал Александр Михайлович.

Кульбеди заносчиво поднял голову и заявил:

— Мы ваши хозяева и будем делать все, что захотим. Не тебе указывать, что нам можно, а что нет. Твоя забота — собрать дань. Вот этим и занимайся. — Мурза вышел из залы.

Появился слуга.

— Что-то вид у тебя, князь, не очень хороший. Печальный.

— Чему веселиться-то, Степан?

Слуга вздохнул.

— Это так. Воистину нечему. Я зашел сказать, что тайник готов. Землю вывез, затопил в омуте реки Тьмака. Никто ничего не заметил. Пойдешь посмотришь?

— Ты, Степан, ночью будь во дворе своей избы. Я приду. Тогда и посмотрим, и спрячем кое-что.

— Ты? Ночью? Сам?

— И даже без охраны.

— Но это опасно, князь.

— Не опасней, чем находиться рядом с ордынцами.

— Да уж, подвалили они на нашу голову. А правда, что новую дань собирать будем?

— Будем. Больше ни о чем не расспрашивай. До вечера делай свои дела здесь. Потом, как все уснут, жди. В полночь приду.

— Да, князь.

Ночью князь тайным ходом покинул дворец и прошел на посад, к дому слуги. Тот ждал, как ему и было велено, встретил своего господина, провел его в клеть, зажег факел. Сколько ни приглядывался Александр Михайлович, но тайник так и не заметил.

— Ты на совесть потрудился, Степан.

— Как же иначе? Ясно, что дело серьезное, коли сам князь слуге своему велит тайник делать.

— Где он?

— Рядом с тобой.

Князь посмотрел под ноги и опять ничего не увидел.

— Не тяни, Степан!

Тот смахнул с пола солому, дернул за огрызок какой-то веревки. Слева от князя поднялась крышка. Под ней скрывалась яма, отделанная камнем, с несколькими деревянными стойками, глубиной в аршин с лишним, столько же по ширине и длине.

— Хорошо! — оценил князь и достал из-под кафтана довольно большой, тяжелый сверток, передал его слуге и приказал: — Прячь это, Степан.

Коланов лег у ямы, опустил туда руку, аккуратно уложил сверток, сверху накрыл его старым, рваным тулупом, встал, захлопнул крышку, притрусил ее соломой.

— Запоров нет? — спросил князь.

— Есть, Александр Михайлович. Под кладкой обломок копья. Упирается в выступ. Со стороны посмотреть — обычное древко. Никому не нужное, потому как сломано у наконечника. А если сдвинуть его наперед до конца, то крышка замкнется снизу.

— А как открыть?

— Надо дернуть за веревку, как я и сделал. Но кому тут тайник искать?

— Потому я и велел сделать его у тебя.

— Извиняй, князь, в холстине что-то ценное?

— Бесценное, Степан.

— Каждая вещь имеет цену, князь.

— А вот скажи, какова цена жизни?

— Чего?

— Жизни!

— Ну, это другое дело.

— Так вот считай, что у тебя в клети сама жизнь и запрятана.

— Мудрено говоришь, Александр Михайлович.

— Как есть. Но все, мне пора возвращаться.

— Проводить?

— Нет, дойду сам. Одному проще.

— Лишь бы тебя нукеры Чолхана не приметили. Эти черти глазастые.

— Ничего, сумел выйти тайно, смогу и вернуться.

— Удачи тебе, князь. Береги тебя Господь!

— С утра быть во дворце!

— Само собой.

— О тайнике никому, Степа! Да, в нем сама жизнь, но она может обернуться лютой смертью.

— Помню.

— Глянь во двор.

Тверской князь убедился в том, что никого во дворе не было, вышел на улицу и направился к кремлю. Около двух часов пополуночи он уже спал.

Утром пятнадцатого августа князь со всем православным людом собирался на молитву в каменный Спасо-Преображенский собор. Сегодня отмечался день Успения Богородицы.

В это время в гостевую палату, где в княжеском кресле восседал ордынский посол, явились мурза Кульбеди и десятник нукеров Абдуллах.

Кульбеди приветствовал начальника и сказал:

— Чолхан, я прошу разрешения выехать на посад.

— Зачем? — спросил ордынский посол.

— Размяться, посмотреть, как сбор ясака идет.

Чолхан усмехнулся.

— Кого ты хочешь провести, Кульбеди? Баб собираешься посмотреть, взять какую-нибудь в наложницы.

— А хоть и так. Не имею права?

— Имеешь. Может, так и надо поступить, дабы поторопить князя со сбором дани. Ты говорил с ним насчет ее размера?

— Говорил. Дань прежняя. Еще подношения Узбеку, тебе и мне.

— Какие же?

— Три гривы царю Узбеку, две тебе, одну мне. Золотом.

— И князь согласился?

— А он мог отказаться? Князь созвал сход, на нем решили начать сбор дани.

— Хорошо. Ладно, езжай, но особо не лютуй.

— Для тебя наложницу найти?

— Если только пышную молодку. Ты знаешь, каких баб я люблю.

— Знаю.

— У мужей жен не отымать, как и девиц у родителей.

— Искать сирот да вдовиц?

— Лучше так. Хотя ладно. Делай все, что хочешь. Мы здесь хозяева. Урусы — наши рабы, тот же скот.

— Это другое дело.

Чолхан повернулся к Абдуллаху.

— А тебе что?

— Я тоже с просьбой.

— Говори.

— Дозволь с десятком выехать за город, поохотиться.

— Охота? Ну что же, нукеры не могут долго сидеть без дела. Только охрану оставь.

— Конечно, Чолхан. Один десяток поедет за город, другой при дворе останется.

— Хорошо. Что еще?

Больше ни мурзе, ни десятнику ничего не было надо. Они вышли.

Кульбеди подозвал нукеров из охраны дворца:

— Хамза, Назир!

Ордынцы подошли, поклонились.

— Поедем на посад.

Воины переглянулись.

Кульбеди усмехнулся и заявил:

— Погуляем немного.

— Так это мы с удовольствием, мурза! — воскликнул Хамза.

— Коней седлать!

— Слушаюсь! Только один вопрос.

— Ну?

— Десятник Абдуллах знает, что ты забираешь нас?

— Ему не до того. И потом, кто выше по положению, я или Абдуллах? Но если вы без личного разрешения десятника шагу ступить не можете, то оставайтесь, я других возьму!

— Нет-нет, мурза, мы поедем.

Они привели коней.

Потом все трое двинулись к посаду вдоль берега реки Тьмака. К этому времени почти все жители Твери вернулись в свои дворы. Никто не работал, праздник.

Ордынцы встали посреди улицы и осматривались, как хищники в поиске добычи. Так оно на самом деле и было.

Из проулка на улицу вышла женщина лет тридцати необычной красоты. Она была в праздничной одежде, голову накрывал платок, из-под которого выбивались пряди густых русых волос.

Ордынцы зацокали языками.

— Хорошая бабенка, — проговорил Хамза. — Я бы такую взял себе.

— А ну помолчи! — оборвал его Кульбеди.

Ему самому понравилась эта женщина. Не девица, конечно, но от такой получишь больше наслаждения, потому как она знает толк в любовных утехах.

Он направил коня к ней, но женщина завидела ордынцев, прошмыгнула в калитку ближнего двора и исчезла в доме.

Мурза усмехнулся и приказал:

— Хамза, со мной в дом, куда вошла баба! Ты, Назир, — в соседний двор.

Ордынцы спешились, привязали коней к изгороди. Кульбеди и Хамза зашли в ближний двор. Назир отправился в соседний.

Хамза ударом ноги выбил дверь. Мурза и нукер через сени дошли до комнаты.

Там у печи, обнявшись, сидели та самая баба, ее дочь лет тринадцати и престарелый мужик с округлой бородой, непрерывно кашляющий.

Кульбеди встал посреди светлицы, расставил ноги, поигрывал кнутом.

— Так у вас принимают дорогих гостей? — спросил он и усмехнулся.

Старик чрез кашель проговорил:

— Век бы не видеть таких гостей.

— Дерзок, смотрю, ты урус. Не надо так, себе хуже сделаешь. — Он поднял кнут, указал им на женщину. — Ты пойдешь со мной!

— И куда?

— Куда скажу, туда и пойдешь. Ты теперь моя наложница.

— А больше ничего не хочешь?

— И ты дерзишь. Это плохо. — Он повернулся к Хамзе и распорядился: — Забирай молодую девку, тащи во двор, там свяжи да кляп в рот вбей. Поведем ее к Чолхану.

Нукер двинулся к печи. Тут старик показал завидную храбрость и проворность. Он сорвался со скамьи, схватил вилы, стоявшие за ней.

— А вот я вас, басурмане проклятые!

Кульбеди на миг оторопел, отступил к Хамзе, но тут же пришел в себя, выхватил кривую саблю и одним ударом снес голову старику. Тот упал к оконцу, забился в судорогах.

Женщина и девчонка закричали.

— Хамза, делай, что сказано, да рот закрой этой твари! — распорядился мурза.

Нукер накинулся на девушку, выволок ее во двор. Мать схватила те же самые вилы, попыталась догнать их и защитить дочку. Но Кульбеди уже вошел в раж. Ударом сабли он сбил с ног несчастную женщину. Он оборвал завесу за печкой, обтерся, сел на лавку, несколько минут тяжело дышал, приходил в себя, потом вышел во двор.

Там лежала девчонка, связанная по рукам и ногам. Нукера рядом не было. Плетень, за которым располагался соседний двор, был проломлен.

Кульбеди двинулся туда, вошел в дом, споткнулся о тело мужика, изрубленного саблей, и едва не упал. Чуть дальше лежали две молодые женщины, тоже мертвые. Назир стягивал какой-то тряпкой бок, задетый ножом. Хамза вытирал кровь со своей разбитой физиономии.

Мурза сплюнул на пол.

«Да, натворили мы дел. Уже пять трупов. Ну да ничего. Девка, которую мы захватили, смягчит гнев Чолхана».

— Идем в соседний двор! Хамза, кидай там на своего коня девку, и галопом летим в кремль! — распорядился он.

— Может, дома подожжем, мурза? — предложил Назир.

— Нет. Ветер от реки. Загорятся эти, возьмется улица, а потом и весь посад. Этого Чолхан нам уже точно не простит. Уходим!

В это же время десятник Абдуллах со своими нукерами выехал из кремля через Васильевские ворота. У мостика за рвом он остановился. Надо было определить, куда ехать. В леса или в поле.

Мимо проходили жители, задержавшиеся в храме. Абдулла решил спросить первого попавшего мужика, куда лучше направиться, но тот отмахнулся. Это взбесило десятника. Он ударил кнутом мужика, а потом и какого-то старика, подвернувшегося под руку. Это вызвало ропот среди жителей.

Тут из ворот вышли восемь мужиков крепкого телосложения. Явно ратники, которые сейчас были отстранены от службы. К ним подбежал какой-то мальчонка и начал что-то рассказывать, взмахивая руками. Мужики насупились, помрачнели, гневно взглянули на ордынцев.

Это пришлось не по нраву Абдуллаху.

— Чего встали, свиньи? Идите куда шли, пока живы.

— А не много ли берешь на себя? — спросил один из этих мужиков, видимо, старший среди них.

— Ты что сказал? — Абдуллах повел на него коня.

В это время из ворот появился боярин Вельков. Следом за ним шел дьякон Дюдько. Он вел молодую кобылицу на водопой к реке Тьмака.

Вельков подъехал к Абдуллаху и осведомился:

— Что случилось, десятник?

— Это ты у своих свиней спроси, боярин.

— Это не свиньи, а ратники.

— Так закрой им пасти, а то!..

Старший ратник подошел ближе.

— А то что?

Боярин обратился к нему:

— Егор, успокойся. Не надо задирать ордынцев.

— А ты знаешь, боярин, что они сейчас наделали на Посаде?

— Знаю, но то были другие ордынцы. С теми Александр Михайлович разбирается. Ступайте своей дорогой и сидите по домам, покуда на службу не вызовут.

— Что, вот так и будем терпеть обиды?

— Придется, Егор. Недолго.

— Ладно. — Старший повернулся к товарищам. — Домой идем, мужики.

Ратники отошли, отъехал боярин Вельков.

Тут внимание Абдуллаха привлекла кобыла дьякона.

Он цокнул языком.

— Ох, хороша! Подвести ее под моего Батыра, знатные жеребцы вышли бы.

— Так забери ее, Абдуллах. Чолхан говорил, Тверь дань не выплатила, вот и возьми, — сказал кто-то из ордынцев.

— А что? И заберу, пожалуй.

Дьякон держал кобылу за узду, опасливо озирался.

Абдуллах соскочил с коня, подошел к нему:

— Хороша!..

— Да, неплоха, — сказал дьякон.

— Отдай!

— Чего это? Моя лошадь.

— Нет. Теперь моя. Отдай и иди.

— Не отдам.

Абдуллах взмахнул кнутом. Из рассеченной щеки дьякона брызнула кровь. Десятник вырвал узду, кобыла дернулась, но он удержал ее.

— Мужики! Гляди, чего творят басурмане. Грабят среди бела дня, — крикнул дьякон ратникам не успевшим уйти далеко.

Вельков попытался вмешаться, но было уже поздно. Поступок Абдуллаха взорвал ратников. Они похватали колы, сложенные вдоль дороги для укрепления мостка, и бросились на ордынцев. Те выхватили сабли.

Но кол в этом случае лучше. Выставил его перед собой, и ордынец тебя не достанет, сколько бы ни махал своей саблей. Двинешь вперед, так и с коня скинешь. Татарин сам налетит и сверзится с седла. Добивай только.

Так вышло и на этот раз. Мужики в момент сбили всадников на землю и молотили колами, покуда не забили до смерти. Двое, в том числе Абдуллах, избежали бойни и рванули обратно в кремль. Но тут же не сдержался боярин Вельков, молодой, крепкий воин.

— А будь проклято племя басурманское! — выкрикнул он, выхватил саблю и снес голову Абдуллаху.

Последний ордынец выставил щит, но Михайло Вельков обманул его. Он замахнулся сверху, а ударил в живот, пробил легкую кольчужку. Татарин взвыл от боли, бросил оружие, грохнулся на мостик и завертелся от дикой боли. Вельков рубанул его по шее.

Подбежали ратники.

— Что ж теперь будет, Михайло Андреевич? — спросил старший.

— А теперь бей ордынцев! Терять нам нечего.

Чолхан с Кульбеди вышли на крыльцо, увидели разъяренную толпу, вооруженную чем попало, ринулись обратно во дворец и пробежали до гостевой палаты.

— Князь! Князь!

К ним вышел Александр Михайлович.

— Что кричишь, Чолхан?

Посол был бледен.

— Там твои люди. Они идут сюда с оружием.

— Говорил тебе, не след баловать.

— Спаси, князь, все прощу. Награжу.

Александр Михайлович пошел навстречу людям. Те были уже на входе в коридор.

Княжеская охрана завидела серьезную угрозу, проявила благоразумие и разбежалась.

Тверской князь поднял руку.

— Остановитесь! — Он завидел Велькова. — Стой, боярин!

— Ну нет, Александр Михайлович! Теперь уже поздно, доигрались басурмане. Любому терпению пришел конец.

— Это нам всем будет конец, когда в Сарай-Бату узнают о гибели Чолхана. Не трогай его. Тогда, глядишь, еще обойдется.

— Не обойдется. Это он сейчас такой покорный, потому как жизнь уберечь желает, а отъедет до ближнего города, где стоят басурмане, соберет рать и вернется. Да еще над нашими трупами глумиться будет. Отойди, Александр Михайлович, не доводи до греха.

В коридоре объявился боярин Игнатьев.

— Князь, весь посад поднялся. Люди в кремле, ловят нукеров Чолхана и забивают на месте. Это бунт, Александр Михайлович.

Тверской князь опустил голову и проговорил:

— Этого я и опасался. Ну что ж, чему быть, того не миновать. — Он отошел в сторону.

Ратники во главе с боярином Вельковым бросились в гостевую палату. Завизжали ордынцы. Их потащили во двор, где гудела толпа.

Когда ратники и боярин Вельков вывели Чолхана с Кульбеди, народ взревел и бросился на них. Ордынские вельможи были разорваны на куски и брошены на корм собакам.

Хамзу и Назира тверичи взяли на берегу Волги. Они пытались бежать на лодке. Кто-то узнал в них убийц жителей посада. Впрочем, их смерть была не мучительней той, которой они подвергли свои беззащитные жертвы.

К полудню с отрядом Чолхана было покончено. Но люди не расходились.

Александр Михайлович опять сидел в кресле, которое недавно занимал Чолхан. Он пребывал в глубокой задумчивости.

Народный бунт неминуемо вел за собой тяжелые последствия. Вопрос состоял лишь в том, когда они наступят. Как скоро весть о том, что тверичи извели Чолхана со свитой, дойдет до Сарай-Бату? Или до Москвы, что гораздо ближе, но так же губительно?

К вечеру, когда все разошлись, неожиданно разыгралась нешуточная гроза.

В гостевую залу пришел слуга и спросил:

— Что теперь будет, Александр Михайлович?

— Худо будет, Степа.

— Я тут повозку ордынцев на задний двор откатил, поставил у клети. Собрался уходить, гляжу, а под днищем, где ступеньки, чего-то есть. Короб берестяной в кожаных ремнях. Хотел вытащить, но не смог. Тяжелый он, да и закреплен основательно.

— Что за короб?

— Откуда мне знать, князь? Но похоже на то, что это тайник. Сразу-то никто не заметил, а у повозки всегда нукер стоял. Чего ее охранять-то? Видать, короб этот он и сторожил.

— Пойдем, посмотрим, все одно делать нечего.

Александр Михайлович лукавил. Он уже знал, что делать, но вида не показывал. Не след, чтобы о его замыслах знали даже такие верные люди, как Степан.

Они прошли на задний двор. Их никто не видел. Стражи на постах еще не было. Люди отходили от буйства дня и жуткой грозы, какой не помнили и старики.

Степан показал князю короб. Он был небольшой, плоский. Казалось бы, взялся за ручку и вытащил его по полозьям. Но для чего все это?

Князь попробовал вытащить короб, но куда там. Тот едва шевельнулся.

— Давай, Степа, вместе.

Вдвоем они кое-как вытащили короб и увидели замок между ремнями. Что же внутри?

Степан принес топор, рубанул замок.

Князь снял ремень, поднял крышку и обомлел.

Короб был забит золотыми браслетами, кольцами, перстнями, серьгами, бусами, слитками. Под ними в кожаных мешочках и россыпью лежали камни, игравшие огнями разных цветов. По бокам немного посуды, в основном кубки, в них тоже камни.

— Да тут целое богатство! — воскликнул Степан.

— Видать, Чолхан был нечист на руку. Часть того добра, которое собиралось как дань, забирал себе.

— На это можно целый город построить.

— Да, богатство большое.

— И что теперь с ним делать?

Князь посмотрел на слугу.

— К тебе в тайник надо перенести. Но как? Коли кто увидит, шум будет. Мол, князь от людей богатство свое прячет.

Слуга покачал головой и добавил:

— В клети у верного холопа. Тогда тайник найдут. А с ним и то, что ты там оставил.

— Но перенести надо.

Степан почесал затылок.

— Если только частями, в суме.

— Правильно. Неси суму. Где она, знаешь.

— Да одна такая, что ли, во дворце. Найду.

— А я здесь побуду, посмотрю за добром.

Слуга ушел и вернулся с сумой. Он носил добро в тайник до самой темноты, потому как осторожничал, постоянно осматривался.

Потом Александр Михайлович зашел в клеть. Он помнил, что след сделать, открыл тайник. Короб стоял на торце, ремни на месте, вместо замка узел из веревки. Мудреный, не развяжешь, только рубить. Поверх икона. Все на месте.

«Надо бы забрать под утро, — подумал князь. — Но с иконой еще можно отправляться в путь, а вот с коробом? Конь не возьмет, а своей повозкой не попользуешься.

Коли бунт в городе, то и меня народ обыщет, если вообще назад не вернет. Слышал я, как толпа кричала, что князь за ордынцев стоял, не давал на расправу Чолхана. Люди звали на престол боярина Велькова.

А тот и рад. И чему? Будто не ведает, что хан Узбек не простит истребления своих людей.

Придется оставлять добро. Мне надо бежать, спасаться. Жаль только, что семью не удастся вытащить».

Князь тяжело вздохнул, захлопнул крышку тайника и отправился обратно в кремль, во дворец.

На рассвете он выехал из Твери и направился в Псков. Александр Михайлович надеялся пересидеть там лихие времена.


Глава 2

Более чем два века спустя. Июль 1550 года


В марте закончился поход русского войска под командованием Ивана Грозного на Казань, который носил характер разведки. Многие бояре и прочие вельможи, как на Москве, так и в ханстве, были убеждены в том, что царь попытается взять город. Нет, он пока и не думал этого делать.

Иван Васильевич посмотрел на столицу ханства, определил, как вести осаду, на каких направлениях выводить рать на штурм, как использовать наряд, то есть артиллерию. Но главным результатом похода явилось решение царя о строительстве мощной крепости на крутой горе, при впадении Свияги в Волгу, у Щучьего озера, всего в двадцати с небольшим верстах от Казани.

Ратники особой дружины после похода в земли Казанского ханства получили от молодого царя земельные участки и средства для постройки подворий. Они ставили их на берегу Москвы-реки, недалеко от кремля, рядом друг с другом.

Их воевода Дмитрий Владимирович Савельев после смерти отца стал князем. Он восстановил родовой дом, уничтоженный страшным пожаром, бушевавшим три года назад, и проживал отдельно от своих подчиненных. Дмитрий женился на княжне Ульяне Островой, и теперь она носила первенца.

Ранним утром пятнадцатого июля князь Савельев вышел из дома.

К нему тут же подбежал служка Владимир. Дмитрий подобрал этого сироту в торговых рядах, где тот попрошайничал.

— Я здесь, князь. Какие будут указания?

Владимиру исполнилось одиннадцать лет, возраст для тех годов почти взрослый.

— Да какие там указания. Коней поил, кормил?

— А как же, князь, само собой. Это я в первую голову сделал.

Князь улыбнулся и спросил:

— А что же ты сделал во вторую голову?

— В торговые ряды сбегал, купил разных припасов для поварихи тетки Марфы.

— И то дело.

В это время к воротам подъехал всадник.

— Похоже, гости к нам, — сказал князь.

Служка пожал плечами и спросил:

— Узнать, кто пришел?

— Узнай!

Во двор вышла и Ульяна.

— Погулять решила? — поинтересовался Савельев.

— Да, хотела к реке сходить. Ты же знаешь, Дмитрий, как я люблю смотреть на воду.

— А где служанка твоя, Надежда?

— Сейчас выйдет. Ты позволишь нам пройти к реке?

— Конечно. Если хочешь, ступай, только ради бога будь осторожна. Перед рекой спуск обрывистый да скользкий, не упади.

— Мы пойдем к причалу. А уж от него по песку.

— И не разувайся, застудишь ноги, захвораешь, а ведь ты дитя носишь.

— Какой ты у меня заботливый.

Служка от ворот крикнул:

— Дмитрий Владимирович, ратник от князя Крылова. С тобой желает говорить. Выйдешь?

— Впусти его.

Малец недовольно пробормотал, что теперь ему ворота открывать придется, снял довольно тяжелый брус, который запирал створки, приоткрыл одну.

Всадник въехал во двор и тут же спешился. Не по чину ему было говорить со знатным человеком свысока, с коня.

— Приветствую тебя, князь Дмитрий Владимирович, и жену твою!

— И тебе здравия, воин. Говоришь, от князя Крылова прислан? Что велел передать Юрий Петрович?

— Он просит тебя срочно приехать к нему.

— Хорошо! Передай, скоро буду.

— Извини, но мне приказано сопроводить тебя.

— Мы поедем не на подворье Крылова?

— Нет.

— Ладно. Минуту. — Савельев подошел к жене. — Я отъеду, Ульяна, будь, пожалуйста, поосторожней.

— Конечно, Дмитрий.

Он поцеловал супругу и вскочил на коня.

Служка распахнул обе створки ворот. Князь и гонец выехали с подворья. Они двигались вдоль реки, выбрались на посад. Там всадники свернули в какой-то проулок, остановились у небольшой усадьбы, спешились, вошли в неказистую избу, явно принадлежащую простолюдину.

В единственной комнате за столом сидел князь Крылов. Ни в доме, ни во дворе больше никого не было, не считая ратника, принявшего коней.

Крылов при виде Савельева поднялся и заявил:

— Рад видеть тебя, Дмитрий Владимирович, в добром здравии.

— И я также, князь.

— Да ты проходи, присаживайся. Здесь, конечно, далеко не хоромы, но для нашего разговора место более чем удобное.

— Я почему-то думаю, что моему отряду придется сегодня же покинуть Москву.

— Присаживайся, все узнаешь.

Дмитрий сел на лавку, простую, ничем не покрытую.

Гонец вышел и закрыл за собой скрипящую дверь. Вельможи остались одни.

— Не будем терять время, Дмитрий Владимирович.

— Да, князь.

— Значит, так. Ты что-нибудь слышал о замятне в Твери, гибели там ордынского вельможи Чолхана и всех его людей.

— Немного, — ответил Савельев.

— Тогда я напомню, что там происходило двести двадцать три года назад. Да, ровно без одного месяца. В августе в Тверь приехал из орды посол царя Узбека Чолхан со свитою, а проще говоря, с мурзой и нукерами личной охраны. Он потребовал немедленно уплатить дань. Князю Александру Михайловичу пришлось собирать ее. Все это происходило с большими, как ты понимаешь, трудностями. Ордынцы безобразничали в городе. Они насиловали и убивали женщин, не щадили стариков. Кончилось тем, что тверичи восстали и перебили все ордынское посольство. Ясно, что Узбек просто взбесился. Он поручил московскому князю Ивану Калите проучить жителей Твери, дал ему рать из татар. Тверское княжество было разорено, Александр Михайлович бежал в Псков, потом сидел в Новгороде. Узбек вроде бы простил его, а когда тот с сыном Дмитрием приехал в орду, приказал убить их. Это предыстория. Главное не в той вражде двухвековой давности. В мае сего года из Твери от воеводы князя Дмитрия Ивановича Микулинского пришло очень важное и неожиданное сообщение. Оказывается, у Александра Михайловича был верный слуга Степан Коланов. Он с семьей остался в Твери, когда князь бежал оттуда. Досталось им лиха, угнали ордынцы в полон, там они все и загинули. После разорения Тверь, понятное дело, поднялась, но уже не играла прежней роли. Надо признать, что к этому умалению города приложили руку московские князья. Но давай к главному. Так вот, Дмитрий Иванович сообщил тайно, что некий купец в Твери на посаде решил ставить новый дом. На этом самом месте когда-то жил Степан Коланов. Купец нашел там клад.

Савельев взглянул на Крылова и заявил:

— Эка новость-то. Нынче много кладов люди находят. Ордынцы закапывали в русских землях то добро, которое по каким-то причинам не могли вывезти отсюда. Наши вельможи да торговцы тоже прятали ценности, чтобы те не достались татарам.

— Все это так, Дмитрий Владимирович. Да вот только клад оказался необычным.

— И чем же он необычен?

— Тем, что в тайнике, устроенном на том месте, где прежде стояла клеть Степана Коланова, найдено не только большое количество золота, драгоценных камней, украшений, но и икона Божьей Матери, давным-давно похищенная в Афоне.

— Икона? Это та, которую до сих пор упоминают в молитвах?

— Да. Более двух веков она находилась в тверских землях. Как попала к слуге вместе с золотом и камнями, сказать трудно. Возможно, Степан знал о сокровищах Чолхана и украл их во время бунта. Не исключено, что икона была у Александра Михайловича. Он прятал ее у Коланова. Ценности же были отправлены в тайник позже. Все может быть. Важно, что икона Божьей Матери найдена. Теперь государь может передать ее афонским старцам. Разумеется, при условии, что клад с иконой сначала благополучно доберутся до Москвы.

— Что-то или кто-то мешает перевезти клад из Твери на Москву? — спросил Савельев.

— Нет. Этому вряд ли кто сможет помешать. Но ведь икону потом надо будет доставить на Афон. Вот этим и предстоит заняться твоему отряду.

Дмитрий погладил бороду и проговорил:

— Погоди, князь. Давай по порядку. Икона и клад сейчас в Твери у тысяцкого, князя Дмитрия Ивановича Микулинского, так?

— Да.

— Первый вопрос таков. Кто повезет ее на Москву?

— Дружина воеводы Ивана Кузнеца.

Савельев кивнул.

— Понятно. Вопрос второй. Дружина Кузнеца уже ушла в Тверь?

— Сегодня на рассвете.

— Ратники должны загрузить клад в обоз и вернуться с ним на Москву, так?

— Да.

— Это сто семьдесят верст в одну сторону. Надо учитывать, что отряд идет с обозом. Значит, в день он будет проходить до тридцати верст и прибудет в Тверь двадцатого числа. Далее отдых, загрузка и обратный путь. Ожидать Ивана Кузнеца на Москве можно двадцать восьмого июля или на день позже. Когда моей дружине надо быть готовой к длительному походу?

— Вы отправитесь на Афон четвертого августа. Однако государь наказал, чтобы ты держал своих людей в полной готовности к выходу уже с завтрашнего дня.

— Почему?

— Так решил Иван Васильевич.

— Добро. Завтра отряд будет готов к походу. Все сказанное тобой надо, естественно, держать в тайне?

— Само собой.

— А соблюдают ли ее люди воеводы Кузнеца и ближайшее окружение князя Микулинского?

— Вот это, Дмитрий Владимирович, извиняй, уже не твоя забота.

Савельев кивнул.

— Ну и ладно. Не моя так не моя.

— Тогда все, князь. Не смею задерживать.

— Слишком многим людям уже сегодня известна эта тайна, — проговорил Савельев.

— Почему многим, Дмитрий Владимирович? Князю Дмитрию Ивановичу Микулинскому, его ближним людям, весьма немногим, воеводе Кузнецу, тебе и мне. Ну и конечно, государю.

— Юрий Петрович, что знают двое, то знают все.

— Но не в нашем случае.

— Дай бог, чтобы так оно и было. До свидания.

— Счастливо.

Князь Савельев поехал к усадьбам своих ратников. Первым на его пути стояло подворье Гордея Бессонова.

Тот встретил князя радушно, обнял и сказал:

— Великого здравия тебе, князь Дмитрий Владимирович.

— И тебе того же, Гордей. Как вы тут обживаетесь?

— Понемногу. Отошли мои родные от полона татарского, побелели душой, а все благодаря тебе, князь.

— Полно, Гордей. Весь наш отряд спасал твою семью.

— Но ведь именно ты решил идти за Волгу и охотиться на мурзу.

— Ладно, хорошо то, что хорошо кончается.

— Пройдем в дом. Анфиса стол накроет, перекусим, чем бог послал.

— Нет, Гордей, спасибо. Тут дело такое… — Дмитрий передал своему ближнему помощнику суть разговора с князем Крыловым.

Бессонов погладил окладистую бороду и сказал:

— Да, дорожка нам предстоит шибко длинная, коли икону придется на Афон везти.

— До того надо еще заполучить ее. Государь не напрасно повелел держать дружину в полной готовности. Значит, есть какая-то опасность. Только князь почему-то не стал говорить мне о ней.

Гордей чуть помолчал и произнес:

— Мыслю, оттого не поведал, что сам сомневается, есть ли опасность или нет, а коли есть, справится ли с ней отряд Ивана Кузнеца. Я знаю многих ратников из того отряда. Воины достойные, с татарами бились не раз. Однако князь, как видно, все же сомневается.

— А коли сомневается, почему отправил в Тверь Кузнеца, а не нас? Уж мы-то точно привезли бы сокровища.

Бессонов развел руками и проговорил:

— Решение принимал не князь Крылов, а наверняка сам царь Иван Васильевич. Ему виднее, кого куда посылать. Возможно, он решил, что для нас это слишком простая работа.

— Поглядим. Значит, дома все в порядке?

— В порядке, князь. А у тебя?

— И у меня, слава богу.

— Как Ульяна? Дитя носит?

— Нормально все, Гордей.

— Я хотел кое о чем попросить тебя, Дмитрий Владимирович.

Князь посмотрел на воина.

— О чем, Гордей?

— Власу, сыну моему, уже семнадцать годов скоро. После полона окреп телом, душой и верой. Басурман ненавидит лютой ненавистью. Саблей владеет неплохо. Конечно, до наших воинов ему еще далеко, но сверстников своих побеждает.

— Ты к чему клонишь, Гордей?

— А нельзя ли его в нашу дружину пристроить, Дмитрий Владимирович? Поначалу на побегушках, испытание пройти. А потом вместе со всеми. Я с ним займусь, всему обучу, что могу сам. Хороший воин из него выйдет.

— Что ж, Гордей, я не против. В следующий раз, как встречусь с князем Крыловым, похлопочу за Власа. Парень он действительно стоящий, в тебя пошел.

— Благодарю, князь.

— Не за что пока. Поеду, посмотрю остальных, поговорю, с кем увижусь, а приказ о готовности ты уж сам передай, добро?

— Добро, князь.

— Радости дому твоему, Гордей.

— И твоему, Дмитрий Владимирович.

Князь Савельев поехал по соседним подворьям. Он спешил. Ему не терпелось увидеть Ульяну, узнать, как прошла прогулка. Дмитрий волновался за свою жену, а еще больше — за будущее дитя.

В это же время на подворье боярина Никиты Демьяновича Толгарова, стоящем на Варварке, было необычайно пустынно. Только два работника постоянно торчали у ворот, через калитку посматривали на всадников, проезжавших мимо. Это были доверенные холопы боярина Ефим и Тарас.

Неподалеку от них от нечего делать играл в тычку служка, десятилетний сирота, которого по малолетству все называли просто Николкой. Фамилию его никто не помнил. Много чести.

На крыльцо вышел боярин и спросил у холопа:

— Ну что, Ефим?

— Пока никого, боярин.

— Должен уже подъехать. Не заплутал ли на Москве?

— Так язык-то при нем. Спросит, ему каждый прохожий подскажет, где подворье боярина Толгарова.

— Ну да, — буркнул вельможа и ушел в дом.

Наконец у ворот остановился всадник, явно измученный, весь в пыли.

— Доброго вам здравия, люди. Это подворье боярина Толгарова?

— Да, — ответил Ефим и спросил: — А ты кто будешь?

— А я гонец от тверского боярина Всеволода Михайловича Воронова.

— Чем докажешь?

— Это я сделаю пред боярином. Доложите, что прибыл.

Ефим позвал служку:

— Николка!

— Я! — ответил малец.

— Бегом к боярину! Скажи, что из Твери человек прибыл, от боярина Воронова.

— Угу.

— Быстро!

Николка побежал к крыльцу, поднялся по ступенькам.

Через минуту из дома вышел Толгаров и повелел:

— Пропустите всадника!

Холопы открыли ворота.

Гонец въехал во двор, кое-как сполз с коня и сказал мальчишке:

— Коня оботри, напои, накорми, да лишку не давай.

— Знаю, как с конями обращаться.

Гонец подошел к хозяину подворья и спросил:

— Боярин Толгаров?

— Я-то боярин Толгаров, а ты кто?

— Лавр Кубарь, холоп боярина Воронова. Вот его грамота. — Он достал из-за пазухи свиток.

Толгаров взял бумагу, развернул, прочитал, вернул и заявил:

— Добро, проходи в дом.

— Устал я, боярин, нет мочи. Но и дело срочное.

— Передашь мне сообщение твоего боярина, потом мои люди тебя накормят, напоят и спать уложат. Если хочешь, они и баньку истопят.

— Банька — дело доброе. Не откажусь.

— Так и будет. Тарас!

Второй холоп вышел вперед и услышал:

— Передай Марье, чтобы еду для гонца приготовила сытную, вина хлебного из погреба достала. Сам растопи баню. До обеда гонец попарится. Постель в комнате гостевого дома. В общем, займись всем этим, дабы гонец сыт, пьян и чист был, отдохнул хорошо. Ему завтра в обратный путь отправляться. Кольке за конем уход. Уразумел?

— Уразумел, боярин.

— Исполняй! А ты ступай за мной, Лавр Кубарь.

Они поднялись в просторную горницу. Наверху тоже никого не было. Жену с дочерьми боярин с утра отправил в гости к родителям, проживавшим на Ильинке.

Комната была обставлена богато. На полу яркие дорожки, скамьи вдоль стен и у стола устланы коврами. Оконца с мозаикой из цветного стекла. Шкаф, сундук огромных размеров у русской печи. Часть горницы отделяла занавесь. Такие же висели на стене у оконцев. На столе скатерть. В красном углу иконостас. Образа в серебряных окладах, лампадка из золота. Все дорогое, чистое, соответствующее положению хозяина.

Боярин опустился на лавку у стола, показал гонцу на место напротив себя и заявил:

— Садись, Лавр, и говори.

Холоп тверского боярина насторожился и спросил:

— А тут нас никто не услышит? Всеволод Михайлович строго наказал, чтобы при разговоре не было никого, кроме нас с тобой, боярин. Дело слишком серьезное и тайное.

— Петр Тучко, купец из городка Вербеж, предупредил меня о твоем приезде. Он сказал и о серьезном деле, и о том, что разговор наш следует держать в тайне. Так что не беспокойся, я принял меры. Разве это не заметно?

— Не до того мне, чтобы смотреть за этим. Еле на ногах держусь.

— Так не тяни, говори, что велено передать.

— Дело такое, боярин. В Твери найден клад.

— Вот как? И что в этом странного или нового? Теперь люди клады часто находят, особливо там, где прежде гуляли ордынцы. Вот на Рязани их чуть ли не каждый день откапывают. Да и в других местах тоже.

— У нас клад особый.

— Чем же?

Гонец передал боярину примерно то же самое, что говорил князь Крылов Дмитрию Савельеву.

Выслушав Кубаря, московский боярин поднялся, прошелся по горнице, резко повернулся и спросил:

— А икона точно из Афона?

— Точнее не бывает.

— Откуда же Всеволод Михайлович узнал про клад, если эту историю приказано было держать в строгой тайне?

— Ее и держат. Только мой боярин Воронов в приятельских отношениях с тверским тысяцким, князем Дмитрием Ивановичем Микулинским. От него он и узнал.

— А кроме иконы, значит, в том старом коробе много золота, серебра и драгоценных камней?

— Очень много. Боярин говорил, что там кольца, перстни, ожерелья, серьги, броши. Драгоценных камней целые россыпи. Наверное, Чолхан, родственник царя Узбека, в повозке которого и был найден когда-то этот короб, отрывал себе солидные куски от дани. Но самую большую ценность представляет собой икона.

— Иконе место в храме. В том самом, откуда ее похитили, — сказал боярин.

— Оно так и есть. Только икона найдена вместе с кладом Чолхана. Мой боярин Всеволод Михайлович говорил, что Дмитрий Иванович Микулинский, воевода в Твери, уже сообщил царю Ивану Васильевичу об этом. Царь должен был отправить в Тверь отряд для перевозки иконы и клада на Москву.

— А у боярина Воронова на этот счет есть свое, особое мнение?

— Да. Он считает, что не Москва, а Тверь должна владеть кладом. Об иконе речи не идет. Ее следует перевезти на Афон. Пусть это делает Москва.

— В Твери… то есть у князя Дмитрия Ивановича. Но ведь тот сам сообщил царю о находке, стало быть, заведомо желал отдать все Ивану Васильевичу, Москве.

Гонец посмотрел на боярина и проговорил:

— В Твери, Никита Демьянович, это значит у боярина Воронова.

— Вот как? Всеволод Михайлович решил присвоить клад. Но как он рассчитывает это сделать? Твой боярин решил собрать своих холопов и отбить клад у Дмитрия Ивановича Микулинского? Или он хочет напасть на отряд, посланный в Тверь царем Иваном Васильевичем?

— Такое безрассудство смерти подобно.

— Вот и я о том же. Но это дело боярина Воронова. Я одно взять в толк не могу. Почему Всеволод Михайлович решил поведать эту историю мне? Да, мы с ним в хороших отношениях, дела кое-какие делали вместе, но каким боком я прикасаюсь ко всей этой истории?

— Наконец-то мы подошли к самому главному, — проговорил гонец.

Толгаров взглянул на Кубаря.

— Да? И в чем это главное заключено?

— Всеволод Михайлович очень рассчитывает, что ты поможешь ему завладеть кладом. Не безвозмездно, конечно, а за четверть всего добра.

Толгаров удивился и спросил:

— Но я-то чем могу помочь ему?

— Тут такое дело, боярин. У тебя ключник кто?

— Емельян Горин. Но он-то тут при чем?

— У нас в тверских землях уже год промышляет шайка разбойника Козьмы Меченого.

— Хороша кличка. Прямо как у пса.

— Он и есть пес кровавый, но это не важно. Меченым его зовут за шрамы на морде, которые остались с отрочества, когда его щедро угостил кнутом ордынец.

— Ну а мне-то зачем этот Меченый?

— Вообще-то фамилия Козьмы — Пурьяк.

— Это меня не касается.

— Ты погоди, боярин, выслушай до конца!

— Ладно, говори. Только ты зря свое время тратишь. Еда уже готова, баня тоже.

— Значит, так, Никита Демьянович. Главарь шайки Меченый и Козьма Пурьяк — одно и то же лицо. Никто, кроме боярина Воронова, не ведает, что он ведет двойную жизнь. У Пурьяка есть свой починок, то бишь хутор. Он называется Долман. Там проживают Козьма, его жена Любава, их сын Василий и дочь Лана, уже невеста. Сам он делает у себя на починке гробы, отвозит их в Тверь, там продает. Товар расходится быстро, спрос на гробы всегда есть, а они у него хорошие, крепкие. Семья не бедствует. У Меченого шайка из двух десятков беглых холопов. Они обретаются в чаще, среди болот Черного леса. Это рядом с починком и селом Дубино, в трех верстах от городка Вербеж и в десяти от Твери. Шайка Меченого нападает только на крупные торговые обозы, бедных крестьян не трогает. Всеволод Михайлович считает, что у Меченого есть осведомители в Вербеже и в самой Твери.

Боярин прервал гонца:

— Погоди-ка, Лавр. Что-то я никак не уразумею, зачем мне все это знать.

— Потерпи, боярин, осталось немного. Я не напрасно спросил тебя о ключнике. Дело в том, что Козьма Пурьяк, он же Меченый, и твой Емельян Горин — названые братья.

— Что? Мой холоп, ведающий хозяйством, родственник разбойника?

— Да. Отца ключника твоего задавило на лесоповале, мать померла в тот же год. Сироту приютил Потап Петрович, отец Козьмы. Мальцы росли вместе. Мачеха относилась к нему как к родному. Потом у Емельяна обнаружилась родня на Москве, и он уехал сюда. О том ты сам у него можешь спросить. Важно то, что названые братья до сих пор поддерживают родственные отношения.

Боярин Толгаров поскреб пятерней затылок и воскликнул:

— Как это? Емельян почти всегда на подворье. Из Москвы он последний раз выезжал года два назад, да и то в Рязань.

— Емельян не выезжал, а вот Козьма наведывался сюда.

— Куда сюда? Ко мне на подворье?

— Нет, конечно. У Козьмы свой дом на Москве. Кстати, там же, где живут и родители твоей жены, на Ильинке.

— И на кого он записан? Не на Козьму же?

— Нет. По бумагам дом принадлежит Дмитрию Сычу, тверскому купцу, который ведет дела и в столице.

— У меня голова кругом идет. Надо же, как все закручено.

— А по-моему, напротив, все просто, только имен много. Но они и не нужны. Всеволоду Михайловичу надо, чтобы твой ключник свел его с Козьмой. Но не с гробовых дел мастером, а разбойником Меченым.

Толгаров, которому явно не понравилась эта затея, воскликнул:

— А что, боярин Воронов не может встретиться с Пурьяком, чтобы раскрыть в нем Меченого?

— Если бы мог, то не обращался бы к тебе за помощью. Да ты сам посуди, как можно раскрыть разбойника? Он ото всего открестится, да еще и злобу затаит. А с ним шутки плохи. Редкой жестокости человек. Кого угодно на куски порубит, не глядя.

— Отчего же его не отловили еще? Ведь известно, что шайка затаилась в лесу и нападает на крупные обозы.

У Кубаря, как он ни крепился, закрывались глаза. Усталость брала свое.

Он вздохнул и сказал:

— Ты, боярин, наши леса не знаешь. В них мало кто не заплутает. А уж в болотах и подавно. Там запросто утонуть можно. Пурьяк же в этих дебрях и трясинах как у себя дома. Но это не главное. Я говорил, что шайка Меченого грабит обозы богатых купцов, но не трогает простых крестьян. Бывает, что разбойники и помогают особо нуждающимся. То семейству многодетному, то старикам, которым помощи ждать не от кого. Был случай, выгорела деревня. А на что строить новые избы? Тут Меченый денег старосте дал. На них крестьяне и возвели жилье заново. Так что коли в деревнях и селах люди и знают что о Меченом, то не побегут доносить на него. Они, напротив, укроют его, если будет такая нужда.

Толгаров кашлянул, взглянул на гонца и заявил:

— Ты вот что, парься в бане, харчевничай, отдыхай. Завтра утром скажу, чего я решил.

— Добро, боярин. Всеволод Михайлович велел по завершении разговора напомнить, что доля твоя четверть всего, что будет в кладе. А это целое состояние.

— Я и без того не бедный человек.

— Это так, но царь Иван Васильевич взялся наводить в государстве порядок. А коли так, то скоро прежнего раздолья вельможам не будет. Государю деньги потребуются на походы на Казань, войны с Крымским ханством. А где их взять? Придется вам, князьям да боярам, раскошелиться. Нрав у нового царя крутой. Не смотри, что он еще молод. Всеволод Михайлович опасается, что как бы не пришлось ему уходить в Литву или в Польшу. А там без денег делать нечего.

Толгаров на это ничего не сказал. Он и без Воронова прекрасно знал, какие планы вынашивал царь Иван Васильевич, не сомневался в том, что немалое число бояр ожидает опала.

— Эй, кто там за дверью?! — крикнул хозяин дома.

Послышался голос Ефима:

— Я, боярин.

— Для гонца все готово?

— Готово, боярин.

— Проводи его. — Толгаров посмотрел на Кубаря и заявил: — А ты из дома ни ногой! В отхожее место только. Это понятно?

— Конечно.

— Проводи его, Ефим, и позови ко мне Горина. Он на подворье? Не выезжал в город?

— Был тут и не собирался выезжать.

— Значит, ко мне его!

— Слушаюсь, боярин.

— Звал, Никита Демьянович? — спросил ключник, появившийся через пару минут.

— Звал. Ты что же умалчивал о том, что тверской разбойник Меченый — твой названый брат?

— Да какой он брат? — отмахнулся Горин. — Подобрал меня отец его, когда я подыхал с голоду. Да, было такое. Потом я работал вместе с ним. А с Козьмой мы как с самого начала не сдружились, так и потом все время были порознь. У него свои товарищи, у меня свои. А подрос, родственники на Москве объявились, я и съехал с Твери. Извиняй, боярин, а откуда ты про родство это узнал? Хотя к тебе же человек из Твери прибыл.

— А почему ты не удивился, когда я братца твоего не гробовых дел мастером назвал, а разбойником Меченым?

Ключник замялся.

— Так я это…

Боярин прервал слугу:

— Нет, Емельян, ты знал, что Пурьяк и Меченый — один и тот же человек.

— Винюсь, слыхал о том, но не более.

— Значит, ты не видишься с ним?

— Откуда? Я же всегда на виду, на подворье, при хозяйстве. Где бы я с ним встречался? Нет, как уехал из Твери, не видел его ни разу.

— И про дом его на Ильинке, записанный на купца Сыча, тоже не ведаешь?

Ключник понял, что боярин знает слишком много. Он не понимал, откуда тот смог проведать про его родственные отношения с Меченым, когда о них и в Твери-то знали только самые надежные люди. Однако врать дальше было нельзя. Ясно, что себе дороже выйдет.

— Каюсь, боярин, ведаю про дом и встречался с Козьмой. Про дела его темные знаю, но никогда ни в чем не помогал ему. Просто встречались как братья. Иногда Козьма мне денег давал, чтобы я дом свой поставил, ремеслом занялся. Я же сапожник неплохой.

— А деньги-то награбленные были?

— Этого не ведаю. Наверное. Ты, боярин, услышал правду. Теперь я хочу знать, что будет со мной. Отправишь в вотчину коров пасти?

Боярин погладил бороду и заявил:

— Скажешь правду, оставлю на месте, боле того, милость окажу.

— Спрашивай, боярин.

— Добро награбленное Козьма Меченый через купца Сыча сбагривал?

— Да.

— Ты участвовал в этом?

— Иногда я встречал обозы, приведенные вроде бы Сычом. Однако прежде Сыча товар получал купец Тучко из городка Вербеж. Но не от Козьмы, а от его правой руки Игната Брыло. У того тоже шрамы на лице. Тучко считает его главарем шайки, думает, что он и есть Меченый.

— А братец твой получается в стороне?

— Он с Сыча деньгу за продажу товара берет.

— Через тебя.

Ключник вновь помялся, кивнул и сказал:

— Иногда я забирал деньги.

— И большие барыши имеет Козьма Пурьяк Меченый?

— Когда как. Иногда бывает хороший навар, в другой раз сущая мелочь.

— Ну что ж, вижу, не врешь. Как хитро закрутил твой Козьма. В Твери никто не догадывается, что Пурьяк и есть глава разбойничьей шайки. Люди думают на какого-то Брыло. На Москве дом и купец. Награбленное добро спокойно уходит от Тучко к Сычу. А основной барыш забирает Козьма, который у себя на починке мастерит гробы. Неплохо придумано.

— Да, Козьма не дурак. Потап Петрович нас в деревне грамоте и счету обучал. Помню, Козьма все на лету схватывал. Он любил показать себя. Когда мы задумывали в чужой сад заглянуть, Козьма всегда самый трудный способ выбирал, норовил мимо собак пройти, прямо чрез двор, где хозяин может заметить. Без того не мог. И ведь не попадался никогда. А пошли мы без него через городьбу, так собаки нам портки в клочья порвали.

— Это мне нисколько не любопытно, — проговорил Толгаров.

— А что для тебя важно, боярин? Спрашивай. Как на духу отвечу.

— Дело к тебе есть, Емельян, очень серьезное, но и выгодное.

— Дело? Говори, боярин, для тебя все исполню.

— Так уж и все?

— Воистину все. Разве что человека убить не смогу. Рука у меня не поднимется.

— Даже на врага кровного?

— Даже на врага.

— Ладно. Дело такое. Ты знаешь, что у нас на подворье гонец из Твери.

— Знаю, боярин.

— Так вот, сегодня соберись, завтра с ним в Тверь поедешь. Оттуда в село, рядом с которым стоит починок твоего названого братца, гробовых дел мастера. Гонец сведет тебя со своим боярином, владельцем села. Тот сообщит, что надо делать. Сейчас могу сказать, что придется тебе встретиться с братцем. А вот о чем речь с ним вести, тебя наставит боярин. Ты понял меня?

— Все так неожиданно, боярин.

— В нашей жизни много неожиданного.

— А как поговорю, вернусь?

— Конечно. Нечего тебе в Твери делать.

Ключник вздохнул и сказал:

— Понял, боярин.

— И запомни, Емельян, дело это тайное. Для всех ты едешь в Новгород с моим поручением, говорить о котором не велено. О встрече с братцем никому ни единого слова! Жене в том числе. Если не желаешь головы лишиться. Это понял?

— Да, боярин.

— Обо мне братцу тоже говорить не следует. Пусть он не знает, что мне все известно о ваших тайных делах. Все, ступай, собирайся. Рано утром в дорогу!

— Слушаюсь!


Глава 3

На следующее утро с подворья боярина Толгарова выехали Лавр Кубарь и Емельян Горин. Им надо было опередить отряд Ивана Кузнеца не менее чем на два дня. Поэтому всадники торопились.

В полдень девятнадцатого июля они вышли на берег Волги, откуда была видна Тверь. Горин попридержал коня. Пришлось встать и Кубарю.

— Так открыто и пойдем в город? — спросил Емельян.

— Нет. В город мы не пойдем, обогнем его. Тут в версте дорога влево. По ней и двинемся на село Дубино, где расположены земли и усадьба боярина Воронова.

— Как звать-то его?

— Всеволод Михайлович.

— Строгий боярин?

— А твой Толгаров строгий?

— Коли исполняешь все наказы да прихоти, то ничего, не обижает, а коли провинишься, то наказать может люто.

— Вот и Воронов такой же. Все они, бояре, одинаковы. У каждого своя выгода на уме, а мы для них… ладно. Едем, или еще чего желаешь спросить?

— Село большое?

— Увидишь.

— Я увижу — это хорошо, меня заприметят — плохо.

— Не волнуйся. Кому нужно примечать тебя?

— Тогда едем.

Они проехали менее версты, потом свернули налево, в рощу, чрез нее вышли к довольно большому селению.

Но народу там было не густо, особенно мужиков. Бабы занимались хозяйством, детишки играли в пыли улицы.

Путники подъехали к воротам, проделанным в высокой и крепкой городьбе. За ней виделся дом о двух этажах и крыши разных других построек.

Кубарь постучал в ворота рукояткой плети.

— Эй, стражник, отворяй!

Открылась калитка. Появилась бородатая физиономия мужика в рубахе до пят.

— Лавр?

— А ты кого, Мирон, ждал?

— Я никого не ждал. Да и боярин, судя по всему, тоже. Он встал поздно, недавно в церковь сходил, сейчас трапезничает.

— Ты и далее нас держать на улице будешь или, может, все-таки впустишь во двор?

— Отчего не впустить. Сейчас открою. А кто это с тобой?

— О том боярин знает.

— Ну, коли так, то и ладно.

Холоп Мирон распахнул створки ворот, всадники въехали во двор. Появился служка, малец по имени Санька. Лавр и Емельян передали ему коней.

Видимо, боярин Воронов услышал шум на подворье. Он вышел на верхнее крыльцо, вытирая полотенцем руки.

— Лавр?

— Приветствую тебя, боярин. Вот вернулся и человека нужного привез.

— Идите наверх. Оба! А ты, Мирон, кликни Алексея, пущай баньку затопит, стряпухе вели еды приготовить.

— Сей же миг сделаю, боярин.

Хозяин дома завел людей, прибывших из Москвы, в горницу, обставленную довольно дорогой мебелью, сел в деревянное кресло.

Кубарь и Горин разместились на лавке у стены.

— Умаялись? — спросил Воронов.

— Есть немного, — ответил Кубарь.

— Ничего, сейчас поговорим, а потом и отдохнете. Как, Лавр, принял тебя боярин Толгаров?

— Как и положено принимать гонцов. Он меня выслушал и был немного удивлен, особливо когда узнал о родстве Емельяна. — Кубарь кивнул на Горина.

Тот покачал головой и заявил:

— Не только он был удивлен.

— Ладно. — Боярин усмехнулся. — Новость, конечно, для Никиты Демьяновича не из приятных, но что поделать? Такова жизнь. — Он взглянул на Горина и спросил: — А скажи мне, Емельян, давно ли ты виделся с братом своим названым?

Ключник Толгарова чуть помедлил, припомнил и ответил:

— Месяц назад где-то.

— Угу, чрез три недели после того, как у Черного леса был разграблен обоз псковских купцов. Много добра тогда разбойники взяли, а людей всех перебили. Много ли получил тогда твой братец, Емельян?

Горин нахмурился и ответил:

— Мне об этом ничего не ведомо.

— Почему же не ведомо-то? А кто тогда на Ильинку приезжал, а позже на двух телегах вывозил товар на склад купца Сыча?

— Сам ведь все знаешь, боярин. Зачем же тогда спрашиваешь?

Воронов повысил голос:

— А затем, что если ты не сделаешь то, что мне нужно, я сгною тебя в темнице. Вместе с братцем. Кончится его двойная жизнь.

— А сможешь?

— Ты что, холоп? Кого возомнил из себя?

— Да никого, боярин. Только коли ты до сих пор не выдал Козьму, то и далее этого не сделаешь. Потому как боишься ты моего названого брата и его шайки. Знаешь, что разбойники за своего атамана достанут тебя везде, где бы ты ни прятался.

— А ты, смотрю, наглец, холоп.

— Почему? Говорю то, что думаю.

— Ладно, не собачиться же я тебя сюда вызвал. Мне надо встретиться с Козьмой Пурьяком.

Горин кивнул и сказал:

— О том мне известно.

— Его починок недалеко отсюда, в версте. Тебе надо поехать туда и договориться с братцем о моей с ним тайной встрече.

Ключник боярина Толгарова хмыкнул и поинтересовался:

— Тайно, это как? Козьме надо неприметно сюда, на село приехать, или ты сам на починок к нему заявишься? Это, конечно, в том случае, если Козьма вообще согласится встретиться с тобой.

— Согласится. Иначе его гробы никому на Твери не будут нужны.

— Они и Козьме не нужны.

— Тяжелый ты человек.

— Какой уж есть. Но просьбу твою, боярин, я исполню. Съезжу к братцу, поговорю, передам просьбу, привезу ответ. Все сделаю так, как ты повелел.

— Ну и ладненько. Вечером и поедешь. Как стемнеет.

— Поздно. Семья спать ляжет.

— Тогда сам называй время.

— Помоемся, перекусим, чем угостишь, отдохнем немного, и в путь. К ужину надо быть на починке.

— Добро. Так и порешим.

— Значит, мне надо Козьме сказать, что ты, боярин Воронов, желаешь лично и тайно встретиться с ним? Причин не раскрывать?

— А ты о них знаешь?

— Да так, слышал кое-что.

— Слышал — еще не значит, что знаешь. Никаких причин. Просто скажи, что я желаю с ним поговорить.

— Хорошо. Я один поеду, или ты Лавра ко мне приставишь?

— А он-то зачем? Чтобы Пурьяка спугнуть? Один поедешь. Кубарь тебя только до балки доведет. Оттуда прямая дорога к починку. Ты понял, Лавр? — Боярин строго взглянул на своего холопа.

— Понял, Всеволод Михайлович.

— А ну кликни Мирона!

Тот явился без промедления.

— Я, боярин.

— Что с баней, трапезой, местом отдыха?

— Все готово, боярин.

Воронов встал и заявил:

— Тогда отведи их в баню и передай Алексею. Саньку же скажи, чтобы коня моего вывел из конюшни. В Тверь поеду.

— Мне с тобой отправляться? Или еще кого возьмешь? Время-то неспокойное!

— Один поеду. Чему быть, того не миновать.

— Это верно.

— Все, ступайте!

Мирон увел Кубаря и Горина.

Боярин переоделся в дорогое платье, вышел во двор.

Там его уже ждал служка с конем.

— Отворяй ворота, — повелел боярин и запрыгнул в седло.

Служка бросился к городьбе.

Боярин выехал с подворья, проскакал по селу, перекрестился на церковь. За околицей он не пошел по дороге на Тверь, а свернул в лес, на тропу, которая шла в уездный городок Вербеж. Три версты боярин одолел быстро, въехал в селение и сразу направился к подворью Бориса Владимировича Коновалова. Князь Микулинский поставил его здесь, в Вербеже, своим наместником.

Тот находился в саду. Слуга позвал его.

Завидев Воронова, Коновалов радушно, но с заметной долей притворства расставил руки и заявил:

— Какие гости! Всеволод Михайлович!.. Не ждал, признаюсь, но очень рад. В дом пойдем или тут, в саду, поговорим? Ты же за этим приехал?

— В саду, кроме нас, есть кто?

— Да некому тут быть. Садовник недавно помер. Жена моя с сыном в Твери, слуга, ты сам видел, у ворот остался. Более у меня народа нет. Я же не князь Дмитрий Иванович, чтобы иметь свиту.

— Ладно, тогда поговорим здесь. Ты давно из города приехал?

— Сегодня не выезжал. Был там вчера вечером. А что?

— То, что надо, узнал?

— Вот ты о чем? — Тон наместника сразу же изменился, что, естественно, не уклонилось от слуха боярина. — Знаешь, Всеволод Михайлович, бросил бы ты эту затею. У власти ныне грозный царь, хоть и молодой еще. Прознает он про заговор насчет клада, всех в пыточную избу, а из нее на плаху отправит, смертью накажет за такую измену.

Воронов подошел вплотную к наместнику и спросил:

— Ты струсил, Борис Владимирович, да?

— Как-то нет у меня особого желания подыхать.

— Значит ли это, что ты решил уйти в сторону?

— Да, Всеволод Михайлович. Ты уж не гневись, но не по мне эти игрища.

— Ты вчера с князем Дмитрием Ивановичем виделся?

— Виделся. Он отряд из Москвы ждет. К сокровищам охрана приставлена, все разложено по коробам, икона отдельно хранится.

— Надеюсь, ты ничего не сказал ему о нашем замысле?

— Окстись, Всеволод Михайлович! Ты что же, за последнего подлеца меня принимаешь? В деле участвовать не буду, но и слова о нем никому не скажу. Клянусь в том! — Он вытащил из рубахи нательный крест, поцеловал его.

— Смотри, Борис Владимирович. И помни, коли язык развяжешь, то и себе весьма худо сделаешь.

— Я все хорошо понимаю.

— Нет, ты послушай меня. Слово лишнее скажешь, сорвешь дело, а в пыточную избу все одно отправишься. А потом и на плаху вместе со всеми. Потому как я непременно сообщником тебя выставлю. Да ты таков и есть.

Наместник покачал головой.

— Зачем грозишь, боярин? Сказал же, никому ни слова. Мало тебе того?

— Теперь в самый раз. И покуда дело не закончим, в Тверь не езди.

— С чего это? Там моя семья.

— Потерпишь. А соскучишься, так пусть жена с сыном к тебе возвращаются.

— А коли князь Микулинский меня вызовет?

— Ему не до тебя. А коли вызовет, то не поспешай, сначала заезжай в Дубино.

— Не кажется ли тебе, боярин, что ты перегибаешь палку?

— А что мне делать, Борис Владимирович, когда люди, считавшиеся надежными, в последнее мгновение по норам, как крысы, прячутся? Приходится меры принимать. Я все сказал. Не провожай меня!

Раздраженный боярин покинул городок, но не отправился прямо в село, а обогнул озеро и заехал в Вербеж с другой стороны. Он остановился у ворот подворья купца Тучко.

Слуга проводил боярина в просторный дом.

Тучко поприветствовал Воронова и спросил:

— А чего ты такой смурной, Всеволод Михайлович?

— Будешь смурным! Заезжал я к Коновалову, тот отказался участвовать в деле.

— Как? — растерялся купец. — В последний миг?

— Да, испугался.

— Это очень худо, Всеволод Михайлович.

— Без тебя знаю. Ко мне приехал названый братец Меченого. Сегодня он должен о встрече договориться. А тут Коновалов назад сдает.

— То, что он на попятную пошел, не беда. Опасность в том, что он действительно может сдать всех нас. Не сейчас, после, когда клад у нас будет. А еще хуже, если до того. Тогда наместник отмоется, а нас всех потопит.

Воронов поднялся с лавки, на которую его усадил купец, прошел через горницу к окну, поглядел на улицу и спросил:

— Что предлагаешь, Петр Андреевич?

— У нас, боярин, выход один. Убрать наместника.

— Ты подумал, что сказал? Наместник — это тебе не холоп и не ремесленник, даже не купец. Тут большой шум будет.

Тучко кивнул и заявил:

— Будет, вестимо, коли наместник примет насильственную смерть.

Воронов посмотрел на Тучко и спросил:

— А как еще можно убрать его?

— Насколько я знаю, Борис Владимирович сердцем с детства хворый. Не единожды едва богу душу не отдал. Спасали лекари. А вот теперь они могут и не успеть. И опоздают наверняка, потому как звать их никто не будет.

— Ты понятней говори, купец.

— Куда же понятней, боярин? Надо ныне же ночью пробраться в дом наместника, где, кроме него, никого не будет. Слуга только, да и тот в коморке спит. Зайти тихо в опочивальню, накрыть голову Бориса Владимировича подушкой и подержать ее, пока он дергаться перестанет. Потом разложить все на места и уйти. А наутро все узнают, что помер наместник княжеский Коновалов Борис Владимирович. От сердечного приступа богу душу отдал.

— А не догадаются, что его того, удавили?

— Кто разбираться будет, Всеволод Михайлович? Особенно в такое время, когда все мысли князя Микулинского только о том, как клад на Москву переправить?

— А потом?

— Тем более. Похоронят наместника на третий день, да и, как говорится, концы в воду. Кто подумает, что он мог быть заодно с грабителями? Не только на него пальцем не покажут, но и на тебя, на меня. Меченый, вот кто виновник. Его и начнут ловить. Только не поймают. Опять пропадут золото да камни, но уже не на два века, а навсегда. Икону же надо вернуть на Афон.

— Это не тебе решать.

— Неужто грех такой на душу возьмешь?

Боярин усмехнулся и заявил:

— Ты вот тут спокойно расписывал, как человека жизни лишить, а о грехе с меня спрашиваешь.

— Это разные вещи.

— Так ты на Страшном суде скажешь.

— Так как насчет наместника? — спросил купец.

«Грех грехом, суд судом, а вопрос требует решения. Прав Тучко», — подумал боярин и проговорил:

— Согласен. Коновалова следует убрать, причем именно так, как ты сказал. Но кто это сделает? У меня таких людей нет.

Купец вздохнул и сказал:

— Что ж, придется мне.

— Тебе? — удивился боярин.

— Поручить кому-то, даже если есть такие люди, неосмотрительно будет. Посему придется самому, но, боярин, я человек торговый и просто так, задарма ничего не делаю.

— Ты же получишь долю с клада! — воскликнул Воронов.

— Я ее и так получил бы.

— Сколько ты хочешь сверх того, прямо сейчас?

— Десять гривен.

— Целый рубль? Не дорого ли ты оценил голову наместника паршивого городишки?

— Нет, вовсе не дорого. По-моему, в самый раз будет.

Торговаться не имело смысла. Воронов знал, что Тучко не уступит ни копейки. Посему он достал мошну, которую всегда держал при себе, отсчитал сотню серебряных монет, на которых был изображен всадник с копьем, передал их купцу.

Тот взял деньги и сказал:

— Ныне ночью наместник помрет. — Он повернулся к образам, перекрестился.

Воронов скривился.

«Тебе ли молиться, душегуб», — подумал боярин, но промолчал.

Разговор был закончен, и он пошел из дома. Купец не стал провожать его.

Вскоре Воронов вернулся в село, на свое подворье. Вечерело. Кубарь и Горин еще спали. Боярин повелел Мирону разбудить Емельяна.

Пурьяк строгал доски, когда в мастерскую вошла жена.

— Козьма!

— Ну? — Мастер оторвался от работы и обернулся к ней. — Что, Любава? Ужинать пора?

— Ты удивишься, Козьма. К нам Емельян явился.

От неожиданности Пурьяк выронил тряпку, которой сбивал с одежды стружку.

— Кто? Брат мой названый?

— Он самый.

— А чего приехал, не сказал?

— Нет. Поздоровался со всеми, спросил, где ты. Я сказала, что в мастерской, сейчас позову, и пришла сюда.

— Странно. Чего надо Емеле? Он один?

— На починке один. Не знаю, есть ли кто в балке или у дороги в кустах. Пса же мы не держим. Тот почуял бы.

— Не люблю я их. Ладно, ты ступай в избу, накрой там на стол, водки достань. Я у родника обмоюсь, переоденусь и приду.

— Емельян Лане дорогой отрез на сарафан привез, Василию — сапоги, только великоватые.

— Ничего, на вырост. Но ты ступай.

Любава ушла.

Пурьяк дошагал до родника, обмылся по пояс, присел на камень, опустил ноги в ледяную воду. За день они припухли, устали, горели огнем.

«Что привело Емельяна сюда? — раздумывал он. — Договора об этом у нас не было. Деньги за товар, взятый с обоза псковских купцов, он мне передал, больше товара от меня не получал. Соскучился? Это вряд ли. Значит, дело ко мне у Емельяна.

Но какое может быть дело у холопа московского боярина? Или тот сам послал его в Тверь с каким-то поручением, а Емеля решил заодно и заглянуть к названому брату? Наверное, так оно и есть».

Козьма не заметил, как застыли ноги. Он вытащил из воды, начал растирать. В мастерской облачился в чистые портки и рубаху. Как был босиком, так и пошел к избе.

Она была большой, просторной, но бедной. На золото и серебро, спрятанное в тайнике, устроенном в подвале, Козьма Пурьяк мог бы отстроить настоящий дворец. Но он не тратил свое добро, берег, имел на него совсем другие виды.

Гробовых дел мастер вошел в светлицу, широко улыбнулся.

Со скамьи у стола поднялся Горин.

— Козьма! Приветствую тебя.

— Здорово, Емельян.

Названые братья обнялись.

— Каким ветром?.. — спросил Пурьяк.

— Разговор есть, Козьма, но не при всех.

Пурьяк удивился и спросил:

— А все, это кто? Любава, Василий и Лана? Разве они чужие?

— Нет, родные. Я хотел сказать, что есть разговор один на один.

Жена гробовых дел мастера и главаря шайки все поняла. Дети тоже были смышленые, уже взрослые. Они поблагодарили дядьку за подарки и вышли во двор.

— А как же ужин, Емельян?

— Я не задержусь у тебя, Козьма, и поел уже.

— Ничего не понимаю. Объяснись.

Горин с шумом выдохнул и заявил:

— Значит, так, Козьма, раскрыли меня на Москве.

— Что? Как это?

Ключник рассказал главарю шайки о разговоре с Толгаровым.

— Откуда же боярин прознал про наше родство? — спросил тот.

— Гонец вашего боярина Воронова сообщил ему об этом и о купце Сыче.

— Надо срочно в лес уходить, — принял решение Пурьяк, поднялся, но тут же сел на место и проговорил: — Нет, погоди. Коли узнали про меня все и хотели захватить, то спокойно сделали бы это в прошедшие будние дни. Однако этого не произошло. Почему? У тебя на это есть ответ?

— Есть, Козьма. Я приехал сюда по велению своего боярина Толгарова. Со мной был Лавр Кубарь.

— Холоп Воронова? Но что надо от меня боярам?

— Послушай одну историю, Козьма.

— Если ты о кладе, то мне все известно о нем.

Пришло время удивиться Горину.

— И ты уже?.. — начал было он, но Козьма прервал его:

— Нет, я еще не выжил из ума, чтобы нападать на царский обоз.

— Вот так, да?

— А ты как хотел? Одно дело купцы, совсем другое — царь.

— Верные слова.

— Так тебя боярин прислал рассказать мне о кладе?

— Нет. Он просил договориться о вашей с ним встрече. Скорой, срочной и тайной!

— Мне это зачем?

— Не знаю. Но Воронов очень просил. Видать, ты ему нужен.

— Но не он мне.

— А что будет, Козьма, если князь Микулинский проведает, что ты и есть Меченый? Успеешь в лесах схорониться до подхода его дружины? Или сейчас же все бросишь и уйдешь? Воронов вряд ли не продумал такого вот хода дела. А встретишься с ним и узнаешь, что надобно от тебя вельможам. Хотя это уже ясно. Речь наверняка пойдет о том же царском обозе. Да, ты вмешаешься в игру, зато получишь возможность в нужный момент из нее выйти или послать подальше этого Воронова. У него нет тех улик, которые позволили бы тебя схватить.

— Кому они нужны, эти самые улики? Их в пыточной добывают. Но в одном ты прав, Емеля. Коли Воронов прознал, кто я есть на самом деле, то мне следует встретиться с ним, а далее думать, как и что делать. Передай князю, что я буду ждать его через два часа после полуночи у Черного леса и Гиблой рощи, там, где стоит дуб, расщемленный молнией. Пусть явится один. Тогда и разговор будет.

Горин повторил, чтобы запомнить покрепче:

— Через два часа после полуночи у Черного леса и Гиблой рощи, где дуб, в который ударила молния, одному.

— Да!

— Хорошо, передам, Козьма. Ты уж извиняй, что так вышло.

— За что извинять, брат? Вопрос в том, кто меня сдал боярину? Ведь этот пес здесь, где-то рядом, скорее всего в моей шайке. Найти бы его да приласкать хорошенько.

— Коли тебе придется соглашаться на предложения боярина, выстави условия, потребуй, чтобы он назвал изменника, — посоветовал Горин.

Пурьяк внимательно посмотрел на него, ухмыльнулся и сказал:

— Ты прав, Емельян. Он ведь скажет. Что ему до изменника, коли от меня зависит гораздо больше? Так и сделаю.

— Тогда я поехал.

— Может, все же отужинаем вместе?

— Нет, Козьма. Душно у тебя в доме, тяжко как-то.

— Ну-ну! Езжай. Семье ни слова.

— Конечно, брат. Увидимся!

— Может, и увидимся.

Горин уехал. Вернулась семья. Жена Пурьяка села рядом с ним на скамью и спросила:

— Почему твой брат у нас не остался и зачем приезжал?

— Это не твоего ума дело, Любава. Хозяйством занимайся.

— Не хочешь говорить? А хозяйство у меня в порядке.

— Подавай на стол.

После ужина Любава вышла во двор. Пурьяк подозвал сына и спросил:

— Василий, как там наш конь?

— А что с ним будет? Стоит в стойле. Ячмень я ему давал, воду. — Сын гробовых дел мастера с удивлением взглянул на отца и спросил: — А ты куда-то собираешься?

— Собираюсь. А вот куда, знать не след никому.

— Но матушка спросит.

— Скажешь, отец не сказал.

— Ладно.

Любава уже стояла в сенях и слышала этот разговор.

Она подошла к мужу и спросила:

— Далеко ты наладился, Козьма?

— Лишние вопросы задаешь, жена.

— В лес?

Любава, конечно, была в курсе того, что ее муж промышлял не только гробами.

— Не твое дело. Замолчи и постели постель.

— Так я не пойму, ты уезжаешь или ложишься спать?

— Делай, что сказано.

Любава застелила постель, отправила сына с дочерью спать, легла рядом с мужем, обняла его. Пришлось Пурьяку утешать ее, иначе не отстала бы.

Через час после полуночи он поднялся. Проснулась и жена.

— Тебе пора ехать? — спросила она.

— Да.

— Собрать что-то в дорогу?

— Не надо, спи.

— Надолго хоть уезжаешь?

— Нет. К утру дома буду.

Пурьяк оделся, прошагал в конюшню, на ощупь сноровисто оседлал коня, вывел его во двор, привязал к городьбе и обошел свой починок. Он имел звериный нюх и острое зрение. Но сколько ни напрягался, ничего лишнего в ночи не услышал и не увидел.

Пурьяк вытащил из-под крыльца саблю, закрепил ее на поясе. В голенища сапог опустил ножи. Потом он запрыгнул в седло и направил коня к воротам.

За ними всадник повернул влево. Далее конь пошел сам. Он хорошо знал дорогу. Чуть позже хозяин повернул его от леса и повел по тропе, тянущейся между лесным болотным массивом, именуемым Черным, и Гиблой рощей.

У обгоревшего расщепленного дуба Козьма остановился, огляделся, прислушался. Потом он провел коня в балку, где росли молодые березы, там спешился с коня, поводья кинул на ветви. Пурьяк лег на склоне, откуда мог видеть дорогу, идущую от города, поле, опушки леса и рощи.

Лежал он недолго. Вскоре слух его уловил шелест травы, фырканье жеребца.

Вскоре на поляне появился всадник. Он не гнал коня, ехал спокойно, тоже осматривался.

Пурьяк издали узнал боярина Воронова. За ним никого не было. Один ехал, как они и договаривались. Вот только зачем?

Воронов остановил коня у дуба, опять огляделся и пробубнил себе под нос:

— Неужели не придет? Испугался он?

— Кто испугался, боярин? Козьма Пурьяк? И кого? Не тебя ли?

Воронов вздрогнул и заявил:

— Фу ты, леший, испугал-то как!

— А ты не бойся, боярин. Коли зла не держишь, подлости не удумал, то и страшиться нечего.

— Да не меня ты испугал, а коня. Видел, как он дернулся?

— Молодой еще. Слезь. Не след мне с тобой снизу вверх речи вести. Здесь и сейчас нет вельможи и простолюдина.

Боярин соскочил с коня, привязал его к дубу. Жеребец вел себя беспокойно.

К нему подошел Пурьяк. Он погладил коня по загривку, что-то шепнул ему на ухо, и тот успокоился.

Боярин очень удивился этому и спросил:

— Ты что ему сказал-то?

— Это наше с ним дело. Говори, зачем звал.

— На разговор звал. Он будет очень серьезный.

Пурьяк кивнул и заявил:

— Тогда, чтобы разговор этот не закончился, даже не начавшись, поведай-ка мне, Всеволод Михайлович, кто донес тебе, что Меченый — это я?

— Не могу, Козьма. Это не моя тайна.

— А чья? Ведь не князя Микулинского! Тот уже извел бы всю мою семью, если бы узнал об этом.

— Не князя. Микулинский считает, что Меченый — это Брыло.

— Чья тайна?

— Не могу сказать, Козьма, не проси.

— Воля твоя, боярин. Но тогда и разговора у нас не будет.

— Вот ты меня в испуге попрекнул, а сам не боишься, что семью твою и без князя извести могут?

Пурьяк повысил голос:

— Грозишься?

— Вынуждаешь.

Козьма усмехнулся и проговорил:

— А что мне пугаться? Ты сейчас держишь своих людей у починка? Наказал им, чтобы они брали Любаву и сына с дочерью, если ты в такое-то время не вернешься, да? Грозный ты человек, боярин. Однако твои люди вернут мне семью, как только прознают, что тебе грозит лютая смерть. Ты же сейчас у меня в руках.

— Не с того мы разговор начали, — сказал Воронов.

— Верно. А чтобы серьезно говорить, скажи про доносчика. Кто это?

— Ладно, но обещай, что не тронешь его, покуда…

Главарь шайки оборвал боярина:

— Мне решать, что делать с продажной собакой. Кто?

— Микола Лосев, — выдохнул Воронов.

Пурьяк крайне удивился.

— Микола? Кум мой, который прежде работал у купца Дмитрия Прохоровича Сыча?

— Он самый и есть, Козьма.

— Ты брешешь.

— Нет, правду сказал.

— Побожись.

— Христом богом клянусь! — Боярин перекрестился.

— Как же это он? Ведь столько лет вместе. Он служил Сычу верой и правдой. Мой кум, крестный Васьки. Как мог? Поймали на чем? Заставили? — проговорил Пурьяк.

— Нет. Сам ко мне пришел. Обидел ты его, Козьма, когда добычу делил. А ему надо было на приданое дочери.

— Поэтому он меня и сдал?

— Не только. Лосев понял, что рано или поздно ты бросишь свою шайку. Наберешь добра побольше и уйдешь к литвинам или полякам.

— Это тоже он сказал?

— Да. Бросит, мол, нас всех Козьма, не поведет всю братию за пределы Руси. А что тогда нам делать? Загибаться на болотах? Дорога из лесу закрыта будет. Да и коли выйдем, то все одно под топор палача угодим. Попросил заступничества. Я обещал, что никто ни Миколу, ни семью его не тронет, коли он будет доносить на тебя. Так узнал, что Меченый — не Игнат Брыло, а ты, гробовых дел мастер Козьма Пурьяк, хорошо известный по всей округе.

— Кто еще, кроме тебя, о том ведает? — спросил главарь шайки.

— Боярин Толгаров, ключник его, то бишь твой названый брат, холоп мой Лавр Кубарь. Ну и Сыч, но с тем ты сам дела делал. Больше никто.

— Значит, Микола? Вот от кого не ожидал. Правду говорят бывалые люди. Ищешь врага кровного, присмотрись к друзьям ближним. Ты, боярин, отдашь его мне.

— Коли договоримся, то отдам. И семью его тоже. Ты сам сможешь забрать их с болот. Он же твой кум. Но только после дела.

— Что за дело?

— Мы начали серьезный разговор? — спросил боярин.

— Да, — кратко ответил главарь шайки.

— Неужели ты, Козьма, сам не догадываешься, что за дело у меня к тебе?

— Нет.

— Ой ли? Скажи еще, что не знаешь о кладе, который на посаде в Твери найден был.

— Про него все слышали.

— Ты не прикидывал, как бы можно было завладеть им?

— Я не на допросе, боярин.

— Ладно. Про клад ты, стало быть, слышал. А про то, что царь Иван за ним из Москвы дружину выслал в Тверь, тебе тоже известно?

— Об этом не знал. Но догадаться нетрудно. Такие сокровища царь в Твери не оставил бы. Он обязательно прислал бы дружину. Она уже в пути?

— Да. Завтра должна подойти.

— Что за дружина? — поинтересовался Меченый.

— Отряд московского воеводы Ивана Кузнеца. Двадцать ратников и обоз в три телеги.

— А чего царь Кузнеца послал? У него не самый сильный отряд на Москве. Есть дружины и покрепче.

— Ну, это ему виднее.

— Уверен, стало быть, в том, что на царскую дружину и обоз никто напасть не посмеет.

— Может, и так.

— А ты хочешь, чтобы я собрал людей, порубил этот отряд и захватил сокровища?

— Что уж таить. Да, так оно и есть. Именно этого я и желаю. Сможешь?

— Когда отряд должен обратно на Москву пойти? — спросил Пурьяк.

— Покуда не знаю, но выясню завтра же. Ради этого поеду в Тверь.

— Сам-то сокровища видел?

В глазах Воронова вспыхнул алчный огонь, впрочем, тут же погас.

— Видел. Там золота, драгоценных камней, серебра столько, что хватит целый город поставить. А особая ценность для царя — икона.

— Украденная из Афона?

— Да.

— Ценная икона, видать.

— Ей цены нет, атаман.

— Всему есть своя цена. В чем хранятся сокровища?

— В коробах плетеных. Их четыре штуки. Все в одну телегу вместятся. Икона отдельно, в суме.

— Ладно, узнавай, когда отряд соберется на Москву идти, какой дорогой, и мне сообщи. После этого и решим, как сокровища с иконой брать будем. Но сразу говорю, моя доля — ровно половина сокровищ и икона.

— Побойся бога, Козьма.

— Это ты мне сказал?

— Ну да, ты же ни в бога ни в черта не веришь. Оттого и запросил невозможное.

— А сколько ты сам хотел дать мне и моим людям?

— Десятую часть. Это огромное богатство.

— А остальное ты решил разделить с московским боярином?

— Тебя, атаман, это не касается.

— Ошибаешься. Половина или ничего. Но тогда и ты тоже с пустыми руками останешься. А меня извести не успеешь. Я сегодня же обменяю тебя на свою семью, которую сторожат твои люди, и уйду с ней в лес, где нас никто не найдет. Половина, боярин.

— Кум твой тоже немало стоит.

— Я и без тебя достану его. Можешь не хлопотать. Гляжу, тебе поразмыслить надо, боярин. Езжай домой и думай. Решишь отдать половину, пришли холопа своего. А хочешь, сам приезжай. Это ни у кого подозрения не вызовет. Ко мне на починок разные вельможи заезжают, гробы дорогие заказывают. Может, и ты себе заранее припасешь? Никто из нас, мгогогрешных, не знает, сколько ему жить осталось.

— Типун тебе на язык, Козьма!

— Ладно, мы с тобой вроде обо всем поговорили. Езжай к себе, боярин, и думай. Я буду на починке.

— Но ты должен готовить свою шайку.

— Ты о моих делах не беспокойся. Свои делай. И чем быстрее сообщишь мне все, что касается переправы сокровищ, тем будет лучше.

— Тебе-то икона, Козьма, зачем, скажи на милость?

— Знаешь, боярин, сколько крови на мне? Очень много, по самое горло. А грехов, которые помельче, и того более. Икона эта, я слышал, считается чудотворной. Придет время, глядишь, и отмолю грехи свои перед смертью. А потом мои наследники ее отдадут в Афон, вернут старцам. И не спорь со мной. Это мое последнее слово.

Боярин продолжил торговаться:

— Четверть, Козьма. Это целое состояние.

— Половина.

— Четверть.

— Не зли меня, боярин, а то сам будешь брать сокровище. Впрочем, я справлюсь с этим делом без тебя и твоих людей. Тогда заберу все.

— Все же четверть.

— Нет!

— Ладно, треть. Но это мое последнее слово.

— Половина.

Воронов понял, что пора сдаваться, и заявил:

— Ладно, будь по-твоему. Заберешь два короба.

— И икону.

— Ее надо вернуть на Афон.

— Она вернется туда, когда время придет, а до того у меня будет.

Пурьяк проводил боярина, прошел в балку, распутал поводья, вывел коня в поле и запрыгнул в седло. Он ехал вдоль леса, постоянно всматривался и вслушивался в темноту ночи.

Вот и береза с кривым стволом. Рядом кусты. За ними чернота болотной жижи. Место непроходимое, но именно здесь начиналась тайная тропа. Она вела к лесному стану, где жили разбойники Меченого со своими семьями.

Неподалеку от топи должен был стоять дозорный пост. Пурьяк приложил ладони ко рту, ухнул филином и тотчас услышал такой же ответ. Через несколько минут из кустов к главарю шайки вышел бородатый мужик с бердышом.

— Меченый?

— Я!

— Чего это ты в такое время? Или работа подвернулась?

— Много говоришь, Демид. Брыло на месте?

— Конечно, где ж ему еще быть-то?

— Мало ли, мог и отъехать к родственникам.

— У него из родственников дед слепой в Твери остался. Да и тот уже из ума выжил, не узнает внука.

— Позови мне его.

— А что, сам в стан не пойдешь? Гать уложена надежно, хоть коня заводи.

— Нечего зря людей тревожить. Пусть Игнат сюда выйдет.

— Как скажешь. Только ждать придется.

— Это я и сам знаю, а ты поспешай. С тобой кто в дозоре?

— Михай Кривой.

— Он малый молодой, шустрый, быстро добежит до деревни.

— Ты хоть спрячься.

— Зачем? Тут сейчас нет никого.

— А я недавно слышал храп жеребца.

— Этой мой жеребец. Кончай лишние разговоры. Мне до рассвета надо вернуться на починок.

— Жди, — сказал разбойник и ушел.

Прошел час, небо просветлело. Видимость заметно улучшилась.

Наконец-то из кустов, растущих неподалеку, вылез Брыло, ближний помощник Пурьяка, его двойник со шрамами на физиономии.

— Доброго утречка, Козьма! Чего звал?

— Доброе, Игнат. Слушай меня внимательно.

Пурьяк приказал помощнику держать шайку в готовности выйти на горячее дело, проверить оружие. Не исключено, что разбойникам придется биться с целым отрядом, присланным из Москвы. В нем новичков нет, воины опытные.

Брыло выслушал вожака шайки и спросил:

— А чего ради нам сражаться с царской дружиной?

— Ну не для забавы же. Об этом отдельно скажу. Все понял?

— Понял, Козьма!

— Поехал я.

— Дело-то хоть стоящее намечается? — вслед вожаку спросил разбойник.

Пурьяк обернулся и ответил:

— Такого еще не было. После него сможем разойтись кто куда. Все сумеют устроиться на новых местах и жить безбедно.

— Это хорошо. А то гнием заживо в этих болотах. Сам знаешь.

Но Пурьяк уже не слушал, гнал коня к починку.

На рассвете лег в постель. К нему, что-то сонно бормоча, прижалась жена.

Утром двадцатого июля Василий, сын Козьмы, помолился, позавтракал и повез в Тверь готовый гроб.

Вернулся он где-то за час до полудня, весь возбужденный, испуганный, и сразу кинулся к Пурьяку.

— Отец, в Вербеже ночью помер княжеский наместник Коновалов, — заявил парень.

Козьма, распиливавший доски, взглянул на сына и проговорил:

— И что? Наместник страдал сердцем еще с детства. Вот эта хворь его и доконала.

— А я слышал, будто не верит князь Микулинский в то, что наместник сам помер.

— Не верит, ну и пусть. Это его дело. Нам-то от этого что? Ты деньги за товар привез?

— Да, конечно. — Василий протянул отцу монеты.

Тот бросил их в мошну и спросил:

— Что еще любопытного слышал или видел в Твери?

— Отряд московский с небольшим обозом к князю прибыл. Люди говорят, он за тем кладом царем прислан, который на посаде у реки нашли.

— Большой отряд-то?

— Я не видел. Люди говорили, не особо велик.

— Ну и ладно. Распрягай лошадь, ставь в стойло, переодевайся и иди сюда. Будем работать.

— Угу, я быстро.

— Не спеши, я доски еще не разложил.

Ближе к полудню на починок неожиданно приехал сам боярин Воронов. Он поздоровался с Любавой и Ланой, потом пешком направился к мастерской.

— Ты?.. — удивился Пурьяк.

Воронов взглянул на Василия и спросил:

— Сын твой? Помощник растет?

— Да. А чего ему еще делать? Пусть опыта набирается. Ремесло наше востребованное.

— Это да, гробы всегда нужны.

— Ты, боярин, чего по округе разъезжаешь? Прежде такого не было.

— В Вербеже помер Борис Владимирович Коновалов. Князь Микулинский подозревает, что удавили какие-то злодеи его наместника. Он повелел всем боярам проехать по вотчинам, поговорить с народом. Может, кто чего слышал, видел.

— У тебя слуг нет? Приходится самому по буеракам лазать?

— Таков наказ князя.

— Если наказ, то конечно.

Пурьяк прекрасно понимал, что смерть наместника — лишь повод. Боярин приехал к нему по совсем другому делу.

— Вася, принеси-ка нам с дорогим гостем кваса, — попросил он сына.

— Да, отец. — Парень вышел из мастерской.

— Ну и что у тебя? — спросил Козьма.

— Прибыл отряд из Москвы. Двадцать воинов.

— Знаю.

— Откуда тебе все известно?

— Василий утром в Твери был, слышал.

— Понятно. Значится, так. Нынче, завтра и послезавтра отряд будет в городе, назад пойдет двадцать третьего числа сего месяца. По дороге вдоль Черного леса.

— Князь не предупредил воеводу царской дружины о том, что в лесу скрывается шайка?

— Не знаю.

— Ладно. Тебе надо еще одно дело сделать, боярин.

— Ты уже указываешь мне?

— Только ради дела.

— Так о чем речь?

— По окольной дороге, которая идет от села к Гиблой роще, придется пустить небольшой обоз.

— Зачем?

— Так надо. Ты хочешь получить сокровища?

— А сам с Сычом решить не можешь?

— Дмитрия Прохоровича в это дело ввязывать нельзя.

— Кого же я туда пошлю?

— Своих холопов, конечно. Надо-то всего три-четыре телеги да с десяток мужиков. А добро, которое продать можно, у тебя найдется. Пусть оно в возах будет.

— Сгинет этот обоз. Я правильно понимаю?

— Да, ты его больше не увидишь, как и своих холопов.

— А ты мне заплатишь за них?

— Нет, конечно.

— Пользуешься тем, что нужен мне.

— Так сделаешь?

— Когда обоз должен быть у Гиблой рощи?

— Как только царский отряд окажется между ней и лесом.

— Так точно подогнать сложно будет.

— А ты постарайся. Есть ради чего.

— Будет тебе торговый обоз. Значит, двадцать третьего числа. Я в тот день в Тверь уеду, чтобы подозрения от себя отвести. Как все успокоится, встретимся, отдашь то, что сверх твоей доли. И не вздумай играть со мной, Меченый!

— Ты мне в союзниках нужен, а не во врагах. Тем более что будешь повязан кровью.

Боярин ничего не сказал, едва не сбил Василия с ендовой. Он вылетел из мастерской, вскочил на коня и погнал его к своей деревне.

— Чего это он? — спросил Василий. — Чуть ендову из рук не выбил.

— Да ну его. Давай квас.


Глава 4

Боярин Воронов объехал окрестные деревни и починки, коих в последнее время становилось все больше, и отправился в Тверь. К вечеру он вошел в гостевую залу княжеского дворца.

Там за столом сидели князь Микулинский, бояре Семен Семенович Гулов и Андрей Михайлович Старко, воевода крепости Петр Данилович Опарь и Иван Богданович Кузнец, прибывший из Москвы. На столе ендовы с квасом, хлебным вином, чарки, блюда с осетриной, щукой, пироги с зайчатиной, телятиной, пареное мясо, миски с разными похлебками, разломленный каравай пшеничного хлеба.

— Крепкого вам здравия, люди добрые! — поприветствовал всех Воронов.

— И тебе того же, Всеволод Михайлович! Проходи, садись на лавку, отведай, что бог послал, — ответил князь Микулинский.

Боярину непонятно было, ради чего устроено это пиршество. С одной стороны, прибыл отряд из Москвы. Да, это радость. С другой — странной смертью, помер княжеский наместник в Вербеже.

Тут Микулинский протянул Воронову чашу с вином и сказал:

— Помяни, Всеволод Михайлович, Бориса Владимировича, скоропостижно ушедшего от нас.

Боярин выпил, понюхал корочку хлеба и проговорил:

— Да, ты прав, князь. Смерть Коновалова была скоропостижной. Но всем известно, что он с детства хворал сердцем. Не раз на грани был.

— Так-то оно так. Вот только Гельмут Рун, новый лекарь, которого нам из Москвы прислали, уверен в том, что наместник помер не от сердца. Он назвал какое-то мудреное латинское слово, когда говорил о причине смерти. По-нашему выходит, что удавил кто-то Бориса Владимировича подушкой в его собственной постели.

— А этот самый лекарь Рун откуда родом будет? — спросил Старко, закусив пирогом.

— Этот немчин из города Марбург искренне убежден в том, что наместника убили.

— Но какому извергу это убийство нужно было? — спросил Воронов. — Наместник никому не мешал, ни с кем не враждовал, добрейшей души был человек.

— В том-то и вопрос, — произнес князь. — Да, губить наместника вроде некому было, а убили. Я думаю, что это злодейство как-то связано с кладом. — Микулинский взглянул на Воронова и осведомился: — Кстати, Всеволод Михайлович, тебе у людей ничего узнать не удалось?

— Нет, князь. Никто ничего не знает. Люди тоже удивляются. Но они в отличие от немчина говорят, что от хвори помер наместник, ибо злобы на него никто не держал. А он что, знал о кладе?

— А вот это тебе, боярин, должно быть лучше всех известно, — неожиданно проговорил князь.

— Почему ты так говоришь, Дмитрий Иванович?

— Не ты ли вчера перед роковой ночью приезжал к наместнику?

— Я. И что? Поговорили мы с ним о делах разных. Я землицы хочу прикупить, просил Бориса Владимировича посодействовать.

— И что он?

— Обещал поговорить с тобой, но не был уверен в том, что ты дашь добро.

— И все?

— Да, все. Хотя он еще жалился, что семья в Твери, а на подворье, кроме него да слуги у ворот, никого нет. О кладе ни слова сказано не было. Правда, наместник обмолвился, что отряд из Москвы к нам едет по твоей, Дмитрий Иванович, просьбе. А вот для чего, никому не известно.

— А ведь он знал о кладе. Ну да ладно. Коли лихие люди желали бы про клад узнать, то не стали бы сразу душить наместника, а поначалу подвергли бы его пыткам. Да и не к Коновалову они пошли бы.

Воронов сделал вид, что испугался.

— Ты думаешь, что эти злодеи могли явиться ко мне?

— К тебе удобней всего. Ты же на селе сейчас проживаешь, от города в десяти верстах, стражи у тебя нет. А знаешь насчет клада куда больше, чем любой другой человек.

Боярин перекрестился и сказал.

— Господи, спаси и сохрани!

Князь, бояре и воеводы улыбнулись.

Потом Микулинский проговорил:

— Да не трусь ты, Всеволод Михайлович. Разбойников и без тебя есть кому оповестить и о кладе, и о дружине.

— А Меченый не мог посягнуть на наместника?

Иван Кузнец посмотрел на князя Микулинского и спросил:

— А это еще кто такой?

— Да есть тут шайка. Она скрывается в лесах местных, обозы торговые грабит. Главарь ее — Игнат Брыло, беглый холоп. Там все такие. Меченым его кличут потому, что шрамы имеет на морде, ордынцами оставленные.

— Я бы не стал пренебрегать угрозой со стороны Меченого, — сказал Воронов.

Воевода царского отряда махнул рукой.

— Пустое. Против нас никакая шайка не устоит. Да и не решится ни один разбойник напасть на царскую дружину. Тем более теперь, когда государь Иван Васильевич очень усердно взялся порядок в своей державе наводить. Торговый обоз — это да, пока бывает, но не царская дружина.

— Может, ты, воевода, и прав, — сказал Воронов, опустив голову, взял чарку, выпил, закусил пирогом.

Боярин Гулов налил всем сотрапезникам хлебного вина, поднялся и заявил:

— Призываю выпить за царя нашего батюшку Ивана Васильевича!

Все осушили свои чарки.

Потом пили за супружницу государя Анастасию, первую русскую царицу, за князя Микулинского, за здоровье всех присутствующих. Разъехались участники застолья за полночь.

Боярин Воронов остался в своем городском доме. Утром двадцать второго июля он вернулся в село Дубино.

Гадостно было на душе у боярина, когда он назначал холопов в тот самый обоз, о котором говорил Меченый. Но жадность затмевала его разум. Он получит столько золота, что обеспечит себе богатую, раздольную будущность.

Чернь работает на хозяина, живет так, что смерть для нее является избавлением от мук. Так какая разница, когда загнется холоп, ныне или чрез годы? Свободной жизни ему все одно не видеть. Мужиков жаль, конечно, но свой интерес дороже.

Боярин отправлял обоз не по своей воле, а по настоянию разбойника Меченого. Стало быть, на нем и будет лежать вся ответственность.

Три телеги, семь холопов. Этого хватит. Мужики загрузили в возы рулоны холста, дешево купленного людьми Воронова в Пскове у разорившегося тамошнего купца. На Москве, куда вроде как отправлялся обоз, не особо ходовой товар, но другого жаль. А это отдать — потеря небольшая.

Старшим обоза боярин назначил Акима Фомичева, статного, рассудительного, молодого еще мужика. Тот в прошлом году женился на местной девке, и два месяца назад у них родился сын. Другого человека Воронов не нашел.

То обстоятельство, что он обрекает молодую женщину, жену Акима, на тяжкое вдовство, боярина нисколько не задевало. На Руси много вдов с целым выводком детишек малых. И ничего, живут. Вот и Алена прокормится как-нибудь. Можно будет помочь ей на первых порах. Определившись с обозом, боярин вызвал к себе в горницу Фомичева.

Молодой холоп тут же прибежал и подобострастно посмотрел на хозяина. Он был весьма доволен тем, что боярин поставил старшим обоза именно его. Это означало, что Воронов доверял ему.

— Да, боярин?

— Ты, Аким, молодец. Продолжай работать так же, и я поставлю тебя ключником вместо Василия Бобрика.

— Буду стараться, боярин.

— Значит, так. Ты ведь знаешь, что в округе промышляет шайка атамана Меченого.

— Знаю, боярин.

— Обоз небольшой. Коли разбойники на него налетят, то и товар заберут, и вас всех перебьют. Потому тебе следует вести его поблизости от московской дружины. Она не даст разбойникам вылезти из лесу.

— Это так, — спокойно сказал холоп и кивнул.

Воронов усмехнулся и проговорил:

— Ты дождешься, когда московская дружина выйдет из города и приблизится к Черному лесу. Тогда поведешь наш обоз по дороге, которая тянется от села до Гиблой рощи. Царская дружина в это время будет двигаться главной дорогой между лесом и рощей. Так вы спокойно, без опаски пройдете опасное место.

— Спасибо тебе, боярин, за то, что беспокоишься за нас, смердов. Другой бы не стал. Послал бы нас и забыл.

— Ты все понял, Аким?

— Да, боярин.

— А вот скажи-ка мне, что надо сделать, чтобы выйти вместе с дружиной?

Холоп погладил бородку и ответил:

— Надо человека назначить, чтобы глядел за дружиной и сообщил мне о ее выходе из города.

— Правильно, Аким, молодец. Такой человек у меня есть. Это Лавр Кубарь. Он присмотрит за дружиной.

— Понял, боярин.

Воронов чуть подумал, достал из мошны пару монет, бросил на стол.

— Возьми. Подарок жене молодой купишь.

— Благодарствую, боярин. Вот Алена рада будет.

— Ступай, Аким. Проверь все еще раз, лошадей посмотри, с мужиками поговори.

— Слушаюсь, боярин! — Фомичев ушел.

Воронов позвал Кубаря, велел ему отправляться к родственнику, живущему в Твери на посаде, и глядеть за кремлем. Как царская дружина выйдет оттуда, гнать на село, предупредить об этом Акима Фомичева и, естественно, боярина.

Кубарь уехал.

День до вечера прошел без особых событий, размеренно и спокойно.

Отряд Ивана Кузнеца, как и было оговорено, вышел в дорогу двадцать третьего июля, после утренней молитвы и завтрака, миновал Владимирские ворота, посад. В городе дружину сопровождали князь Микулинский и ближние бояре.

Одновременно через Васильевские ворота выехал Лавр Кубарь, заявившийся к утренней молитве в Спасо-Преображенский собор. Он поспешил на село, там нашел боярина и сообщил ему о выходе дружины. Тот послал мужика к Фомичеву, и из села двинулся торговый обоз.

Весточку от Воронова получил и Пурьяк, который тут же понесся к Черному лесу. На его опушке пряталась вся шайка.

Завидев вожака, на дорогу вышел Брыло.

— Готовы, Игнат? — спросил Пурьяк.

— Готовы, атаман.

— Тогда так. Десяток человек во главе с Кривым отправишь на дорогу за Гиблой рощей. Там пойдет торговый обоз из села Дубино. Остальных укрой в лесу и роще, пять человек пошли вперед, столько же — к дубу, дабы напасть на царскую дружину сразу с четырех сторон. Ратников всех перебить, из телеги забрать плетеные короба и все ценное. Все тела затопить в болоте. Так, чтобы ни следа не осталось. Коней увести по воде. Короба доставить в стан. Чтобы крови пускать меньше, головы и тела не рубить, а протыкать пиками, ломать черепа обухами топоров, шестоперами. А вот за рощей — наоборот. Там надо резать холопов боярина как баранов, подвести обоз к болоту в версте от рощи, стащить тела с телег и волочить по траве. В пути от дороги до тракта оставить кровавые следы. В общем, захват торгового обоза надо выставить на вид, а вот разгром царской дружины — скрыть как можно тщательнее. С юга тучи подходят. Скоро дождь должен пойти. Он будет очень кстати. Но все, времени уже впритык. Распоряжайся тут, Меченый, — заявил настоящий вожак шайки, скривился в ухмылке и отъехал к роще.

Шайка пришла в движение. Десяток лихих людей во главе с Михеем Воробьевым по кличке Кривой пошли по краю рощи к дороге, ближней к селу, используемой довольно редко. Остальные разделились и затаились в лесу и роще.

Пурьяк, видя все это, довольно хмыкнул. Шайку он сколотил что надо. Мужики крепкие, хитрые, безжалостные. Ни перед чем не остановятся, исполняя приказ вожака, сулящий им хороший барыш. Им не приходится думать о том, как прокормить семью, ломать хребет на хозяина и обрабатывать свою землю, чаще всего худую, запущенную.

В лес доставлялась разная провизия, в разбойничьем стане было все. Еда, одежда, кров, а главное — свобода, отсутствие тяжелой работы на жирного боярина, который часто платил за нее кнутом.

Бабы не в лохмотьях, а в одежде под стать посадской, а то и купеческой. Одно жаль, красоваться не перед кем. Только перед подругами-соседками. Но и это хорошо.

За такую вот вольную жизнь, за добычу, которая отнималась у тех же купцов, мужики готовы были биться смертным боем.

К Пурьяку подъехал Брыло и доложил:

— Все готово, Козьма, и тут, и за рощей.

Вожак шайки указал на небо над лесом и сказал:

— Видишь, поднялась птица? Значит, ее спугнули. А кто мог это сделать? Правильно, московская дружина. Скоро она и обоз, идущий из села, будут на месте. Можешь быстро мужикам передать, что ратники московские, когда их предупредили о нашем отряде, надсмехались, хвастали, что на куски всех порубят за пару минут. Это раззадорит наших людей.

— Понял. Я двинулся. Ты здесь будешь?

— Да. Коли что, подам знак.

— Добро. — Брыло отъехал.

Пурьяк спешился, завел коня за деревья, надел ему на морду мешок, привязал к сосне и вернулся на место, откуда было видно все пространство между Черным лесом и Гнилой рощей.

Аким Фомичев старался вести обоз наравне с дружиной, пусть и по другой дороге. Вначале у него это получалось. Но он слишком уж раскомандовался. Другие мужики ревниво отнеслись к назначению молодого холопа начальником над ними и все делали спустя рукава. Где Аким требовал притормозить, они, напротив, стегали лошадей и ускорялись, а где надо было идти быстрей, замедляли ход. Оттого торговый обоз обогнал царскую дружину и вышел к роще раньше той.

Кривому пришлось подать сигнал на атаку, иначе обоз миновал бы рощу и вышел на открытое пространство. Разорять его там, на виду у царской дружины, было бы невозможно.

Разбойники выскочили из рощи на конях, с саблями, шестоперами, топорами. Они с ходу сбили с седел трех всадников охраны и изрубили их, не имевших никакой защиты. Фомичев, ехавший впереди, успел только развернуть коня. Он тут же получил мощный удар шестопером по голове, отчего та разлетелась на куски.

Мужики в телегах тем паче не смогли ничего сделать. Они даже сабли не достали. Их порубили там же, рядом с товаром. Нападение вышло быстрым, разгром — скорым.

Все же без шума не обошлось. Его услышал передовой дозор царской дружины, состоявший из трех ратников, облаченных в латы. Старшим среди них был Нестор Птаха. Он остановился, поднял руку. Дозорные разъехались по сторонам, основной отряд и группа прикрытия тоже заняли оборону.

К старшему дозора подъехал воевода и спросил:

— Что такое, Нестор?

— Шум подозрительный с той стороны рощи. Он только сейчас утих.

— Как считаешь, что это могло быть?

— Точно не знаю. Но похоже на то, будто там драка была.

— Свара между местными?

Старший дозора пожал плечами и проговорил:

— Это вряд ли. Не стоило им ехать сюда, чтобы выяснять отношения. Это можно было сделать и у селения.

— А может, зверь?

— Вроде как крики человеческие были.

— А не почудилось тебе?

— Сейчас уже и не знаю.

— А что впереди?

— Да вроде все спокойно.

— Ну так и вставать нечего было. Меченый не дурак, не станет выходить на царскую дружину. Сидит в своем болоте да боится, как бы ратники государевы тропу его тайную случаем не заметили.

— Да, воевода.

— Ну так вперед!

Эта остановка произошла в двадцати саженях от засады. Разбойники, высланные Брыло на прикрытие тыла обоза, находились напротив отряда и слышали разговор воеводы со старшим дозора. Мужики только усмехнулись при этих словах самоуверенного и высокомерного царского воеводы. Они и не таких брали.

Отряд двинулся дальше. Вскоре по лесу разнесся залихватский свист. Ратники на мгновение оторопели. Тут-то и вывалились из леса разбойники. Царский отряд — это не мужики из села. Воины быстро пришли в себя, заняли оборону вокруг телег.

Но и противник их оказался не простым. Разбойники готовились к нападению, были хорошо вооружены. Поначалу они атаковали дружинников с двух сторон, с флангов от леса и рощи, имея в руках копья. Тем пришлось отбиваться от заостренных длинных наконечников.

Не всем это удалось. Слетели с коней двое ратников. Подняться они не успели, получили удары шестоперами, которые оглушили их. Воинам пришлось разорвать круг, дабы усилить фланги. Разбойники орудовали копьями и шестоперами так ловко, что еще трое дружинников оказались на земле и тут же были добиты.

Воевода оказался чуть в стороне от своих людей. На него тут же налетели разбойники и оттеснили от дороги к лесу. Кузнец отчаянно бился сразу с тремя лешими и пропустил удар бердышом. Шлем лопнул, надвое раскололся череп. Воевода повис на коне, который одурел от запаха крови, рванул через кусты прямо в трясину и заржал, прося помощи. Но мучился он недолго. Болото быстро поглотило его.

Лишившись воеводы, ратники решили прекратить бой за обоз и предприняли попытку прорыва назад. Это была их роковая ошибка. Они налетели на группу прикрытия тыла банды, одновременно подставили спины основным силам Меченого. Исход схватки был предрешен.

Разбойники били ратников шестоперами. Они помнили наказ вожака насчет того, чтобы крови было как можно меньше. Нескольких дружинников бандиты взяли живьем.

Пурьяк крикнул помощнику:

— Короба в телеге! Там еще и сума должна быть. Заберите все это и тащите в лес, на наш остров.

Разбойники сняли с телеги четыре короба, взяли суму и поволокли все это в стан.

Тут же из-за рощи показались телеги, с которых стекала кровь. На всех возах рядом с рулонами холста лежали изуродованные трупы мужиков из Дубино. Кривой помнил наказ вожака и действовал в полном соответствии с ним.

Телеги торгового обоза разбойники бросили у леса, трупы швырнули в болото. Убитых, раненых и пленных ратников царского отряда они отправили туда же прямо в доспехах, забрав лишь оружие и коней. Не прошло и часу, как с торговым обозом и царской дружиной было покончено. Банда хитрыми тропами ушла в Черный лес.

К Пурьяку подъехал Брыло и сказал:

— Вот и все, Козьма. Ты и сам видел, что дело прошло по твоей задумке.

— Видел. Хорошо сработали. Короба и суму забери к себе в землянку. Никого к ним не подпускай до моего особого указания. Ни единого человека, Игнат!

— А коли народ станет спрашивать, что в коробах?

— Скажешь, добыча, которую я, как обычно, передам купцам на продажу.

— Понял.

— Ладно, я на починок. Встретимся.

— Удачи, Козьма.

— Тебе того же, Игнат.

Брыло ушел в лес.

Пурьяк обходным путем, сделав большой крюк, приехал на починок. И тут же всю округу накрыл ливень. Прорвало-таки тучи. Василий едва успел до начала ненастья поставить коней в стойло. Пурьяк зашел в дом и сел на скамью, сильно уставший, но довольный.

Подошла жена и спросила:

— У тебя все в порядке, Козьма?

— Да, Любава.

— Нагреть воды, чтобы ты обмылся, или баньку растопить?

— Принеси-ка мне лучше вина хлебного полную чарку да грибочков соленых, опят.

— Ты же никогда днем не пил, Козьма.

— А сегодня выпью. Праздник у меня.

— У тебя праздник, а у меня?

— И у тебя, и у всех нас. Потом баньку. Хотя нет. Придется без нее обойтись. Заказ выполнять надо. Знала бы ты, Любава, как осточертели мне эти гробы!

— Так не делай их больше. Мы и так без них проживем.

— Проживем, конечно. Да только вот у людей сразу вопрос возникнет. Мол, на какие шиши?

— Твоя правда.

— Ты сделай, что я просил.

— Сейчас.

В дом зашел сын и спросил:

— Отец, мы нынче работать будем?

— А как же, Васька? Без работы мы с голоду подохнем. — Он зашелся в нервном заливистом смехе, от которого у молодого парня мурашки пошли по телу.

Тут пришла жена с подносом. Козьма взял с него чарку с водкой, выпил ее в несколько глотков и принялся за соленые грибы. Он щепотью брал отборные, один к одному мелкие опята и кидал их в рот.

Перекусив, Козьма поднялся и сказал сыну:

— Идем в мастерскую, Васька!

Там Пурьяк спокойно, как ни в чем не бывало принялся мастерить очередной гроб.

А дождь все лил. Через полчаса он немного ослабел, но его вполне хватило на то, чтобы смыть все следы разгрома царской дружины.

Боярин Воронов выслал своего доверенного холопа Лавра Кубаря к роще. Вскоре тот вернулся и поведал своему господину о жуткой беде, приключившейся там.

Он тут же выехал к месту бойни, остался весьма доволен тем, что увидел, и погнал коня в город. Боярин пролетел Васильевские ворота, подскочил к дворцу.

Стража перегородила ему дорогу.

— Мне нужен князь Микулинский. Новость срочная и печальная, — заявил он.

Стражники доложили об этом князю Дмитрию Ивановичу и получили приказ пропустить Воронова во дворец.

Микулинский готовился ехать на отпевание наместника Вербежа, вышел в гостевую залу и сказал:

— Приветствую тебя, Всеволод Михайлович! Какую печальную новость ты мне принес? Неужто еще кто-то из купцов или бояр помер странной смертью?

— Хуже того, князь. Когда царский отряд пошел на Москву, я послал туда же свой небольшой торговый обоз, всего три телеги. Холст решил продать. До того опасался пускать. Меченый мог разграбить. Посему подобрал время и под прикрытием…

Князь прервал боярина:

— Это мне безразлично. Послал, а дальше-то что?

— Грамоту для стражи московской старшему дать забыл. Опомнился, послал гонца, Лавра Кубаря. Тот вернулся быстро, бледный как смерть. Сказал мне, что разбойники разграбили обоз наш у Гиблой рощи. Всех перебили, товар и коней скорее всего в лес утащили, телеги бросили. Холопов в полон взяли либо утопили в болоте. А ведь в то же самое время между рощей и лесом шел царский обоз. Я сам сейчас осмотрел то место. Свидетельств нападения на мой обоз много. Это несмотря на дождь. Дружина Кузнеца в это самое время должна была тоже находиться у рощи, только ближе к лесу.

Князь занервничал, но сумел сдержать себя в руках и заявил:

— А может, она ушла вперед? Разбойники Меченого не посмели бы напасть на нее. Они пропустили царскую дружину и набросились на твой обоз.

— Если Меченый заранее знал о моем обозе, то ему наверняка было известно и то, что ничего ценного в нем нет. Чует мое сердце, князь, беда большая случилась. Меченый решился-таки напасть на царский отряд. Всеобщая уверенность в том, что он не сделает этого, только подзадорила разбойника. В дерзости ему равных нет.

— Но тогда остались бы следы боя. Ведь дружинники — не твои холопы. Они дали бы достойный отпор мужикам из шайки. А ты говоришь, что никаких следов нет.

Воронов развел руками и подтвердил:

— Нет, князь.

Дмитрий Иванович прошелся по зале, кликнул слугу, который был при нем еще с младенчества:

— Прохор!

Явился пожилой мужик.

— Да, князь!

— Передай Петру Опарю, чтобы срочно отправил с десяток конников по пути царской дружины. Пусть они догонят ее, узнают, цела ли.

— Кто цела? — не понял слуга.

— Дружина, Прохор, не я же. Я вот он, целый и невредимый.

— А что с ней может быть-то?

Князь повысил голос:

— Ты не рассуждай, исполняй наказ, да быстро!

— Ничего не понял, но делаю. Коли у воеводы Опаря будут вопросы, скажу ему, чтобы к тебе шел за ответами.

— Ступай уже, старик!

Прохор ушел.

Спустя полчаса к Микулинскому действительно заявился воевода Петр Опарь. Но не с вопросами, а с докладом о том, что выслал десяток всадников по следу царской дружины.

Потом он все-таки поинтересовался:

— Не объяснишь, князь, с чем связан этот приказ?

Микулинский кивнул на Воронова и заявил:

— Боярин растолкует.

Воронов повторил свой рассказ.

Воевода выслушал его и проговорил:

— Странно. Меченый наверняка знал о выходе царской дружины. Ему мог быть известен и путь, по которому она пойдет. Атаман напал на торговый обоз боярина, значит, ведал о нем. А вот далее непонятно. Меченый в каких-то ста саженях от царской дружины грабит обоз, в котором и ценного-то ничего не было. И не просто грабит, а убивает всех холопов либо уводит их куда-то. Все это должно было происходить на глазах воеводы Кузнеца. Но, судя по рассказу боярина Воронова, никаких следов побоища там нет. Это что же получается? Чертовщина какая-то.

— Ох, как бы действительно беда не случилась, — проговорил князь.

— Да какая беда? Это я насчет царской дружины. В ней отборные ратники, они играючи отобьют любое нападение разбойников, — заявил воевода.

— Да, если только оно не подготовлено заранее и весьма умело. Дорога там проходит между рощей и лесом. Не самое удобное место для боя. Развернуться нельзя, негде.

— Ничего, — успокаивал князя Опарь. — Кузнец — грамотный, опытный начальник. Абы кого царь не послал бы за кладом. Иван Богданович наверняка принял все меры, дабы не угодить в засаду.

Микулинский кивнул и сказал:

— Это так, но слишком уж он уверен был в своих силах.

— Почему же был? Вот вернутся мои люди и донесут, что все в порядке.

Люди вернулись, но с новостью, которая поразила всех. Конники не нашли царской дружины, хотя и прошли до того самого места, где она должна была встать на отдых.

Князь выслушал десятника, опустился на лавку у стены и пробурчал.

— Да что ж это такое? Куда царская дружина делась?

— Мы за нее не в ответе, — заявил боярин Воронов. — Может, воевода Кузнец позарился на сокровища и повел дружину не на Москву, а к границе с Литвою.

— О чем ты говоришь, Всеволод Михайлович? Даже если и захотел бы Кузнец увезти сокровища в Литву, то разве ратники дали бы ему сделать это? Нет, тут что-то совсем другое.

— Но не могла же она взять и пропасть? Может, пошла другой дорогой?

— Они к месту первого своего ночлега должны были вечером выйти. Десятник догнал бы их верстах в семи-восьми оттуда. Господи, что же делать?

— Поднимать людей, еще раз все осмотреть. Искать следы царской дружины, — сказал воевода Опарь.

— Где ты их найдешь, коли после выхода ливень был? Да и сейчас опять пошел дождь.

— Тогда надо посылать гонца к царю с известием о пропаже дружины.

— Ты представляешь, что потом будет?

— А что будет? Мы свое дело сделали, сокровища спрятали, на Москву сообщили, отряд царский встретили, все передали. Воевода Кузнец сам выбрал путь, хотя мы его предупреждали о шайке Меченого. В обозначенный час он выехал из города, мы его проводили. А что произошло дальше, пусть выясняют люди, которых не замедлит прислать сюда царь Иван Васильевич.

Князь вновь кивнул и проговорил:

— Да, пришлет, конечно, но вместе с приказом взять всех персон, знавших о кладе, дабы выявить изменника. — Он взглянул на воеводу и продолжил: — Всех нас, Петр Данилович, обвинят в том, что мы не обеспечили безопасность клада. Ведь любому холопу ясно, что тут без предателя не обошлось. А я этого негодяя проморгал, проявил преступную халатность. Вдобавок мы так и не уничтожили какую-то шайку беглых холопов, позволяли ей грабить достойных купцов. Это дело серьезное. Тут ответить нам будет нечего.

— Но и молчать нельзя, — уже другим, упавшим голосом сказал воевода, понимавший всю опасность своего положения. — Да и без пользы это. Чрез неделю, если не раньше, посланцы царя сами приедут в Тверь. При них будет крупная дружина. Они начнут следствие по этому делу.

— Ты прав. Посылай двух своих ратников. Что передать царю, и без меня знаешь.

— Слушаюсь, Дмитрий Иванович! Нынче же и отправлю.

— Уйдите все, хочу быть один, — заявил князь Микулинский и обхватил голову руками.

Пурьяк с сыном уже закончили работу, сидели в доме, трапезничали.

В горницу вбежала Лана и сказала:

— Отец, к нам боярин из села Дубино явился.

— Сам Воронов? — спросил Пурьяк.

— Да.

— Один?

— Один.

— Поставь еще одну миску на стол да вина хлебного принеси, а до того пригласи боярина в дом.

— Да, отец.

Но Воронов в приглашении особо не нуждался. Он, спрыгнув с коня, повесил поводья на кол городьбы, едва не сбил дочь Пурьяка, зашел в горницу и сбросил накидку. На улице по-прежнему шел дождь. Уже мелкий, какой-то совсем не летний, моросящий, но и под ним можно было промокнуть до нитки. Гость без приглашения сел на скамью напротив хозяина подворья.

— Васька, ты поел? — спросил тот сына.

— Да я еще бы пирогов…

— Забирай пироги и иди к себе! — велел отец. — Да не вздумай подслушивать. Узнаю, что навострил уши, выпорю до крови! Понял?

— Зачем обижаешь, отец? Когда это я подслушивал?

— Вот и иди.

Василий забрал пироги, чашу с квасом, ушел к себе, затворил за собой крепкую, массивную дверь.

— Что?.. — спросил Пурьяк, усмехнувшись. — Невмоготу тебе стало на селе сидеть, Всеволод Михайлович?

— Где сокровища?

— Знамо где. В лесу, под надежной охраной.

— В шайке знают о них?

— Только Игнат Брыло.

— Он не уйдет с ними?

— Мои люди не таковы. У меня изменников нет, потому как я всех хорошо кормлю.

Об измене кума он предпочел умолчать.

Воронов не напомнил ему об этом, сказал лишь:

— Но нынче дело другое.

— Ты ведь сам так захотел. Да и некуда тебе было сокровища тащить. Но не беспокойся, боярин. Они в целости и сохранности будут. Уйти из леса можно только теми тропами, которые ведут в сторону села и города. Других нет.

В дверях появилась Лана и спросила:

— Еду для гостя и вино вносить?

— Откушаешь со мной, Всеволод Михайлович?

— Сыт. А вот выпить можно.

— Вноси, Лана, — распорядился отец.

Дочь главаря банды поставила на стол чарку, ендову с водкой, забрала пустую посуду и ушла.

Пурьяк налил вина боярину и себе.

Они выпили, потом Воронов сказал:

— Я только что из Твери. Князь в отчаянии. Он посылал десяток конников догонять царскую дружину. Знамо дело, те никого не нашли. Все в смятении, в страхе. Гонцы сегодня же отправятся на Москву, сообщат об исчезновении Ивана Кузнеца и всех его людей. Оттуда приедут посланцы царя с куда более сильной дружиной. Следствие начнется. На нас не выйдут?

— А ты подумай, покуда есть время, вспомни, кто знает о наших делах.

— Лавр Кубарь, купец Сыч. Больше никто. Но они не выдадут, да и выхода на них нет. Только через меня или тебя.

— Но жители села знают, что Лавр Кубарь выезжал в Москву, и посылал его туда ты. За это люди царя могут зацепиться. Ну а коли они как следует возьмутся за холопа твоего, будь уверен, он расскажет все. Сыч, я согласен, может остаться в стороне. Он купец, его поездки не вызовут подозрений. Но Сыча опять-таки может сдать Кубарь. Придется, Всеволод Михайлович, убрать его.

— А это не вызовет подозрений? Сразу же после нападения на царскую дружину погибает мой холоп.

— Я тебе вот что скажу, боярин. Не напрасно я желал, чтобы одновременно с царской дружиной мы разгромили и торговый обоз. Гибель, а лучше исчезновение Кубаря вполне можно объяснить тем, что именно он был связан с шайкой и навел ее на твой торговый обоз. Этот поганец знал, что подозрения падут на него, и бежал в стан разбойников.

— Но тогда надо и семью его убирать.

— Семья-то большая?

— Да нет. Жена да дочь уродина. У Лавра долго не было детей, потом родилась девчонка. Да лучше не появлялась бы она на свет. Страшная, худая, такой только людей пугать. Мучится с ней Лавр, но что поделать, дочь-то его. Он жену за нее смертным боем бьет, когда вина много выпьет.

— Ну так в чем же дело? Вижу, от этого семейства тебе только хлопоты.

— Это да, но не от Лавра. Сам-то он вполне надежный человек.

— Покуда не подвесили его на дыбу.

— И тут ты прав.

— Убрать их всех надо. Но с умом. Сделать так, чтобы по всему выходило, будто Кубарь с семьей ушел в шайку. Никто по голове тебя за это не погладит. Но и на плаху не угодишь, даже опале царь не подвергнет. Если осерчает, то и простит скоро. Ты живой останешься и очень богатый. А на Руси мы долго не задержимся. Как только следствие пройдет и ничего не добьется, выберем время, разделим сокровища и уйдем. Вместе или по отдельности.

— У меня некому убирать семью Кубаря.

— Мне это известно. Ладно, я за тебя твою работу сделаю, и заметь, даже плату за нее не спрошу.

— Сделаешь?

— Сказал же. Ты только позаботься, чтобы ночью вся семейка в своем доме была. Кубарь же на отшибе проживает?

— Да, на выселках. Там других изб нет, не ошибешься.

— И еще, Всеволод Михайлович, вот что. В балке, которая тянется за околицей села, прикажи оставить лошадь с телегой. Не на себе же мне тащить тела к болоту. Возницу не надо, сам управлюсь.

— Куда денешь лошадь с телегой?

— Телегу в топь, а лошадь пригодится в хозяйстве. Лишь бы она не особо приметная была.

— Хорошо, велю сделать. Только следов лошади не оставь.

— Не беспокойся. Я копыта тряпками обмотаю.

— Что, угонял лошадей?

— Давно было дело. Баловался в молодые годы.

Боярин и гробовых дел мастер выпили еще по чарке. Потом Воронов отправился на село.

В это время Лавр Кубарь сидел на лавке возле своей избы. Жена занималась хозяйством, уродливая дочь помогала ей. Такая жизнь была в тягость холопу. Он и рад был бы завести новую семью, но каноны православной веры не позволяли этого делать.

Кубарь вздохнул. Вот у других девки нормальные, выходят замуж, переселяются от родителей. Да и жены помирают в рассвете сил. А тут?

Внезапно Кубарь почувствовал тревогу. Причин на это вроде и не было, а сердце заныло. С чего?

И тут, как выстрел из пушки, да прямо в голову:

«А ведь я теперь свидетель, очень даже опасный для боярина, а еще больше — для Меченого. Царь из-за пропажи сокровищ учинит серьезное следствие. Люди его наверняка прознают, что я срочно ездил на Москву, и спросят о том.

А что мне отвечать? Зачем Воронов посылал меня к Толгарову? Пойти к Всеволоду Михайловичу, пусть научит? Тот-то, может, и подскажет, а вот Меченый речи разводить не станет. Прибьет. Это как пить дать. Всех нас порешит, меня, жену и дочь. Тела вывезет и утопят в болоте.

Потом боярин представит все так, что будто бы я и навел на обоз разбойников, а после ушел с семьей в лес. Да как же я сразу об этом не подумал?

Вот наместник Вербежа помер. Люди говорили, будто он сердцем с детства хворал. А тут помер. Да как вовремя-то! На другой день шайка Меченого разгромила обозы.

А почему помер? Не потому ли, что знал о замыслах боярина и Меченого, не пожелал идти на кровавое дело? Коли они убрали наместника, то что уж говорить обо мне, холопе!»

Кубарь осмотрелся. Он с семьей проживал на выселках. Рядом никого не было. Кругом стояла тишина.

Даже пес не лаял. Сдох он три дня назад. Лавр завел щенка, но тот был еще совсем малый, спал в сенях.

К подворью ночью тихо подойти нетрудно. Ну а забить семью, — и подавно.

Ведь Пурьяк так и поступит с согласия боярина. Воронов может и не желать смерти своему верному холопу, однако перечить главарю шайки не станет. Слишком много на кон поставлено.

«Надо бежать, — решил Лавр. — Взять коня и уходить. Прямо сейчас, ничего не собирая, дабы жена не встревожилась. В чем есть.

Можно податься к Мартыну Чернопяту, двоюродному брату, в деревню Портаху у Новгорода. Сын его во Пскове сотник стражи, выбился в люди. На деревне переждать, потом отправиться к этому самому Мирко. В Пскове я затеряюсь, не найдут.

Позже можно будет и вернуться, найти верных подельников и ухватить Меченого за жабры».

Во двор вышла жена и спросила:

— Ты чего сидишь-то тут, Лавр?

— Тебе-то какое дело?

— Ножка у лавки сломалась, починить бы надо.

— Мне сейчас в Тверь надо ехать по велению боярина. Вернусь и сделаю.

— Когда же это боярин тебя в город-то успел послать?

— Ты что, баба, по кнуту соскучилась? Много говорить стала и нос свой совать начала, куда не следует. Пошла в избу!

Женщина надула губы и вернулась в дом.

Мешочек с деньгами всегда был при Кубаре. Он оседлал коня и погнал его к дороге на Тверь. За селом всадник развернулся и направился в сторону Новгорода.

Жалел ли он жену с дочерью, зная, что Козьма Пурьяк не пощадит их? Нет. Сейчас, возможно, впервые в жизни Лавр чувствовал себя свободным человеком. А Прасковья и Варька? Такова, видать, их судьба. А от нее не уйдешь, как ни старайся.

Как стемнело, Пурьяк вышел со двора и направился к селу. Перед этим жена попыталась было спросить, куда это он на ночь глядя, но Козьма прикрикнул на супружницу, и та закрылась в сенях.

Версту он одолел быстро, вышел к выселкам. Ночь выдалась темной, тучи закрыли небо так плотно, что не видать было ни звезд, ни луны.

Аккуратно ступая по целине, Пурьяк поначалу зашел в балку и увидел там лошадь с телегой. Боярин сделал то, что от него требовалось. Главарь банды осмотрел кобылу. Ничего, стара уже, но еще послужит год-другой, а потом можно будет и продать на бойню.

От балки до единственного жилого двора было саженей сто. Пурьяк сел в телегу, доехал до изгороди, привязал к ней лошадь, перелез во двор и тут же нырнул за куст смородины.

Из дома вышла баба и направилась в отхожее место.

Атаман разбойничьей шайки быстро сориентировался, проскочил к крыльцу и затаился за ним. Баба пробыла в нужнике недолго. Она вышла оттуда, потянулась и побрела к дому.

Пурьяк сзади схватил ее за горло, повалил наземь. Это была дочь Кубаря. Ночью она выглядела еще страшней. Да уж, настоящая уродина. Девка хотела крикнуть, да не смогла.

Козьма нагнулся к ее уху и спросил:

— Все дома?

В ответ девка лишь захрипела.

Бандит ослабил хват, но поздно. Варька задергалась в судорогах и затихла.

«Надо же! — подумал Пурьяк. — Переусердствовал я, хотя вроде и прижал не сильно. Ладно, теперь этого уже не поправить».

Он опустил дергающееся тело. Девка дома, значит, и родители тоже. Меченый достал из кармана шило, сделанное из длинного гвоздя, пробрался на крыльцо, толкнул створку, поднялся в сени. Дверь в комнату была открыта.

Пурьяк прошел по сеням, у двери остановился, заглянул внутрь и кое-как разглядел лавку со скомканной простыней. На ней скорее всего спала девка.

Между стеной и печкой тянулись полати. Пурьяк подошел к ним и увидел только женщину. Он быстро повернулся, осмотрел все помещение. Лавки у стен, но пустые. На них никто не спал.

От шороха жена Кубаря проснулась и увидела темный силуэт. Еще мгновение, и она истошно заорала бы. Но заточка вошла ей в горло так же легко, как нож в масло. Прасковья дернулась, захрипела. Судороги пробили ее тело.

Козьма выдернул заточку и подумал:

«Выходит, что Лавра Кубаря дома нет. А ведь говорил я боярину, чтобы не отпускал он от себя своего холопа. Но делать нечего. Наверное, почуял беду, понял, что от него, опасного свидетеля, постараются избавиться, и дал деру, бросив семью и добро.

Сбежал, ну и ладно. Удрал от боярина, значит, и люди, которых пришлет сюда царь Иван, не найдут его. Спрячется так, что никто не отыщет.

Надо продолжать свое дело».

Пурьяк вытащил из дома тело Прасковьи, опустил его на землю рядом с мертвой девкой. Потом он загнал телегу во двор, положил на нее трупы, под уздцы вывел кобылу на улицу и закрыл ворота.

Убийца вернулся в дом. Достал кресало, кремень и трут, высек искру, раздул огонек, поднес к нему несколько лучин, взятых со стола. Быстро взялись огнем занавески, тряпки на полатях и лавках.

«Сейчас загорится и все остальное», — понял Козьма и бросился вон из дома.

Когда огонь вырвался наружу, он уже был в лесу, недалеко от реки. Там Меченый распряг лошадь, поднатужился и загнал телегу с телами в черную дыру болота. Бездонная топь жадно проглотила это подношение.

Из сумы, прихваченной из своего дома, Пурьяк достал тряпье и веревки, обмотал копыта лошади и вскочил на нее. Та недовольно фыркнула, но получила пятками по бокам, смирилась со своей долей и пошла по полю.

Вскоре новый хозяин завел ее в стойло, наложил ячменя, налил воды, снял тряпки с копыт.

Грянул гром, пока еще дальний. Со стороны села появилось зарево. Разгорелась изба Кубаря. Послышались чьи-то крики.

Пурьяк прошел в избу, разделся и лег на постель. Тут как раз начался дождь. Он вновь был весьма кстати. Атаману разбойников казалось, что само небо помогает ему. Пурьяк уснул безмятежно, будто ничего и не произошло.


Глава 5

Утром тридцатого июля Дмитрий Савельев отвез беременную жену к родителям. Больно уж скучала она по ним. В добротном доме их радушно встретили князь Остров с супругой и провели в большую светлицу, где уже был накрыт стол. Мужчины сели на скамьи, женщины уединились в соседней комнате. У них, разумеется, были свои тайны.

Князь Остров спросил зятя:

— Дочь у нас на пару дней оставишь или как?

— Коли захочет, пусть остается.

— Ну и ты погостил бы. На подворье у тебя есть кому хозяйством заниматься.

— Это так, Степан Гордеевич. Я и рад бы, но дела не позволяют.

Остров налил чарку вина, пододвинул Савельеву. Сам он по причине болезни живота ни водку, ни квас не пил, только воду. Мог бы и молоко, но не любил его с детства.

— Выпей, зять, закуси.

— Благодарствую, Степан Гордеевич. — Дмитрий выпил, закусил пирогом с телятиной.

— Вот не пойму я, Дмитрий, одного… — начал Остров.

— Чего именно, Степан Гордеевич?

— Тебе по наследству досталась вотчина, крупное село, сотни холопов с семьями. Насколько я знаю, они живут справно, потому как земли у них хорошие, плодородные. Река рядом, леса вдоволь. Но ты туда заглядываешь редко, а Ульяна же не была там вообще. Не опасаешься, что ключник твой к воровству пристрастится?

— Не опасаюсь. Порфирий служил там еще при отце, царство ему небесное. — Молодой князь перекрестился. — Никаких нареканий к нему у нас никогда не было.

— Но вотчина без хозяина тоже не может. За ней глаз нужен. Да не чужой, а твой собственный, а ты все больше на Москве. Как свадьбу сыграли, так и не выезжал никуда. На службе не состоишь. С простолюдинами якшаешься. Добрые знакомцы мне говорили, что ты часто бываешь на Зарядье, где какие-то мужики целую улицу выстроили. Непонятно, что это за люди, какого ремесла, чем живут.

Савельев посмотрел на тестя и проговорил:

— А стоит ли тебе волноваться, Степан Гордеевич? Дом у нас — полная чаша, Ульяна ни в чем не нуждается. Денег нам на все хватает.

— Вот я и думаю, откуда они у тебя берутся, коли ты не при царе и вотчиной не занимаешься. Да и не даст она столько, как ни старайся.

Савельев улыбнулся и сказал:

— От отца, Степан Гордеевич, много чего осталось.

— Ты мне про это сказки не рассказывай. Я хорошо знаю, как жил почтенный Владимир Андреевич.

Дмитрий уже и не рад был, что остался у родителей жены. Он и правду сказать не мог, и лгать не был приучен. А князь Остров человек очень любопытный, все ему знать желательно.

— Вижу, Степан Гордеевич, что не все ты про отца моего знал. Но хватит разговоров, ими сыт не будешь. Давай-ка лучше перекусим как следует.

Но не успел Савельев и куриную ножку съесть, как доверенный слуга Острова показался в двери и проговорил:

— Извиняюсь, Степан Гордеевич, тут до князя Дмитрия Ивановича человек прибыл.

— Что еще за человек?

— С виду служивый. Конь добрый, сабля в ножнах расписных.

Остров взглянул на зятя и спросил:

— Кто это, Дмитрий?

— Так откуда мне знать? Пойду погляжу.

— Я с тобой!

Отговаривать тестя было совершенно бессмысленно. Он все одно пошел бы.

Посему князь Савельев вынужден был смириться и сказал:

— Ну что ж, коли есть желание, пойдем.

Они выбрались во двор, подошли к воротам.

За ними стоял всадник. Тот самый, который всегда являлся к Дмитрию.

— Долгих вам лет, князья, — заявил он.

— И тебе так же, — ответил Савельев.

Остров же спросил:

— Ты-то кто? От кого прибыл?

— Это только Дмитрий Владимирович должен знать. Ты уж извини, Степан Гордеевич.

— А меня откуда знаешь? — осведомился Остров.

Гонец улыбнулся и ответил:

— Кто же такого знатного вельможу на Москве не знает?

Эти слова пришлись по душе пожилому князю.

Савельев повернулся к нему и мягко сказал:

— Ты бы шел домой, отец.

— Что-то ты темнишь, зятек дорогой. Что за тайна от меня?

— Это не моя тайна.

— Нет уж, все одно растолкуй, почему к тебе гонец прибыл и чей он?

— Скажу, но не сейчас.

Обстановку разрядил сам гонец:

— Тайно-то не великая, Степан Гордеевич. Я от князя Юрия Петровича Крылова.

Остров немало удивился.

— От Крылова? Ближнего человека самого царя?

— Так, князь. Но Дмитрий Владимирович сказать тебе о том не мог.

Князь Остров взглянул на Савельева и спросил:

— Так ты знаком с Юрием Петровичем?

— Да, отец. Гонец сказал то, о чем я говорить действительно не мог, не имел права.

— Так ты, значит, на службе?

— На службе, но об этом никто знать не должен. Потому как дело это тайное.

— Вот оно что. А я-то и думаю… но ладно, теперь все понял. А Ульяна-то знает?

— Только то, что ей надобно знать.

— Угу! Ясненько. Ну что ж, пойду в дом. А чего Ульяне-то сказать?

— Скажи, что меня важный человек по срочному делу к себе позвал. Она поймет. Я же приду сюда, как только освобожусь. А коли не смогу, то пусть у вас поживет. В этом случае пошли девок за вещами, которые нужны ей.

— Я и сам съезжу.

— Ну, как знаешь.

Служка тем временем подвел Савельеву коня.

Князь вскочил в седло, ударил ногами по бокам молодого скакуна и пошел впереди гонца. Он хорошо знал дорогу к подворью ближнего боярина царя.

Но ехать им пришлось не к дому Крылова, а в Кремль. Об этом немного погодя князю сказал гонец.

Савельев не особо удивился и спросил:

— К царю едем?

— Нет, к князю. Он встретит нас. А куда потом, я просто не знаю.

— Идем к Спасским воротам?

— Нет, — ответил гонец, имени которого Дмитрий не знал до сих пор. — От Москвы-реки по подземному ходу к Тайницкой башне, от нее — к дворцу. Там со стороны стены будет ждать князь Крылов.

— А коней кому оставим? — поинтересовался Дмитрий.

— Есть для того человек. Да и я вернусь к коням, дождусь тебя.

— Значит, надолго в Кремле не задержимся?

Гонец пожал плечами.

— Не могу сказать. Мне велено ждать столько, сколько нужно будет.

— Понятно.

По небольшой площадке у дворца прогуливался князь Крылов. Он, завидев Савельева и гонца, улыбнулся, но как-то натянуто.

— Доброго здоровья, Дмитрий Владимирович.

— И тебе не хворать, Юрий Петрович. Ты звал, я прибыл.

Ближний боярин царя взглянул на гонца и приказал:

— Ступай, Петр! Ты знаешь, что надо делать.

Ратник поклонился и ушел за деревья.

Теперь Савельев знал имя гонца.

Впрочем, Крылов тут же внес ясность в этот вопрос:

— Это Петр Емельянов, очень надежный человек. Прежде он служил в царской страже, а теперь у меня. Ты во всем можешь доверять ему, князь.

Савельев улыбнулся и сказал:

— Да мы встречаемся-то с ним редко, только тогда, когда ты зовешь.

— Никто не знает, Дмитрий Владимирович, как будет дальше.

— Это так, — согласился Савельев и вздохнул. — Все и вся в руках божьих.

— Но пойдем. Иван Васильевич ждет нас.

Они зашли во дворец, прошагали по тесной кружной каменной лестнице и оказались в коридоре, коротком и темном. Дмитрию странно было, что такие места есть в жилище, занимаемом самим царем.

Князь Крылов ввел своего спутника в небольшую комнатенку с оконцем. Там сидел в кресле царь Иван Васильевич.

Крылов объявил:

— Государь, твой верный холоп, князь Дмитрий Владимирович Савельев прибыл.

Иван Васильевич кивнул им обоим.

Савельев прижал руку к груди, к сердцу, низко поклонился и сказал:

— Долгих лет тебе, государь.

— И тебе здоровья крепкого, князь. — Царь указал на лавку слева от себя. — Садись, Дмитрий Владимирович. В ногах правды нет. Да и разговор нам предстоит не самый краткий и очень серьезный.

Савельев опустился на лавку. Крылов сел на противоположную скамью. Им обоим было заметно, что царь находится в озадаченности.

Какое-то время в этой крохотной зале висела тишина.

Наконец царь прервал ее:

— Ты, Дмитрий, наверное, думал, что я вызвал тебя для того, чтобы отправить твою дружину в Афон?

— Да, государь. По всем расчетам, отряд воеводы Кузнеца уже должен был доставить клад и икону на Москву.

Царь встал с кресла, отставил посох, прошелся по комнатенке и сказал:

— Нет на Москве, Дмитрий, ни клада, ни иконы, ни отряда Кузнеца.

— Задержались в пути?

— Куда хуже. Исчезли.

Савельев с нескрываемым изумлением взглянул на царя.

— Как это исчезли? Отряд с обозом?

— Именно. Сокровища и икону они получили, из Твери их проводили. Но до места первого ночлега отряд не дошел.

— Ничего не понимаю.

— Никто не понимает. Одновременно с исчезновением отряда воеводы Кузнеца был разгромлен малый торговый обоз. Это произошло примерно в ста саженях от того места, где должна была проходить дружина.

— Но, государь, кто же мог напасть на нее?

Иван Васильевич кивнул Крылову, и тот подробно рассказал Савельеву о шайке Меченого.

Дмитрий с удивлением спросил:

— Отчего тверской тысяцкий, князь Микулинский, терпел разбой шайки, не извел ее?

— Не все так просто.

В разговор опять вступил Крылов:

— Эта беда приключилась у Черного леса и Гиблой рощи. Эти места весьма подходят для устройства засад. Куда ни сунься, повсюду топь. Только Меченому известны тропы, тянущиеся по этому проклятому лесу.

— Я извиняюсь, государь, — сказал Савельев. — Но не может быть, чтобы только Меченый знал лесные тропы. Неужели, кроме него, там никто никогда не ходил? Ведь холопы, которые бежали из боярских вотчин, как-то находили разбойничий стан, скрытый где-то в этих топях.

— В последнем ты прав, князь, — ответил Крылов. — Но люди, посланные князем Микулинским, опрашивали местных жителей. Те все как один говорят, будто не ведают троп в Черном лесу, да и в Гиблую рощу не ходят, считают ее проклятым местом. По поверью рощу назвали Гиблой. Кто туда, мол, зайдет, обратно живым не выберется. Этот страх передается из поколения в поколение.

— А Меченый, значит, скрывается где-то в этих проклятых местах?

— Получается так.

Тут слово взял царь:

— В этом деле много непонятного и чудного.

— Извиняй еще раз, государь, — проговорил Савельев. — А не может ли быть так, что воевода Кузнец не устоял перед таким несметным богатством, позарился на него и увел отряд в сторону, в место, одному ему известное, может, даже за пределы государства? К примеру, в Полоцк, теперь принадлежащий Литве, или на земли Ливонского ордена, в тот же Дерпт?

Царь отрицательно покачал головой и заявил:

— Нет, это невозможно. Во-первых, воевода Кузнец проверенный, надежный человек. Он не мог предать, пойти на измену ради золота. Во-вторых, даже если и случилось бы невероятное, Кузнец решил бы увезти сокровища в Литву или Ливонию, то дружинники просто не дали бы ему это сделать. Но я уверен в том, что Кузнец не изменял. Дружина, как я разумею, попала в засаду, устроенную именно шайкой Меченого, потому как других в тех местах просто нет.

— А не могли какие-то разбойники пойти за дружиной от самой Москвы? Вдруг они засели у Черного леса и напали на твою дружину под видом шайки Меченого, о которой заранее знали?

Царь опять покачал головой и сказал:

— Это тоже невозможно. О задании, которое я дал дружине не знал ни один человек, способный пойти на измену и быть связанным с разбойниками. Да и нет в окрестностях Москвы крупных шаек, способных сразиться с отрядом воеводы Кузнеца. С божьей помощью извели мы тут таких супостатов. Нет, разгадку беды, произошедшей под Тверью, надо искать там же. Ладно золото и камни, главное — икона. Вот что придется вернуть любой ценой. Если получится, то и весь клад. Неплохо было бы захватить главаря шайки, посмевшего посягнуть на собственность государства и святой церкви, спросить его, кто устроил этот разбой. Очевидно, что Меченый сам никак не мог прознать про клад, а тем более о целях отряда Кузнеца. Посему, Дмитрий Владимирович, повелеваю тебе ныне же собрать особую дружину и выступить в Тверь на поиски пропавших воинов, клада и особо — иконы. Ты, князь, должен сделать это. У князя Крылова получишь мою особую грамоту, по которой все вельможи государства, включая тверского князя Микулинского, обязаны будут исполнять все твои указания. Кроме твоей дружины, в Тверь поедут мои доверенные люди под началом князя Грекова Андрея Николаевича. И последнее. У меня на тебя надежа великая. Сделай доброе дело, и благодарности моей не будет предела.

Савельев встал и заявил:

— Будь уверен, государь, особая дружина сделает все возможное и невозможное, дабы выполнить твое повеление.

Царь обнял Дмитрия и сказал:

— Не сомневаюсь в этом и жду от тебя сообщений. Можешь рассчитывать на любую мою помощь, однако старайся не раскрывать своих целей, пока не наступит потребность в привлечении к делу местных вельмож.

— Благодарю, государь. Я все уразумел. Особая дружина нынче же покинет Москву.

— Благослови господь тебя и твоих людей, князь Дмитрий, — сказал царь, перекрестил Савельева, сел в кресло и вновь впал в задумчивость.

На улице князь Крылов передал Дмитрию особую царскую грамоту, взял его за руку и поговорил:

— От себя я вот что тебе скажу, Дмитрий Владимирович. Не мне, конечно, обсуждать слова государя, но его убеждение в том, что в Твери о кладе знали только самые надежные, преданные люди, мягко говоря, несколько сомнительно. У меня есть сведения, что эта тайна там была известна многим. На клад шайку Меченого определенно кто-то навел. Это был не простой горожанин или селянин. Только ближние к князю Микулинскому бояре ведали о времени выхода дружины Кузнеца, о пути, который был выбран воеводой. Сама история о том, что на посаде был найден клад, разлетелась по всей Твери. Так что никакой тайны для горожан тут не было. Но мало кто своими глазами видел эти сокровища. Вот от одной из этих персон и ушло сообщение Меченому. Надо сказать, что эта личность сама по себе загадка. Главарем шайки едва ли не все считают беглого холопа Игната Брыло. Однако боярин, от которого он ушел, уверен, что тот недостаточно умен для этого. А ведь шайка Меченого всегда действовала очень грамотно и дерзко. Это говорит о том, что возглавляет ее человек очень даже толковый, беспощадный, расчетливый и хитрый. Возможно, он живет не в стане разбойников. Изменник из боярской верхушки поддерживает с ним отношения. Если тебе удастся прознать, кто из вельмож связан с Меченым, то ты выйдешь на шайку, а значит, и на клад. Быстро вывезти, а тем паче продать столько золота и драгоценных камней невозможно. У нас есть свои люди в Ливонии, Литве и Польше. Повсюду! Мы быстро узнали бы, что где-то объявились люди с таким несметным богатством. Это отводит подозрения и от воеводы Кузнеца. Важно еще вот что. Сегодня мне стало известно, что к московскому боярину Толгарову две недели назад, до начала событий с кладом, приезжал человек от тверского боярина Воронова. Этот самый Толгаров замешан во многих темных делах. Покуда весомых доказательств тому у нас нет, мы его не трогаем. Но уже то обстоятельство, что сразу после обнаружения клада из Твери к боярину Толгарову срочно приезжал гонец, само по себе довольно подозрительно. Я организую наблюдение за Толгаровым, постараюсь выяснить все его связи, особенно с московскими купцами, имеющими общее дело с тверскими. Коли отыщется что-то любопытное, я пришлю к тебе Петра Емельянова.

— У меня вопрос, Юрий Петрович.

— Задавай.

— Каковы должны быть мои отношения с князем Грековым, которого государь тоже посылает в Тверь?

— Да, я хотел сказать тебе об этом перед убытием дружины. Но коли ты спрашиваешь сейчас, то ответ мой будет таков: формально ты подчинен ему. На виду у тверских вельмож прилюдно оказывай ему должные почести. На самом же деле князь Греков, который вроде как станет руководить следствием, обязан выполнять твои указания. Естественно, если в этом будет необходимость. Он об этом знает. При нем будут три боярина. В суть ваших взаимоотношений они не посвящены. Я понятно объяснил?

— Понятно, Юрий Петрович. А ты что, желаешь проводить отряд?

— Да. Таково повеление государя. Хотя я и без того проводил бы вас. Ты должен после вечерней молитвы собрать дружину в известном уже тебе месте у села Воробьево. Оттуда поведешь ее к Твери. Путь ты вправе выбрать сам. Лишь бы как можно быстрее прибыть на место.

— Я все понял.

— Тогда до встречи у Воробьево.

— Да, после вечерней молитвы.

— Занимайся своими делами, князь. Царь очень надеется на тебя.

— Я оправдаю его доверие, — сказал Савельев, попрощался с собеседником и прошагал до Тайницкой башни.

Стража без лишних вопросов пропустила его в подземный ход. Вскоре он вышел к Москве-реке, к Петру Емельянову.

— Куда сейчас, князь? — спросил тот.

— Домой. Ты можешь быть свободен.

— Понял, — сказал Петр и передал поводья князю.

Савельев направился к подворью тестя.

Все семейство ждало его возвращения.

Как только он спрыгнул с коня, к нему подошла жена и спросила:

— Что случилось, Дмитрий?

— Ничего особенного, Ульяна. Но мне предстоит на какое-то время оставить тебя.

— Почему?

— Так надо. Давай не будем обсуждать этот вопрос.

Ульяна, конечно, обиделась, повернулась и ушла в дом.

Недовольство проявил и князь Остров. Однако узнав, что зять был у царя, он, как говорится, сменил гнев на милость. Боле того, тон его стал заискивающим.

— И что, ты вот так сидел рядом с самим царем? — спросил Степан Гордеевич.

— Да.

— И вы спокойно разговаривали?

— Да, именно так, — ответил Дмитрий, улыбнулся и добавил: — Государь наш Иван Васильевич вообще очень спокойный человек.

— Ну, конечно, это заметно, особенно когда он разносит бояр.

— Заметь, отец, зарвавшихся и проворовавшихся бояр.

— Ну да. И далече он послал тебя?

— Этого сказать не могу. Не положено.

— А когда выезжаешь?

— Нынче же и отправлюсь. Думаю, Ульяне следует перебраться к вам. Так куда надежнее будет.

— Я заберу дочь.

— Ну и хорошо. Пойду, поговорю с ней. Негоже нам расставаться в ссоре.

Дмитрий уладил все семейные дела и проехал к дому Бессонова. Там он приказал Гордею оповестить всех ратников особой дружины о срочном отъезде. Они должны были собраться у села Воробьево, в привычном месте, сразу же после вечерней молитвы, в полной готовности к длительному ночному переходу.

Бессонов хмыкнул и поинтересовался:

— Куда пойдем?

— В Тверь.

— Не особенно далеко. А что мы там делать будем?

— Все объясню на месте сбора. Выход тайный, как и вся наша поездка.

— Это уже привычно. Дозволь вопрос, князь?

— Давай, Гордей.

— Могу я сына Власа взять с собой?

— Бери, но смотреть за ним будешь сам.

— Кто же еще? Он ведь мой сын. Скажи, тяжелое задание?

— На легкое царь нас не отправил бы. — Князь коротко изложил Бессонову суть разговора с Крыловым.

— Да уж, не самые веселые дела.

Савельев задумался.

— Чего это ты такой мрачный, князь? — спросил Бессонов.

Дмитрий взглянул на своего ближайшего помощника и проговорил:

— Я вот что подумал, Гордей. Князь Крылов сообщил мне, что незадолго до прибытия в Тверь отряда Кузнеца оттуда на Москву был отправлен гонец. От одного боярина к другому. От Воронова к Толгарову.

— И что? Обычные дела.

— Дела-то обычные, если бы не дальнейшие события. Толгаров на Москве замешан в темных делишках, которые теперь тайно отслеживаются. А Воронов, отправивший гонца, имеет вотчину, село Дубино. Оно расположено недалеко от того самого Черного леса, мимо которого проходила дружина Ивана Кузнеца с кладом. И от Гиблой рощи, где был разгромлен весьма странный торговый обоз.

— Что-то я не пойму, князь, куда ты клонишь.

— Ответь, Гордей, ты какими ремеслами владеешь?

Бессонов удивился и проговорил:

— Мне много чем заниматься приходилось. Я и гончаром был, и сапожником, но больше всего любил резьбу по дереву. У меня и инструмент остался. Не сгорел в пожаре. А что?

— Я думаю, что это дело не обошлось без участия ближних бояр князя Микулинского, правящего Тверью, особенно этого самого Воронова.

Бессонов кивнул и сказал:

— Да, такое вполне может быть.

— А коли боярин как-то якшается с Меченым, то связь эта должна рано или поздно проявиться. Если царский обоз разграблен так же, как и торговый, то вовсе не для того, чтобы сгноить сокровища в болотах. Согласен?

— Согласен, но до сих пор не разумею, что ты хочешь этим сказать.

— А хочу я, Гордей, чтобы у Воронова появились новые работники. В селе Дубино. Лучше, если семья. Это не так подозрительно.

— Верно мыслишь, князь. Это должна быть моя семья?

— Жену и дочь тащить в Тверь смысла нет, а вот Власа можно, даже нужно. Представь, будто ты был холопом какого-нибудь боярина и получил свободу после его смерти. Полной семьи у тебя нет. Только сын, уже взрослый, работник, а коли надо, то и воин. Оставаться на прежнем месте ты не пожелал, слишком уж досталось от покойного боярина, вот и пошел искать лучшую долю. Забрел в Тверь, но город не для тебя. Ты тишину любишь, да чтобы лес, река рядом были. Рыба, грибы, ягоды. Потому и пришел в Дубино. Это вотчина Воронова. Ты попросишь у него приюта, скажешь, что обстоятельства заставили тебя уйти с прежнего места. Там ты не крестьянствовал, а занимался резьбой по дереву. На то и при покойном боярине жил, и в Дубино тем же заниматься собираешься. Пока лето, мыслишь избу какую-никакую поставить, деньги на это у тебя есть. Кроме мирного ремесла ратную службу проходил, скажем, в том же городке Бабаеве, у самой казанской границы. Отказать тебе у боярина Воронова причин не будет. Напротив, ты мастеровой и воин. Можешь и ремеслом деньги зарабатывать, отдавать часть боярину или в страже его служить вместе с сыном.

Бессонов улыбнулся и сказал:

— Так вот ты о чем? Хочешь, чтобы на подворье Воронова у тебя свои глаза и уши были?

— Да, это нисколько не помешает.

— Так оно и есть. Но тогда мне с дружиной идти в Тверь никак невозможно.

— Само собой. Купишь лошадь, телега у тебя есть. Скарба немного туда бросишь, инструмент и вместе с Власом поедешь отдельно от дружины. Получится закрепиться на селе, хорошо. Не выйдет, в дружину вернешься.

— Это твое повеление, князь?

— Да, Гордей, — ответил Савельев. — Так и поступим.

— С князем Крыловым советоваться не будешь?

— А зачем, Гордей? Мне государь повелел отыскать икону, клад, взять живьем главаря шайки и его подельников. Я и буду нести ответственность за исход этого дела.

— Тоже верно. Но коли я получил свободу, то у меня должна быть грамота, это подтверждающая.

— Ты прав. Все же придется мне обращаться к Крылову.

— Ну а мы с Власом готовимся стать бродягами, да?

— Не бродягами, а людьми, ищущими новое место жительства.

— Это одно и то же.

— Нет. Но не будем о пустом. Ты предупреди пока всех наших о сборе, а я доеду до Крылова.

— Слушаюсь, воевода!

— Правильно, Гордей Никодимович, слушайся.

Князь Крылов оказался дома, на Варварке. Дмитрий подъехал туда очень даже вовремя. Вельможа как раз собирался отправиться в свою вотчину и пробыть там до самого вечера.

— Князь, ты? — удивился он.

— Я, Юрий Петрович.

— Случилось что? — В глазах Крылова промелькнуло беспокойство.

— Нет. Дело у меня к тебе появилось.

— По-моему, государь ясно определил, чем ты должен заниматься.

— Вот я и занимаюсь. Дело к тебе связано напрямую с заданием.

— Вот как? Ладно, тогда я тебя слушаю.

Савельев сообщил ближнему к царю вельможе о своем замысле насчет Гордея Бессонова и Власа, его сына.

Крылов выслушал Дмитрия, недолго подумал и сказал:

— А что? Хорошая затея. Как я сам не подумал о том, чтобы подослать к Воронову наших людей? И что от меня требуется?

— Грамота, подтверждающая, что Гордей получил вольную по смерти своего боярина.

— Где же я тебе сегодня такого боярина отыщу? Разве что сам прямо сейчас кого-то прирежу. Да и не подойдет московский боярин. Слишком уж хорошо все они известны. Он должен быть из какого-нибудь другого города, к примеру, Рязани или Волоколамска. Да и обязательно ли покойник? Ведь Бессонов по твоему замыслу человек мастеровой?

— Да, — подтвердил Дмитрий. — Так он куда больше заинтересует тверского боярина.

Крылов же продолжил:

— А раз мастеровой, резчик по дереву, то и деньги зарабатывал, на которые и откупился. Вот такую грамоту я быстро сделаю.

— Можно и так.

— Не можно, князь, а нужно. Так и будет. Ты побудь в доме. Я прокачусь недалече, скоро вернусь. Слуга тебе кваса принесет. Душно сегодня.

— Да я лучше на дворе, в теньке березы посижу.

— Ну как хочешь. Я скоро. — Крылов уехал.

Покуда он отсутствовал, Дмитрий прогулялся по хорошо ухоженному саду. Через полчаса он услышал, как заскрипели ворота, вернулся князь.

Крылов соскочил с коня, протянул Савельеву два свитка и пояснил:

— Здесь две откупные грамоты. И на Гордея Бессонова, и на Власа, его сына.

— А если проверка? — спросил Дмитрий.

— Все подтвердится. Боярин Рыжов Евсей Александрович заявит, что отец и сын Бессоновы были у него в холопах и откупились. То же самое скажет и его челядь. Но я не думаю, что Воронов будет проверять. Другое дело, примет ли он Бессоновых? Скорее всего так и будет. Ему выгодно иметь на селе и мастеров, и воинов. Это лишний доход, да еще и безопасность.

— Благодарствую, князь. До вечера.

— До вечера, Дмитрий Владимирович.

Савельев проехал до подворья Бессонова, вручил ему грамоты. Гордей сказал, что они с сыном готовы выехать прямо сейчас.

Дмитрий покачал головой и заявил:

— Нет. Завтра утром. Вам надо быть в Твери не ранее четвертого августа. Не забудь, Гордей Никодимович, тебе и сыну придется и в городе показаться, и окрестные села да деревни объехать, присматриваться, разговаривать с людьми, где получится — с боярами или ключниками. Выбор села Дубино должен выглядеть правдиво. С Вороновым стоит поторговаться, но в меру.

— Я все понял, Дмитрий Владимирович.

— Ты ратников предупредил?

— Да. Все будут у Воробьево.

— Как Горбун? Подлечил руку?

— Он здоров. Сам сказал.

— Добро. Закрепишься на селе, следи за боярином и его людьми пристально, но скрытно, насколько это возможно. Увидишь на селе нашу дружину, сделай так, чтобы оказаться рядом. И не обижайся, если кто-то из нас огреет тебя плеткой.

— А это надо?

— Да, Гордей. Это покажет, что к отряду ты никакого отношения не имеешь. Если именно Воронов затеял всю эту кровавую игру, то он наверняка поначалу подозревать тебя будет и присматриваться через кого-нибудь.

— Только вы уж бейте не особо сильно.

Князь улыбнулся и сказал:

— Постараемся. Ты, Гордей, Власа заранее научи, как надо вести себя, и смотри за ним. Его же по необходимости используй в качестве гонца, поэтому в работники боярину не отдавай. Вы свободные люди, не обязаны гнуть спины на Воронова. Пусть твой Влас будет в стороне как от боярина, так и от народа, изображает диковатого, нелюдимого парня, не заводящего знакомств, не стремящегося к общению с кем-либо.

— Отшельника из него сделать? А может, выставить глухим? Он сумеет прикинуться, способный парень.

— Это смотри сам. Но не переиграй. Слишком опасное дело.

— Да, понятно.

— Тогда все. Удачи тебе и до встречи. Господь поможет нам найти мерзавцев, ради золота загубивших столько людей, не даст пропасть и вам.

— Нас не так-то просто взять.

— А вот переоценивать себя не следует.

— Разве я так делаю?

— Не будем об этом, Гордей. Встретимся.

— Понял. До встречи, князь.

Савельев уехал к себе на подворье, где его ждали жена и теща. Ульяна не могла не проводить мужа.

Вечером того же дня на холмах над Москвой-рекой у Воробьевой слободы собралась особая дружина князя Савельева. Не было только Бессонова. Дмитрий объяснил ратникам причину его отсутствия, упомянул про сына, но не стал покуда раскрывать полностью суть задания царя. Он ждал, что это сделает князь Крылов.

Доверенный вельможа молодого монарха подъехал через полчаса после сбора дружины. С ним была небольшая охрана и гонец Петр Емельянов.

Князь тепло поприветствовал ратников, расспросил их, как идут дела с обустройством, все ли родственники живы и здоровы. После этого он перешел к сути дела. Крылов говорил медленно, взвешивая каждое слово, ничего не упуская.

Наконец он закончил и спросил:

— Кому непонятно задание царя Ивана Васильевича? У кого какие будут вопросы?

Всем все было понятно, вопросов не оказалось.

Тогда Крылов пожелал отряду удачи и успехов, повернул коня и поехал к городу. Емельянов следовал за ним, охрана держалась как спереди, так и сзади.

Савельев же собрал ратников вокруг себя и спросил:

— У кого какие есть соображения, друзья мои?

Голос подал служивый татарин Баймак:

— Я думаю, князь, что всем отрядом заходить в Тверь и даже мотаться по деревням да селам толку мало. Надо как можно быстрее установить наблюдение за Черным лесом и Гиблой рощей. Князь Крылов сейчас сказал, что ее даже разбойники обходят, если только не устраивают на опушках засады. Значит, там можно выставить пост. Заодно стоит посмотреть хорошенько место нападения на торговый обоз, пройтись по дороге, где пропал отряд воеводы Кузнеца. Может, и найдем что-то важное. Еще не мешало бы зайти в лес. Разбойники выбирались оттуда по тропам. Надо попробовать найти хотя бы одну из них. К тому же у разбойников должна быть связь с кем-то из жителей соседних селений.

Все согласились с этим.

— Анвар дело говорит, — произнес Кузьма Новик.

Савельев взглянул на Баймака и заявил:

— Я почему-то думаю, что ты напрашиваешься в разведчики. Причем не один, а вместе с Ильдусом Агишем.

— Да, князь. Надеюсь, что наша работа даст неплохой результат. Что-то мы все одно найдем, а там, глядишь, разбойники и сами вылезут из чащи. Всяко бывает. Долго жить на болоте невозможно.

Вперед выступил Филат Черный и проговорил:

— Я одного не пойму, друзья. Почему и царь Иван Васильевич, и князь Крылов уверены в том, что сокровища и икона до сих пор находятся в лесу? Разве там мало троп, по которым можно уйти в любую сторону?

Савельев ответил:

— В том-то и дело, что нет тех троп, Филат. По крайней мере князь Микулинский и тамошние сельские старосты уверены в этом. Дело не обошлось без наводки и на торговый обоз, и на царский отряд. Сделать это мог только человек, приближенный к тверскому тысяцкому, князю Микулинскому. А это, друзья мои, не простолюдин, кто-то из бояр либо крупных купцов. Покуда подозрения лежат на неком боярине Воронове. К нему-то под видом откупившихся холопов я и направил Бессоновых. Важно еще вот что. Икону можно тайно переправить через кордон, но скрытно сбыть такие сокровища в Литве, Ливонии, Польше никак не выйдет. У царя везде свои люди. Они узнали бы, что драгоценности покинули территорию нашего государства. Такого не случилось. Значит, они где-то в районе Твери, скорее всего в том самом Черном лесу. Хотя всякое может быть. Коли царь был бы совершенно уверен в том, что сокровища, а главное — икона точно находятся в Черном лесу, то он послал бы к Твери не нас, а крупную рать с проводниками, знающими болота. Шайка была бы обнаружена и уничтожена. Но вероятность этого весьма велика. Потому мы и идем на поиск.

Осип Горбун почесал затылок и заявил:

— Да что без толку речи вести. — Он по-доброму улыбнулся, взглянул на служивых татар и продолжил: — Эти вот наши басурмане предложили верное дело. Пора уже выезжать. До Твери, я думаю, нам придется идти галопом.

— Не знаю, галопом или нет, но быстро. С одной дневной остановкой на постоялом дворе. В общем, к вечеру третьего августа мы должны быть в Твери, — сказал Савельев.

— Это же более восьмидесяти верст за ночь придется проходить! — воскликнул богатырь Осип Горбун. — Ничего, кони у нас молодые, сильные, мы тоже неслабые. Еще засветло заедем в Тверь.

Дмитрий поднял руку.

— Тогда так! Баймак, Агиш, вам придется выдвинуться вперед и идти отдельно от отряда, прямиком в Гиблую рощу, не заходя ни в какие селения, расположенные близ Твери. Как устроитесь, кто-то из вас должен будет скрытно пройти в город и найти там меня. Но если только это будет возможно сделать тайно. В противном случае тихо сидите в роще. Я пришлю к вам кого-нибудь. Понятно?

Татары в унисон ответили:

— Понятно, князь!

— Речи закончили! — заявил князь Савельев своим ратникам. — Дружина, вперед, за мной!

За Москвой от отряда отделились служивые татары. У них был свой путь. Они первыми зашли в тверские земли. Эти люди обладали незаурядной выносливостью, видели и слышали то, чего не замечали опытные русские ратники, умели улавливать запахи, которых, казалось бы, и не было, могли выжить в любых условиях. Такие вот их качества поражали не только ратников особой дружины, но и князя Савельева.

Ночью они скрытно вошли в Гиблую рощу и облазили ее вдоль и поперек. Ни Баймак, ни Агиш не придавали слухам о гиблости этого места никакого значения. Они просто не верили в призраков и прочую подобную чушь, которая пугала местных жителей.

Роща оказалась мрачной только с опушек. В глубине же она была совершенно обычной.

Той же ночью разведчики оборудовали место отдыха на поляне, ближней к дороге, идущей между рощей и Черным лесом. На опушке они соорудили пост наблюдения, откуда могли видеть значительную часть лесного массива и дороги. Служивые татары замаскировали его так, что человек, проходивший в сажени от поста, не заметил бы ничего.

На рассвете на пост заступил Агиш. Баймак же ушел на отдых в незаметный шалаш. Обследование места нападения на торговый обоз и дороги они назначили на вечер третьего августа.

Как только солнце ушло за горизонт, татары вышли к участку, где, несмотря на ливни, до сей поры оставались следы бойни.

— Такое ощущение, что тут проводилась показательная казнь, — сказал Баймак. — Агиш, ты помнишь, что говорил князь Крылов о разгромленном торговом обозе?

— Он особо ничего не говорил, только то, что тот состоял из трех телег и семи человек сопровождения. Малый обоз вез свертки холста, которого на Москве полным-полно чуть ли не в каждой лавке. Коли разбойники были предупреждены об обозе, то должны были знать, что за товар тот перевозит. Непонятно, для чего им понадобился этот холст.

— Это было сделано намеренно, для отвлечения внимания, — проговорил Баймак.

Агиш согласился с ним:

— Да, Анвар, ты прав. Пусть обоз и нужен был главарю шайки. Или же он хотел за что-то отомстить боярину Воронову, которому товар и принадлежал. В этом случае разбойники побили бы охрану, забрали бы этот самый холст и ушли бы в лес. Но они утащили трупы к болоту и утопили их. Это в то самое время, когда рядом вот-вот должен был появиться царский отряд.

Баймак согласно кивнул и добавил:

— Почему обоз пошел этой дорогой, а не той, по которой двигалась и дружина? Здесь давно никто не ездил.

— Обоз подставили, это у меня не вызывает сомнения, — проговорил Агиш. — А вот для чего? Хотели показать, что тут с царским отрядом никакой беды произойти не может. Не дурак же главарь шайки. Он не станет устраивать засаду на торговый обоз в то время, когда рядом должна пройти царская дружина.

— Да уж, не ведаю, кто главарь, но дураком его назвать никак нельзя. Это очень хитрый, расчетливый человек. Дорогу будем смотреть?

— Тебе решать. Ты старший.

— На сегодня хватит. Харчевничаем, делим время до рассвета и смотрим за лесом и за дорогой. Как только просветлеет, пройдем по дороге, тянущейся между лесом и рощей. Именно там самое удобное место для нападения на царский отряд.

— Да, так и сделаем.

Служивые татары ушли в рощу.

Утром через Владимирские ворота в Тверь вошел отряд князя Савельева.

Стража предупредила об этом князя Микулинского, и тот вышел из дворца встречать гостей. Он принял дружину Дмитрия за охрану вельмож, назначенных царем вести следствие по делу о похищении клада и исчезновении дружины воеводы Ивана Кузнеца.

Но князь не увидел повозки с важными персонами, нахмурился и проговорил:

— А что это еще за войско?

Савельев соскочил с коня, подошел к тверскому князю и проговорил:

— Доброго здравия тебе, Дмитрий Иванович!

— Доброго, но что-то не припомню, чтобы знал тебя. Кто ты и зачем приехал с малой дружиной?

— А разве ты никого не ждешь, князь?

— Отвечай на вопрос. А кого я жду, это мое дело.

— Я знаю, что ты ждешь людей, отправленных государем вести следствие. Они в пути, думаю, завтра уже будут. А о том кто я, сказано вот в этой бумаге. Глянь. — Савельев передал Микулинскому царскую грамоту.

Микулинский прочитал ее и сразу же сменил тон.

— Извиняй, князь! — заявил он. — Никак не подумал бы, что государь пошлет сюда еще и свою особую дружину. В грамоте сказано, что я должен оказывать тебе всяческую помощь, подчиняться. Приказывай, я в твоем распоряжении.

— Для начала следует организовать постой отряду, накормить воинов, предоставить им надлежащее жилище, баню, отдых, обиходить коней. Да и я не отказался бы…

— Да, конечно, князь.

Микулинский подозвал прислугу, отдал все нужные распоряжения, Савельева же пригласил во дворец.

Князья прошли в большую гостевую залу.

Микулинский предложил Савельеву свое кресло, но тот отказался.

— Негоже гостю занимать место хозяина, — заявил он.

— Так ты же не гость, а начальник.

— Забудь об этом. Нам с тобой предстоит одно дело делать.

— Да, конечно.

Слуги внесли кушанья, квас.

После завтрака, когда прислуга все убрала, начался разговор. Савельев задавал вопросы, тверской тысяцкий отвечал на них.

Из его речей воевода особой дружины не узнал ничего нового. Но было хорошо уже и то, что подтвердилась связь Воронова с московским боярином Толгаровым и его общие дела с тамошними купцами.

Потом Микулинский спросил:

— А почему тебя так заботит боярин Всеволод Михайлович Воронов? Это достойный человек. Он не единожды доказал свою надежность.

Савельев взглянул на тверского тысяцкого и заявил:

— Давай, Дмитрий Иванович, договоримся о том, что наши с тобой разговоры не должны быть известны никому, даже самым ближним к тебе людям.

— Добро, — ответил князь Микулинский.

— А насчет Воронова я спросил потому, что именно его обоз был разграблен разбойниками в то же время, когда исчез отряд воеводы Кузнеца. Или я что-то путаю?

— Нет, так и было.

— Как ты считаешь, боярин случайно отправил свой обоз одновременно с выходом из Твери отряда Кузнеца?

— Нет. Всеволод Михайлович не скрывал этого. Он специально послал обоз одновременно с дружиной Кузнеца, дабы обезопасить его. Кто же знал, что Меченый даже в этих условиях решится на разбой?

Савельев посмотрел на Микулинского и проговорил:

— Меченый мог решиться на разбой только в том случае, если был уверен в том, что все у него получится. Иначе он не послал бы своих разбойников на столь отчаянное дело. Он прекрасно знал, когда и где пойдут обоз Воронова и царская дружина. Как мыслишь, Дмитрий Иванович, откуда он мог проведать об этом?

Тверской князь чуть подумал и ответил:

— Сборы дружины видели многие. Подготовку выхода не утаишь. О том и бояре знали, и чернь. А вот об обозе Воронова — только те люди, которые им занимались. Боярин до сих пор ломает голову, не может взять в толк, как Меченый проведал о его обозе и зачем ограбил его. Ведь в нем ничего ценного для разбойников не было.

— Ломает голову, говоришь, князь? Ладно, побеседуем с ним, тогда, может, и поймем, зачем главарю шайки понадобился обоз. А что ты мне скажешь о Меченом?

Микулинский встал с кресла, прошелся по зале.

— Главарем шайки считается Игнат Брыло, беглый холоп. У него морда расписана ордынской саблей. В шайке где-то три десятка разбойников, с семьями больше ста человек выйдет. Хоронятся они среди болот Черного леса. Точного места никто не ведает. Я думаю, у них там целая деревня.

— Разбойники с семьями прячутся в Черном лесу. Значит, они как-то зашли туда. Получается, что беглые холопы знают о тайных тропах на болотах, а жители города, окрестных сел и деревень — нет. Этого просто не может быть.

Микулинский кивнул и сказал:

— Не может, но есть, князь. В это трудно поверить, но сколько народа мои люди ни опрашивали, никто о тропах Черного леса ничего не сказал. Я не единожды посылал туда своих ратников. Они заходили со всех сторон и повсюду упирались в топь.

— Ты хочешь сказать, что твои ратники обследовали каждую сажень окраин леса и не нашли ни единой тропы?

— Каждую сажень обследовать невозможно. Для этого всем воинам пришлось бы уйти из города на месяц, никак не менее. Черный лес большой. Оставить крепость без ратников я не мог.

— В общем, как я понимаю, осмотр окраин леса проводился весьма небрежно.

— Да, так оно и было, Дмитрий Владимирович. Чего уж греха таить, ратники особого рвения в этом деле не проявляли.

— Но кто-то обязательно знает, как пройти через Черный лес. Таких людей должно быть не так уж и мало. Они наверняка есть как в Твери, так и в окрестных поселениях.

— Не спорю. Такие люди, конечно, есть. Но они молчат. Может, боятся мести разбойников. Или же Меченый делится с ними добычей. Он у черни чуть ли не в ангелах-хранителях значится. В голодный год много провизии из разграбленных обозов по селениям раздал. Этот леший знает, как ублажить людей.

— Но в последнем случае его разбойники убили семь холопов Воронова, — сказал Савельев. — А у них тоже наверняка были семьи, родственники. Эти люди и далее будут считать Меченого своим ангелом-хранителем или воспылают к нему ненавистью?

— А толку от бабьей ненависти? Это я о женах. Родственники?.. Надо ли им подвергать себя опасности, выступать против шайки? Может, и найдутся люди, которые пожелают мстить. Но покуда я о таких не слыхивал.

— Понятно. Мне надо поговорить со стариками. Не может такого быть, чтобы ни один человек не знал о тропе. Кто-то должен выдать нам тайны этого Черного леса.

Князь Микулинский пожал плечами и заявил:

— Говори, Дмитрий Владимирович. Стариков в округе не так уж и много. Я повелю, мои люди дадут тебе полный список, учтут всех.

— Хорошо. Эти данные мне нужны завтра с утра.

— Они у тебя будут.

— А сейчас я попарюсь в бане и отдохну. Устал.

— Я приставлю к тебе слугу. Он покажет твои палаты, проводит в баню, будет исполнять, что ты потребуешь. Я в твоем полном распоряжении. Ты всегда найдешь меня во дворце либо в кремле.

— Слуга надежный?

— Фома уже годов двадцать мне верно служит.

— Мне твой Фома будет нужен только во дворце. Впрочем, я сам с ним разберусь.

— Твое право.

Князь Микулинский вызвал Фому Зорина.

Савельев поговорил с ним, проверил, как устроился отряд, напарился в бане и наконец-то завалился спать.


Глава 6

Четвертого августа после полудня к подворью боярина Воронова подъехала телега с двумя мужиками. Один в годах, но очень крепкий, другой намного моложе, тоже нисколько не слабак. Повозка остановилась у ворот.

Из калитки высунулся замурзанный мальчонка и пропищал:

— Эй, кто такие? Чего встали тут?

— А что, нельзя? — спросил молодой приезжий.

— Конечно, нельзя. Тут вам не постоялый двор, а подворье боярина Воронова.

Гордей Бессонов слез с телеги, подошел к мальцу и спросил:

— Как звать-то тебя?

— Санька, а что?

— Да нам боярин твой Воронов и нужен.

— По какому такому делу?

— Не много ли вопросов ты, Санька, задаешь?

— В меру.

— Ты вот что, кликни-ка сюда кого-то постарше, — сказал Гордей Бессонов. — Что с тобой-то говорить?

— А я тебе что, не подхожу? — спросил малец и насупился.

— Да мал еще, чтобы разговоры серьезные ввести.

Паренек вытер сопли рукавом рубахи и заявил:

— Ладно, кликну. А кто приехал-то? Чего сказать?

— Скажи, люди, желающие переговорить с боярином. Он сам-то на месте сейчас?

— Дома, где ж ему быть. Ждите.

Вскоре появился взрослый мужик и осведомился:

— Кто такие, откуда и зачем приехали?

Гордей улыбнулся и сказал:

— Здравия тебе, добрый человек!

— Благодарствую. Так кто вы, откуда и по какой надобности к боярину?

— Да вот ищем пристанища. Я Гордей Бессонов, со мной сын мой. — Он указал на Власа. — Мотаемся по краю, ищем, где устроиться на житье.

— Свободные, что ли?

— Свободные, откупились от холопства.

— А где до того жили?

— На Москве.

Мужик удивился и спросил:

— Что, на Москве места для житья не нашлось? У нас, напротив, многие в столицу стараются перебраться, а вы оттуда к нам приехали. Почему так?

— Да надоела нам Москва, суетно там стало. Ты-то тут кто?

— Ключник боярина, Василь Бобрик.

— Возможно ли у вас остановиться?

— А чего у нас, не в Твери или в каком другом месте? Или вы просто в первое же по дороге село заехали?

— Нет, — сказал Бессонов. — Мы и в Твери были, и всю округу проехали. В городе то же самое, что и на Москве. А вот ваше село нам приглянулось. Тихо тут, Тверь недалеко, рядом река, леса. Место очень хорошее.

— Это да.

— Так мы можем поговорить с боярином, или он с такими простолюдинами, как мы, не якшается?

— Отчего же? Всеволод Михайлович доброй души человек. Холопов особо не притесняет, рукам волю редко дает, да и то по делу. Пойду, спрошу, примет ли он вас. У него, чай, тоже дела есть.

— Узнай да скажи, что мы не простые мужики, не бродяги. Я мастер резьбы по дереву. Сын осваивает мое ремесло, никакой другой работы тоже не чурается.

— А чего вы без баб?

Бессонов изобразил скорбь и ответил:

— Да померли наши бабы. Супружница моя да дочь. Задохнулись они при великом пожаре три года назад.

— От всей души соболезную.

— Спасибо.

— Значит, ты мастер резьбы по дереву?

— Да.

— Обожди-ка. — Ключник ушел, скоро вернулся, приказал Саньке присмотреть за лошадью да скарбом в телеге, Бессонову же сказал: — Заходите, хозяин примет.

— Угу. — Бессонов прошел во внутренний двор.

Воронов стоял на крыльце.

— Долгих лет тебе, боярин, — сказал Гордей и низко поклонился.

То же самое сделал и Влас.

— И вам того же, путники. Представьтесь и растолкуйте, о чем говорить желаете?

Бессонов назвался, представил сына и слово в слово повторил все то, что говорил ключнику.

Боярин погладил бороду.

— Значит, приглянулось вам наше село?

— Приглянулось, боярин.

— Да, у нас тут хорошо. Значит, ты мастер резьбы по дереву?

— Так.

— Где до Дубино были?

Бессонов ответил. Он рассказал о жизни на Москве у боярина Рыжова, которого на самом деле и в глаза ни разу не видел, описал, как вольную получил, выложил все, что интересовало Воронова.

— А ну покажи грамоту об откупе! — приказал тот.

— Ага, сейчас. — Гордей достал из-за пазухи сверток, передал боярину.

Воронов посмотрел грамоты. Они, разумеется, были в полном порядке.

— Что ж, — проговорил боярин, возвращая документы. — Мастера нам нужны. На земле работать людей хватает, а вот ремесленников, почитай, и нету. А что у нас произошло, слышали?

Бессонов изобразил равнодушие и сказал:

— Говорили люди про клад какой-то. Видели мы на дороге не особо большую дружину, которая шла в Тверь. Еще старик в Лопухах рассказывал, будто обоз какой-то лихие люди ограбили. По нынешним временам такое дело не самое обычное, но и не новость великая. И у самой Москвы разбойники частенько балуют.

— А что про клад говорили?

— Да я уж и не помню. Это не моя забота, боярин. Нам надо устроиться, покуда лето, избу какую-никакую поставить да мастерскую, пусть и временную. Потом мы работать начнем, деньги на хлеб насущный добывать.

Воронов гладил бороду, смотрел то на Гордея, то на Власа.

«Видно, мужики крепкие, деловые. Если что, в обиду себя не дадут, — раздумывал он. — Другие хозяева таких людей ищут, а эти сами ко мне пришли.

Вот в том-то и дело! Они тогда появились, когда царские посланцы на подходе, которые будут вести следствие. С другой стороны, коли были бы не теми, кем назвались, то сегодня не объявились бы. Так лазутчиков не засылают. Да и не похожи они на служивых людей».

— Значится, мастер по дереву, говоришь, да? — повторил вопрос Воронов.

— На Москве такое ремесло помогало не бедствовать, даже позволило собрать денег на откуп.

— А жена и дочь угорели на пожаре?

— Да. Не убереглись. Тогда пыхнуло так, что улицы огнем пылали вместе с людьми, Москва-река и Яуза кипели. От огня никакого спасения не было. У нас-то, где стояло подворье боярина Евсея Александровича Рыжова, горело не так сильно. Погасили мужики огонь. Да вот покуда хлопотали, их бабы и дети, которые во дворах остались, угорели. Мои из избы скарб хотели вытащить — сдался он им! — да нажитую деньгу. В общем, погибли жена и дочь.

— Сочувствую. Много тогда людей сгинуло. А есть у тебя с собой поделки, которые ты сам мастерил?

— Продал все, только инструмент остался. В телеге лежит. Если хочешь, принесу да покажу. Можно на скорую руку и смастерить что-нибудь. Хотя бы ложку.

— Не надо. Потом посмотрим, что ты за мастер. Значит, так. Земля есть на околице. Для пахоты, сразу скажу, она не пригодна. Но вам того и не надо, раз ремеслом владеете. Избу там поставить запросто можно. Лес рядом. С тебя рубль в год.

— Целый рубль? За овраг поросший? — воскликнул Бессонов.

— Лес даром возьмешь под сруб.

— Все одно дорого для села.

— Будь ты крестьянин, у которого в этом году хлеб уродится, в другом нет, взял бы меньше. А с мастера — рубль. Заработаешь. А гляну, что и как мастеришь, может, и поделками возьму. Сведу с купцом, тот, если товар стоящий, цену хорошую даст. Если ты согласен, то место холоп мой покажет. Нет — ищи пристанище в другом поселении. Это мое последнее слово.

Гордей махнул рукой и сказал:

— А, ладно. Отработаем, но лес для сруба дашь даром, боярин.

— Сказал же, что дам. Ты грамотный?

— Нет, не довелось научиться. Считать могу хорошо, а вот с письмом никак. Сына моего священник нашей церкви обучал. Он и читать, и писать может. А что?..

— Договор надо составить насчет вашего проживания. Без него теперь никак нельзя. Прежде никому не нужны были такие бумаги, сейчас молодой царь новые порядки завел. Так что грамоту тебе подписывать придется.

— Сын за меня подпишет.

— Нет, должен ты. Если неграмотный, то сын тебе ее прочитает. Ты удостоверишься, что без обмана все, точно так, как мы договорились, и палец приложишь вместо подписи. Повсеместно так заведено.

— Добро, боярин, согласные мы.

Воронов позвал ключника и велел ему быстро составить договор на аренду земли.

Вскоре Влас прочитал отцу бумагу. Гордей приложил к ней палец, смоченный чернилами.

Потом Бессоновы вместе с Мироном, холопом Воронова, проехали до участка, на котором будто бы собирались строиться. Он оказался точно таким, каким его и представил Воронов.

Но это Гордею было не важно. Его очень даже устраивало то обстоятельство, что к этому участку можно было скрытно подойти от реки. Лес неподалеку. Рядом не было никаких строений. Ближайший починок скрывался за косогором.

«Удобнее места для исполнения задания князя Савельева и не придумать. Удачно вышло», — подумал ратник особой дружины.

На следующий день отец и сын Бессоновы уже рубили деревья для строительства избы-времянки и мастерской. Служивые татары осматривали Черный лес. Люди Дмитрия Савельева занимались опросом стариков. В округе их действительно оказалось мало, но жили они в разных местах.

Пятого августа в Тверь прибыли князь Андрей Николаевич Греков и три боярина, которым государь поручил вести следствие по делу об исчезновении отряда Ивана Кузнеца. Их сопровождали десять всадников под началом Егора Осина.

Время шло, но ничего особо не менялось.

Агиш и Баймак обследовали дорогу, по которой пошел отряд Кузнеца. Дотошные и бдительные татары все же усмотрели рядом с ней и лесом пятна крови, нашли крохотный обломок сабли, кусок сукна, несколько следов, явно не принадлежащих ратникам Кузнеца. Эти отпечатки были оставлены лаптями, а воины носили сапоги.

Разведчикам стало ясно лишь одно. Они поняли, что обоз боярина Воронова и отряд Кузнеца подверглись нападению одновременно. Разбойники напали на них у леса и у Гиблой рощи, с разных сторон. Это говорило о тщательной подготовке засад и хорошей осведомленности главаря шайки.

Но тех троп, по которым разбойники выходили на свой кровавый промысел, служивым татарам обнаружить не удалось. Баймак нашел лишь проход, который чрез десяток саженей обрывался топью. Агиш обнаружил еще два точно таких же.

Князь Греков с боярами и дружиной обосновался в кремле. Он занимался допросами местных вельмож и торговых людей. Никакого результата его работа пока не давала.

Все это неприятно удивляло Дмитрия. Он не верил в чертовщину и мистику, но трагическая история, приключившаяся у Черного леса и Гиблой рощи, не поддавалась разумному объяснению. Слишком уж загадочной она оказалась.

Ситуация кардинально изменилась только десятого августа.

Утром под видом нищего к Владимирским воротам вышел Ильдус Агиш. Раньше эти убогие люди свободно могли просить милостыню у Спасо-Преображенского собора. Теперь же в кремль могли проходить только московские важные гости, тверские вельможи, проживавшие там, и люди, прибывшие туда по приказу князя Микулинского.

Остановила стража и Агиша.

Воин, стоявший у ворот, завидев нищего, замахал руками и заявил:

— Куда прешь? Теперь вас не велено пропускать в кремль, ступай отсюда!

— Мне нужен князь Савельев, воевода дружины, недавно прибывшей в город.

— А сам царь тебе не нужен? Ступай отсель! Хватит вонь разводить!

— Царь на Москве, — ответил Агиш. — А князь тут. Он мне нужен.

— Вот я тебя сейчас кнутом угощу, позабудешь и царя, и князя, и мать родную!

— Дерзкий ты человек, но глупый. Подумай сам, стал бы я без важного дела пробиваться к князю, приехавшему из Москвы?

— Пошел отсель! — Стражник поднял кнут.

Агиш из-под лохмотьев, предусмотрительно захваченных с собой из Москвы, вытащил боевой топорик и заявил:

— А ну попробуй!

Ратник попятился, опустил плечи.

— Ты чего? Сдурел, что ли? Я вот сейчас товарищей кликну!

— Убери кнут, воин, — с усмешкой сказал Агиш. — Позови лучше своего начальника. С тобой, как я погляжу, и жена твоя не сможет договориться.

— Николка, Митяй, Иван! — заорал стражник.

Но вместо них к воротам подошел Петр Опарь, воевода тверской дружины, которому была подчинена и кремлевская стража.

— Ты чего орешь, Василь? — спросил он ратника.

— Да вот нищий с топориком боевым. Грозится прибить.

— Врет он, воевода, — сказал Агиш. — Я просил пропустить меня к князю Савельеву.

Воевода насторожился.

— К Савельеву? И зачем он тебе нужен?

— Дело у меня к нему.

— Ты для такого дела рылом не вышел!

Агиш вздохнул, достал грамоту, выданную государем Дмитрию Савельеву еще при первом задании. Царь тогда как в воду глядел, сказал, что возвращать ее не надо, она еще пригодится.

— Ты вот это посмотри, воевода Петр Данилович.

Опарь удивился и спросил:

— Откуда ты мое имя-отчество ведаешь?

— Ты грамоту глянь, все поймешь. Только не объясняйся перед рядовым стражником. Не стоит этого делать.

Воевода взял грамоту, развернул ее, коротко глянул и тут же приказал:

— Пропустить человека!

Стражник открыл рот от изумления и отошел в сторону.

— Я провожу тебя до князя, — сказал воевода. — Ты сам не найдешь его во дворце.

— Давай побыстрее. У меня к нему действительно очень важное дело.

Воевода пропустил Агиша вперед, показал стражнику кулак и буркнул:

— Вот я тебе задам, бестолочь!

Стражник изумился еще более. С чего это он бестолочь? Нес службу как положено. Воевода сам запретил пропускать нищих в кремль, а тут из-за такого вот оборванца обещал в морду дать.

Агиш же в сопровождении Опаря был уже у дворца.

Савельев как раз собирался к отъезду. Агиш пришел очень даже вовремя. Чуть позже он уже не застал бы воеводу.

— Ты, Ильдус? — удивился князь.

— Я, Дмитрий Владимирович.

— Встретил бы на улице, не узнал бы.

— Пришлось приодеться побогаче, иначе скрытно не дошел бы.

Савельев кивнул воеводе, явно желавшему остаться, и сказал:

— Благодарю, Петр Данилович. Позаботься, чтобы мой человек беспрепятственно покинул кремль, как я его отпущу. Сам погляди за этим.

— Понял, сделаю.

Воеводе пришлось покинуть помещение.

Савельев тут же спросил Агиша:

— Что случилось, Ильдус?

— Извиняй, князь, нас тут не услышат?

— Нет. Говори спокойно.

— Дело, в общем, такое. Ныне ночью из Черного леса вышел человек.

— Что? Кто таков?

— С виду обычный мужик, только вот рожа вся побита шрамами.

— Шрамами? Меченый?

— Кто знает? Может, и он.

— Да ты сядь, Ильдус, на лавку и по порядку все докладывай.

— Вышел он как раз в том самом месте, где Анвар проход нашел, который обрывался топью, и двинулся в обход Гиблой рощи к селу Дубино. Я быстро поднял Анвара, объяснил ему, что к чему, и метнулся за этим мужиком. Баймак к лесу пошел, к проходу. Он хотел поглядеть, как этот человек прошел через болота. Но о Анваре потом, сперва о мужике. Тот осторожничал, оглядывался, останавливался, прислушивался, залегал в буераке. Но меня, сам знаешь, воевода, заметить не так-то просто.

— Не тяни, Ильдус. О твоих способностях мне хорошо известно.

— Дошел мужик до починка, который в версте от села, и сунулся в калитку.

— Значит, в село не пошел?

— Нет. На починок забрел. Я через городьбу перескочил и подобрался к дому. Он добротный, крепкий, большой. Рядом мастерская, там доски, гробы.

— Гробы?

— Ну да, видел два, оба свежие. На конюшне три коня. Два хороших и одна кляча, старая, но еще вполне рабочая. Две телеги.

— А собака тебя не учуяла?

— Не было там собак. Они в стороне тявкали…

— К делу, Ильдус!

— Не гони так, князь, а то собьюсь, тогда ты вообще ничего не поймешь.

— Ладно, говори так, как можешь.

— Я сунулся к оконцу, где свет лучины пробился, под ним и застыл. Встречал ходока из леса хозяин дома. Козьма его имя. А того, кто пришел — Игнат. Козьма этот, заводя ходока в комнату, так и сказал: «Что случилось, Игнат? Зачем ты из леса вышел? Сейчас, когда в Твери следствие идет, это опасно». Игнат же в ответ: «Без срочного дела не вышел бы. У младшего сына сильный жар. Знахарь наш посмотрел его, сказал, что отвары, которые у него есть, не помогут. Нужны другие снадобья. Он грамоте обучен, названия написал на листке и сказал, что если до вечера не дать, то помрет Васька. Что же мне оставалось делать? Только к тебе идти». Хозяин дома спросил ходока, уверен ли тот в том, что никто не видел, как он выбрался из леса и прошел на починок. «Никто, — ответил Игнат. Я в этом уверен, смотрел и слушал, понимаю же, что к чему». Козьма ему сказал: «Я попробую достать снадобья в Твери у докторов. Ты возвращайся в лес, после полудня ожидай на тропе за кустами. Сам привезу. Меня никто не подозревает, а ездить я могу где угодно, выбирая деревья для гробов. Брошу пакет или сумку за кусты на тропу. Если до сумерек не появлюсь, то не обессудь, Игнат. Значит, не сумел я найти того лекарства. Прими беду достойно». «Долго ли еще мы будем на болотах сидеть? Многие кашляют, особливо дети», — сказал Игнат. «Несколько лет терпели, еще чуть погодите, — заявил Козьма. — Недолго осталось. Как только успокоится все в Твери, получите свою долю. Обещаю. А сейчас ступай и жди там, где сказано. Я постараюсь отыскать снадобья, надо будет, до княжеского доктора-немца дойду. Есть через кого». Они руки пожали, Игнат этот из дома во двор вышел и в обратный путь двинулся. Я за ним, до леса проводил и на полянку свою пошел. А там Анвар. Покуда я шастал до починка, он разобрался с тем, почему мы уперлись в топь, а Игнат прошел через нее.

— И почему же?

— Анвар нашел в лесу длинный узкий щит, бросил его поверх топи, прошел по нему и выбрался на тропу, ведущую скорее всего к стану разбойников. Дальше он не двинулся, опасно было, вернулся, ждал меня, а поутру послал к тебе.

Савельев прошелся по палате и проговорил:

— Вот, значит, как разбойники выходят из леса. Они кладут щиты на топкие места и убирают их, когда возвращаются в свой стан. Говоришь, Игнат приходил к Козьме на починок, расположенный в версте от села?

— Да, князь.

— Этот починок называется Долман. Там проживает семья гробовых дел мастера Козьмы Пурьяка. Судя по тому, что Игнат имеет шрамы, он и есть главарь шайки, то бишь Меченый? Его фамилия Брыло.

— Но князь, он говорил с Козьмой не как главарь, а как подчиненный. Сомневаюсь, что атаман шайки позволил себе унижаться перед каким-то гробовщиком, просить его помочь. Он велел бы ему найти лекарство и остался бы на починке, покуда тот не принес бы его.

— Тоже верно.

— Но самое главное состоит в том, что мы теперь знаем, как найти шайку. Боле того, можем выйти к ее стану. Игнат говорил, что разбойники там с семьями. Им надо как можно быстрее уйти из болот. Это объяснимо. Долгое житье там приведет к серьезным хворям. Они уже начались. Погоди-ка!.. — Савельев застыл. — Ты ведь говорил, что Игнат спросил у Пурьяка, долго ли еще сидеть на болотах. Тот ответил, что недолго. Надо еще немного потерпеть, так?

— Так, князь.

— И еще сказал, что как только все успокоится в Твери, шайка уйдет. С чем?

— Каждый разбойник заберет свою долю.

— Именно так. Уж не доля ли это из сокровищ, захваченных у отряда Кузнеца?

— Не знаю. Шайка разграбила немало обозов.

— Да, но что в них было? Обычный товар, в том числе провизия, одежда, меха, которые необходимы только зимой. Что сейчас делить из того, что было награблено прежде? Пусть там остались меха, какие-то тряпки, даже серебро. Но с этим добром, да еще и разделенным на всех, не устроишься на воле. Только сокровища могут дать семьям разбойников возможность начать безбедную жизнь в новых местах. Дороги в те города, села, деревни, откуда они когда-то бежали, у разбойников нет. Им весьма сложно будет добраться и до дальних земель Руси. Скорее они пойдут в Литву или Ливонию. Но туда можно отправляться, только имея золото.

— Значит, клад сейчас находится на болотах.

— Это ясно, но станет ли главарь делить добычу? Пусть даже доля каждого невелика. Но если в шайке три десятка мужиков, то на них никак не менее четверти клада уйдет. Это слишком большая потеря для главаря, а тем более для его покровителей. Нет. Он не станет ничего давать своим разбойникам. Атаман скажет им, что с драгоценностями из Руси идти опасно. Мол, первые же литовские дозоры у вас все отнимут и загонят в рабство. Посему надо все продать и разделить уже деньги. Для этого сокровища придется вывезти из стана. Как только это случится, главарь бросит свою шайку. Разбойники вымрут на этих болотах. Выходить из Черного леса пустыми, да еще и с повинной нет никакого смысла. Слишком много крови на них, чтобы получить прощение. Так и будут проклинать Меченого и помирать на болотах. Все не под топором или на виселице. Да, Ильдус, новость ты принес отменную. Вы с Анваром дали ответы на те самые вопросы, которыми без всякого толку занимаются московские и тверские вельможи. Да и я зря голову ломал. За это будет вам царская награда.

— Пустое, князь. От царской награды мы, конечно, не откажемся, но все это будет потом. Что сейчас-то станем делать?

— Вам с Анваром надо продолжать наблюдение за Черным лесом. А мы тут присмотримся к Пурьяку. До конца выясним все, что касается боярина Воронова, его ближних людей. Отыщем купцов, с ним связанных. Ведь нам надо не только вернуть икону и клад, но и отыскать зачинщиков сего подлого дела, а потом привезти их на царский суд. Так что продолжаем работу. Ко мне больше не приходи. Если сами разбойники не смотрят за землями, которые лежат от села до рощи и леса, то в этом у них нет никакой надобности. Я сам буду приезжать к вам.

— А коли срочное известие?

— Тогда скрытно к Гордею Бессонову. Он сейчас строится на землях боярина Воронова, на отшибе, найти несложно. А я с ним переговорю, скажу ему, как доставить мне важное сообщение. На дорогу и к месту гибели отряда Кузнеца больше не выходить, в лес не соваться! Только смотреть. Это понятно?

— Понятно, князь.

— Спасибо тебе, дорогой ты мой басурманин, за службу верную.

Князь обнял Агиша, отчего тот смутился. Он не привык к таким нежностям.

Савельев же места себе не находил. Наконец-то его людям удалось-таки выйти на шайку. Клад с иконой можно брать хоть сегодня, но спешить не следует. Сперва надо найти главарей заговора и вынудить их признать вину.

Он заставил себя успокоиться, прикинул, следует ли сообщать о новости, доставленной Агишем, Микулинскому и Грекову. Царь вроде как доверял им. Но Дмитрий решил не спешить. Если они прознают про возможность выхода к стану разбойников, то сгоряча отправят туда дружины, прикажут ратникам побить разбойников да забрать клад. Да скорее всего именно так эти вельможи и поступят, дабы показать усердие в службе царю.

Но кто знает, не затопят ли разбойники сокровища в болоте, дабы никому не достались. Им-то терять будет нечего. Этого допустить нельзя. Значит, и дальше надо работать только со своими ратниками, не спеша, основательно и в то же время внешне небрежно, вроде бы формально.

Савельев решил лично встретиться с Козьмой Пурьяком.

«Что-то мне подсказывает, что тот если и не главарь шайки, то очень близкий к нему человек, — подумал он. — А Игнат Брыло — лицо второстепенное. Сейчас мне уже понятно, что он не руководит шайкой. Его выдают за главаря. А вот кто это делает — очень интересный вопрос, на который надо непременно получить ответ.

Начать этот незаметный поиск надо с Пурьяка. А там, глядишь, князь Крылов что-нибудь по боярину Толгарову сообщит.

Боярина Воронова пока задевать не стоит. Он как бы вне подозрений. Пусть чувствует себя в безопасности. Этот вельможа наверняка связан с главарем шайки, но надежно спрятал все концы этих отношений. Его трогать — только себе хуже сделать.

По пути заодно можно будет проинструктировать Бессонова. Для этого придется все село обходить, с многими людьми поговорить. Но ничего, сейчас время работает уже не против меня, хотя пока еще и не очень-то за.

В этом заслуга служивых татар. Это хорошо. Надо будет похлопотать перед государем о награде для них.

Сегодня надо узнать, заполучит ли лекарство Пурьяк, и у кого он его раздобудет. Значит, стоит установить за ним наблюдение. Хотя он уже может быть в городе. Ладно, и с этим торопиться не будем.

В село и починок следует отправиться завтра и взять с собой не более трех человек. Пусть они говорят с людьми. К Гордею, а потом и к Пурьяку я наведаюсь с Осипом Горбуном. Тот целую дружину в случае чего заменит».

Савельев принял такие решения и направился к Грекову. Он вроде бы хотел узнать, что выяснили князь и его бояре. Если играть роль простака, все старания которого не дают никаких результатов, то убедительно, до конца.

Вопрос по снадобью, которое требовалось доставить в лес, решился сам собой и, как оно часто бывает, совершенно неожиданно для Дмитрия. Произошло это перед вечерней молитвой. Савельев шел в свои палаты, собирался переодеться. На пути он встретил человека, которого уж никак не ожидал увидеть. Это был лекарь Гельмут Рун. Тот определенно искал встречи с воеводой особой дружины.

— Добрый вечер, герр Савельев, — сказал немец.

— Добрый, доктор. Ты ко мне?

— Да, мне есть что сказать вам, князь. Я же прекрасно понимаю, что сыском клада руководите вы, а не князь Греков, присланный сюда государем.

— С чего ты это взял, Гельмут?

— Я довольно долго живу на свете и, уж поверьте мне, князь, неплохо научился разбираться в людях. Вы выслушаете меня?

— Отчего нет! Прошу ко мне.

Они прошли в палаты, там немец сказал:

— Сегодня ко мне обратился местный доктор, замечу, герр Савельев, очень способный человек. Он попросил у меня лекарство от острой формы кишечной болезни. Я много изучал этот недуг. Это снадобье применяется редко. Оно облегчает состояние человека, страдающего от переизбытка влажности и миазмов, распространенных на заболоченной местности. Это…

Савельева не интересовало, при каких болезнях помогает средство, понадобившееся местному лекарю. Он хотел выяснить, кто этот человек.

Немец фамилии не помнил, слишком сложная она была для него, иностранца, а вот имя он назвал — Иван. Но самое главное состояло в другом. Гельмут сказал, что это снадобье нужно не самому местному лекарю, а человеку, чей ребенок сильно болен.

Савельев поблагодарил немца, быстро выяснил, кто таков этот лекарь Иван, и послал к нему Бажена Кулика. Тот скоро вернулся и сообщил воеводе, что снадобье купил Козьма Пурьяк.

Данные Агиша полностью подтвердились.

Утром одиннадцатого августа князь Савельев выехал в село Дубино. Трех ратников он отправил по избам, опрашивать местных жителей, сам же в сопровождении Осипа Горбуна направился к подворью боярина.

Тот встретил человека из Москвы приветливо и в то же время настороженно. Но Дмитрий показал, что объезжает поселения чисто формально, исполняя приказ. На предложение Воронова перекусить и выпить вина он ответил отказом и спросил, не происходило ли в селе чего необычного за последнее время.

Воронов чуть подумал и ответил:

— Не считая того, что сгорела изба одного из моих холопов, ничего.

— Что за холоп?

— Да был у меня такой Лавр Кубарь. У него жена Прасковья да дочь Варвара, жуткая уродина.

— А почему ты говоришь «был»? Он что, сгорел в избе?

— Пропал вместе с семейством. Когда мужики растаскивали пожарище, тел не нашли. Может, он сам и поджег дом, дабы бежать из села. Странный человек был, нелюдимый, работник так себе. Вся его семья — одно недоразумение. Я даже и в розыск подавать не стал. Пущай бегают.

— А к разбойникам в Черный лес он податься не мог?

Воронов внимательно посмотрел на Савельева и проговорил:

— Коли он знал тропу к ним, то мог и уйти.

— Значит, бежал. Ладно, это все?

— Больше ничего особенного вроде не происходило. Разве что у меня недавно новые люди поселились. Где-то в середине двадцатых чисел июля пришел ко мне ремесленник Гордей Бессонов, откупившийся от холопства. При нем сын Влас.

— Откуда появился этот Бессонов?

— Из Москвы. У него бумаги в порядке. Дал я ему землицы на отшибе. Это все. У нас, князь, тут скукота.

— Ну да, особенно у Гиблой рощи и Черного леса. Это же твой обоз разорили разбойники Меченого, не так ли?

— Да, было такое. Дело непонятное, темное. Мы не раз обсуждали его у князя Микулинского.

— Ну да, он говорил мне об этом.

— Это был единственный случай, когда разбойники подходили так близко к селу. Раньше они промышляли в стороне, моих людей и добра не трогали. Обозлились на меня, наверное, вот и отомстили мне.

Савельев изобразил удивление и спросил:

— А ты-то чем насолил им, боярин?

— Как же! Я же всегда открыто выступал против шайки, предлагал поджечь лес, да князь Дмитрий Иванович Микулинский не согласился.

— И правильно сделал. Коли пожар двинулся бы по лесам, то и до самого Новгорода дошел бы.

— Но ведь надо как-то бороться с шайкой Меченого. А если он решит на село налететь? Сожгли бы мы лес, так со временем вырос бы новый. Тогда отряд воеводы Кузнеца с сокровищами уберегся бы. А так лес цел, но нет ни отряда, ни сокровищ, ни моих холопов, ни товара.

— Ладно, мои люди тут людей опрашивают, ты не мешай им. Я проеду к твоему новому поселенцу, посмотрю, что за человек, заодно загляну на починок Долман. Это последнее место в округе, где я еще не был. Там ведь проживает гробовых дел мастер Козьма Пурьяк с семейством, да?

— Да. Хороший, скажу тебе, мастер. И семья у него крепкая, работящая. Мне бы побольше таких людей. Мужики совсем обнаглели. Работают из-под палки. А я ведь к ним не как к скотам отношусь. Все по-человечески. Не понимают. Им все плохо, даже когда хорошо. Думаю продать село и на Москву перебраться, пойти на государеву службу.

— Дай бог тебе успехов в этом, боярин. Но ладно, поехал я, не провожай.

— Свидимся еще во дворце.

— Конечно.

Савельев и Горбун проехали мимо пожарища к участку Бессонова. Отец и сын, выдававшие себя за переселенцев, очищали от коры бревна.

— Приветствую вас, бедолаги! — с улыбкой проговорил Дмитрий.

— Будь здоров, князь. Какие же мы бедолаги? Землю у боярина взяли, сруб скоро поставим, печь сложим и будем товар для купцов тверских делать.

— Ну, до этого не дойдет. Что видели, что слышали?

— Вчера ночью Влас заприметил человека, что на починок заходил. Хотел я сегодня послать его к тебе, сообщить о том.

— Наши татары тоже видели. Агиш его до починка проводил и обратно. — Савельев рассказал Бессонову обо всем, что происходило ночью и днем.

— Вот как? — воскликнул Гордей. — Это что же получается-то? Сам Меченый к хозяину починка приходил?

— Вряд ли. Этот человек вел себя не как главарь шайки.

— Но он пришел из леса. Мы теперь знаем, как пройти до разбойничьего стана. Так, может, заглянем к ним в гости? Там и проверим, Меченый приходил на починок или кто другой.

— Нет, Гордей, это невозможно. — Князь объяснил дружиннику ситуацию.

— Да, ты прав, воевода, — сказал Бессонов. — Загнанный зверь вдвойне опасен и непредсказуем. У тебя есть соображения насчет наших дальнейших действий?

— Есть. Если сделаем все так, как я задумал, то выполним задание государя.

— Это хорошо. А то как-то муторно на душе. Уж столько времени тут сидим, а все топчемся на месте.

— Ты давай-ка пройдись по селу да попади на Новика. Надо, чтоб Воронов видел, как Кузьма угостит тебя кнутом. Тогда боярин будет до конца уверен в том, что ты не заслан к нему специально, а действительно переселенец.

— Сделаю. Потом, на Москве Воронову должок верну.

— Разберемся. Мы в гости в твоему соседу.

— К хозяину починка?

— Да. Надо посмотреть, что это за гробовых дел мастер, к которому с просьбой обращается разбойник, пришедший из леса и считающийся главарем шайки.

— Вы там поосторожней.

— Кому ты это говоришь, Гордей?

Савельев и Горбун поехали на починок. Там уже было тихо. Возле мастерской стояли два свежих гроба.

Горбун поежился.

— Ты чего? — спросил Савельев.

— Не люблю я эти дела похоронные.

— А кто любит? Но без них никак. Ты побудь тут, присмотри за двором, я к гробовщику.

— Коли посторонний человек появится, задержать?

— Только легонько, а то ты так задержишь, что этот самый посторонний разом богу душу отдаст.

— Я нежно.

— Смотри!

Видимо, гостей увидели из дома. На крыльцо вышел мужик в лаптях и рубахе без пояса.

Дмитрий напрягся. Физиономия гробовых дел мастера была в шрамах.

«А не это ли Меченый?», — подумал Савельев.

— Кто такой? — спросил его хозяин подворья.

— Воевода царской дружины. Ты, Пурьяк, ворота-то открой!

— Воевода, стало быть? Извиняй, не знал я, что ты ко мне заедешь. А ворота, так это мигом. — Он сбежал с крыльца, приоткрыл створку.

Савельев въехал во двор, спрыгнул с коня, накинул поводья на столб городьбы, повернулся к хозяину подворья и заявил:

— Ну, Козьма Пурьяк, показывай хозяйство.

— А что видеть желаешь?

— Все!

— Могу ли я на грамоту твою взглянуть?

— Не для того она мне дана, чтобы всякому показывать. А коли сомневаешься, что я тот, кем представился, то собирайся, поедем в Тверь. Там во дворце убедишься, что я действительно воевода.

— Нет, не сомневаюсь. Так что показывать?

— Начнем с мастерской.

Дмитрий осмотрел все. Мастерскую, клеть, конюшню и дом.

Он вышел во двор, когда солнце зашло за горизонт, указал на готовые гробы и спросил:

— Как дела идут?

— Слава богу, не бедствуем.

— Ну да, гробы всегда в цене. Ты мне о соседе новом что-нибудь сказать можешь?

— Да я его издали только видел. Мужик крепкий. Сын ему под стать. Оба работящие. Целыми днями лесом занимаются. Валят деревья, свозят на участок, торопятся. До зимы надо дом поставить, иначе не выживешь. Холода у нас лютые.

— Такие же, как разбойники в Черном лесу?

Пурьяк бросил быстрый взгляд на князя, но тут же потупился и проговорил:

— Да, они последнее время что-то разбаловались. Вот обоз боярина Всеволода Михайловича Воронова разграбили, людей его поубивали. Зачем, непонятно.

— Да, их понять трудно. Как мыслишь, атаман Меченый может мстить боярину Воронову?

Пурьяк пожал плечами и сказал:

— Я особо в эти дела не вникаю. У меня семья, работа. Мне не до разбойников.

— А коли они к тебе наведаются?

— Чего у меня брать? Деньги уходят на прожитье да плату за землю. Гробы пусть забирают. Я новые сделаю.

— Значит, не боишься их?

— Боюсь, а толку? Все мы в руках божьих.

— Это так. Где шрамами-то обзавелся?

— В давние годы ордынцы развлекались, будь проклято все их племя.

— Понятно. Ладно, посмотрел, пора в город. Во дворце оно как-то уютней, чем тут, с твоими гробами, — сказал Савельев и рассмеялся. — Бывай здоров, мастер. Дай-то бог, чтобы разбойники тебя не тронули.

— Благодарствую, воевода.

Савельев запрыгнул на коня, выехал за ворота. Он и Горбун поскакали к селу.

Пурьяк проводил их взглядом, сплюнул вслед и пробурчал:

— Псы служивые. Только деньги люди на вас изводят. А толку никакого. Но это и к лучшему.

Гробовых дел мастер прошелся по двору, оседал коня и, покуда не стемнело, поехал вокруг Гиблой рощи к Черному лесу. В уговоренном месте он бросил чрез кусты небольшой сверток и двинулся дальше, делая вид, что высматривает большие деревья. Потом Козьма отправился восвояси.

Все это, конечно же, было замечено служивыми татарами.

Савельев вернулся во дворец и узнал, что его уже целый час ждет гонец Петр Емельянов, прибывший от князя Крылова. Дмитрий тут же приказал проводить его в свои палаты. Через пару минут тот появился.

— Ну, здравствуй, Петр. Я ожидал тебя, но не так скоро.

— Долгих лет тебе, князь. Как послал Юрий Петрович, так я и поехал.

— Устал, наверное? Проголодался?

— Есть немного.

— Скажешь, что велел передать мне князь Крылов, потом отужинаешь и отдохнешь.

— Хорошо.

— Садись. — Савельев указал на лавку, сам опустился на другую.

— Нас не услышат?

— Говори спокойно. Рядом никого нет.

— Князь Юрий Петрович повелел передать тебе, что взят боярин Толгаров.

— Хорошая новость. Давай по порядку.

— Значит, так. Всех подробностей я не знаю, скажу главное. Толгаров признался, что к нему в двадцатых числах июля или чуть раньше приезжал Лавр Кубарь, гонец от боярина Воронова…

Савельев прервал Емельянова:

— Как ты сказал? Лавр Кубарь?

— Да, я долго запоминал имя и фамилию.

— Продолжай.

— От этого Кубаря Толгаров узнал о кладе, найденном в Твери, о посылке за ним царского отряда под началом Ивана Кузнеца. Московский боярин удивился. Мол, а я-то тут при чем? Кубарь объяснил, что ключник Толгарова князя Емельян Горин — названый брат Козьмы Пурьяка. Дескать, боярин Воронов просит прислать его, чтобы тот организовал ему встречу с этим Пурьяком. У этого Козьмы, кстати, имеется дом на Москве. Он главенствует над шайкой, скрывающейся в Черном лесу.

— Так получается, что Пурьяк и есть Меченый, — проговорил Савельев.

— Да. Это Меченый. А Игнат Брыло ходит под ним.

— Дальше!..

— Толгаров не мог отказать Воронову и послал в Тверь своего ключника вместе с Кубарем. Горин устроил встречу. Воронов договорился с Пурьяком, что тот ограбит царский отряд и заберет сокровища в Черный лес, где они будут храниться до поры до времени. За содействие Воронов обещал Толгарову четверть всего клада. Вскоре, как ты знаешь, исчез отряд Кузнеца вместе с золотом, драгоценными камнями и иконой. Я привез для тебя список с признания Толгарова.

Савельев принял свиток, не стал его разворачивать, прошелся по палате и проговорил:

— Все сошлось.

— О чем это ты, князь? — спросил гонец.

— Так, о своем. Передай боярину Крылову, что мои служивые татары-ратники нашли место, где был уничтожен отряд Кузнеца. Кроме того, они обнаружили и тропы, ведущие к стану разбойников. Но для успешного завершения всего дела надо…

Савельев говорил довольно долго. Емельянов внимательно слушал его.

— Только так мы сможем и икону заполучить, и шайку извести, и Пурьяка с Вороновым взять, — подвел он итог. — Передай князю Крылову, что другого пути у меня нет. Он поймет. Государь поддержит. Для него главное — икона и зачинщики разбоя. Я с этим управлюсь.

— Но послушает ли Крылова князь Греков? Ведь его сюда послал сам государь!

— Послушает. Мы с тобой прямо сейчас пойдем к нему. Все будет так, как надо мне.

— Твое слово, князь, — закон для меня!

— Идем, покуда вельможи не легли спать. Ты уж потерпи с ужином и отдыхом.

— Потерплю, конечно. Я ведь все понимаю.

— Ну и хорошо.

В тот день Савельеву явно везло.

В гостевой зале до сих пор находились князья Микулинский и Греков. При них, прямо как по заказу, был боярин Воронов.

— У тебя что-то срочное, Дмитрий Владимирович? — спросил Микулинский.

— Да, вот гонец от князя Крылова. Он обязан огласить приказ, отданный самим государем. Грамота при нем, так что не сомневайтесь.

Вельможи переглянулись, потом Греков спросил:

— И что это за приказ?

Савельев кивнул Емельянову и сказал:

— Излагай, Петр.

Гонец достал из-за пазухи свиток, недавно врученный ему Дмитрием. Это была совсем другая грамота, та самая, которую Савельев получил от царя, но об этом знали только они.

Емельянов развернул документ и заговорил, для вида поглядывая в текст:

— Ввиду затягивания следствия и отсутствия каких-либо итогов работы князю Грекову и всем его людям велено до четырнадцатого августа покинуть Тверь и идти до постоялого двора, расположенного у села Каменка, которое лежит в пятидесяти верстах от Москвы. Конники Егора Осина оттуда уйдут к месту, которое будет указано отдельно. На смену им в тот же день прибудет другой отряд. Дружине князя Савельева тоже покинуть Тверь, идти в Новгород, двадцать первого августа быть там и поступить в распоряжение князя Морозова. Князю Грекову оставить своих бояр на постоялом дворе и тут же явиться к государю Ивану Васильевичу. Князю Микулинскому находиться в Твери и ожидать новых людей, которые продолжат следствие. Это все!

Такая новость буквально ошарашила тверского тысяцкого и московского князя. Боярин Воронов же с трудом скрывал ликование.

Впрочем, не от Савельева. Тот все видел и понимал.

После гонца он взял слово:

— Повеление государя всея Руси надо исполнить в назначенный срок. Все мы должны покинуть Тверь до четырнадцатого августа. — Дмитрий повернулся, взглянул на Петра и приказал: — Следуй за мной!

Они вышли из помещения.

— А князья-то как удивились! — проговорил Емельянов.

— По-моему, они больше испугались. Особенно князь Греков. Ему же велено по прибытии в Москву тут же явиться к самому царю. — Дмитрий улыбнулся.

— Он явится, а его не пустят. Или царь спросит, зачем тот пришел. Мол, ты где должен быть? Вот тогда невесело тебе станет, Дмитрий Владимирович.

— Ты передай Юрию Петровичу, чтобы поговорил с государем. Пусть Иван Васильевич примет Грекова. Надеюсь, что князь Крылов все устроит. Да, еще не забудь передать ему, чтобы он срочно отправил отряд на охрану Грекова и его бояр. Наши вельможи только во дворцах смельчаки, а как одни останутся на захолустном постоялом дворе, так в штаны и наложат. Хотя Греков — нет, он из боевой породы. Я о других говорю.

— Я ничего не забуду, Дмитрий Владимирович.

— Ну и хорошо. А теперь ужин и отдых.

— Завтра во сколько выезжать?

— Да как позавтракаем, так и поедешь. Я дам тебе людей для охраны.

— Спасибо, не надо. Один всадник не бросается в глаза. И потом, Дмитрий Владимирович, я привык на себя полагаться. Меня не так-то просто словить.

— Ну, как знаешь.

— Но почему надо сразу все свернуть и возвращаться? — с недоумением заявил князь Микулинский. — Или царь думает, что новые люди чего-то добьются? Да и когда они еще прибудут? — Он взглянул на Грекова и продолжил: — Если четырнадцатого августа тебе, Андрей Николаевич, только выезжать, то на Москве ты будешь числа семнадцатого. Значит, новые люди прибудут сюда в лучшем случае через неделю. Все это время мне придется бездельничать?

— Царь знает, что делает. Нам не следует обсуждать его приказы, — спокойно проговорил князь Греков. — Да и прав он. Мы здесь с пятого числа, князь Савельев — с четвертого. За все это время мы ничего не добились. Да, таких работничков следует менять. Вот только не знаю, сделает ли что-то путное какой-то другой человек. Прими, Дмитрий Иванович, мой добрый совет. Продолжай следствие сам. Не прекращай поиски.

— А где для этого силы взять? Ратников задействовать? Да разве их хватит на то, чтобы весь Черный лес наглухо закрыть? Эх, ладно, как говорится, чему быть, того не миновать. Готовься к отъезду, князь. Жаль, на охоту мы с тобой так и не собрались. Лося много нынче в округе. Да и кабана. Но не вышло.

— В следующий раз, Дмитрий Иванович.

— А будет он, этот самый следующий раз? Царь хоть и молод, но очень суров. Хотя и справедлив. Это надо признать.

— На все воля божья!

— Это так.

Воронов поднялся, сохраняя на физиономии печальную мину.

— Поеду я, князья, — сказал он. — Уже поздно, да и настроения нет. Не ожидал я такого приказа. Дмитрий Иванович, если что, я на селе и прибуду по первому зову.

— Езжай, Всеволод Михайлович. Понадобишься, позову.

Воронов вышел из дворца, вскочил на коня, подведенного к нему служкой, и двинулся к Владимирским воротам, пока еще открытым. Но Дубино, свою вотчину, он объехал со стороны пустыря, где строились Бессоновы, и направился к починку Долман.


Глава 7

Савельев встретился с Егором Осиным и выложил ему последние новости.

— Почему ты мне говоришь об этом, князь? — спросил тот. — Я человек подневольный, не особо важный. У меня всего десяток людей. Отправятся бояре на Москву, буду их сопровождать и охранять.

Савельев объяснил ему свой замысел.

— Я хочу, чтобы главарь шайки проведал о том, что москвичи покинули город, — сказал он. — Князь Микулинский не станет сам искать шайку. Он будет ждать прибытия новых посланцев государя с по-настоящему сильной дружиной. Царь не прощает нападений на своих людей, беспощадно карает тех злодеев, на руках которых кровь человеческая. В результате у Меченого появится время. Он сможет вытащить сокровища из болот и передать их для продажи купцам, повязанным с ним. А потом для него хоть трава не расти.

— Но почему, князь? Ведь он же скрывается на болотах. Когда выйдет, его поймают. Все-таки личность знаменитая. О нем знают власти во Владимире, Новгороде, Пскове. Предупреждена и пограничная стража.

— Меченый не на болотах, Егор Михайлович.

Тот изумленно посмотрел на князя и буркнул:

— Не понял…

— После все поймешь. Покуда главное, чтобы ты ушел на постоялый двор у Каменки. Там отдохнешь немного и скажешь князю Грекову, что исполняешь приказ государя, отправляешься в тайное место, доведенное до тебя гонцом. Называть его нельзя никому.

— А кто будет бояр охранять?

— В Каменку подойдет другой отряд. Ты за вельмож не беспокойся, не пропадут.

— А куда я должен вести свою дружину?

— Обратно.

— В Тверь?

— Нет. Вот чертеж города и его окрестностей. — Савельев достал свиток, развернул его. — Гляди, вот город, посады и село Дубино. От него в версте к реке довольно большой осинник. Вот туда тебе и следует привести своих людей так, чтобы вас никто не заметил. Идти надо ночью по берегам Волги и Тьмаки. В осиннике я тебя встречу и объясню, что делать дальше.

— Так это и без объяснений понятно. Будем ловить Меченого, когда разбойники вытащат сокровища из болот.

— Не только. Но главное это.

— А твой приказ — точно повеление государя? Я же за бояр ответственен лично перед ним.

Савельев показал Осину царскую особую грамоту.

Тот прочитал текст, вернул бумагу, вздохнул и заявил:

— Коли так, то я поступаю в твое распоряжение, князь Дмитрий Владимирович.

— Вот и хорошо. Мы больше встречаться до отъезда не будем, так что помни, в осинник следует выйти тайно. Еще вот что. Я едва не упустил. Купи на обратном пути телегу с ломовой лошадью, ячменя, хлеба и солонины. Надо же нам чем-то кормиться и коней содержать.

— Да я купил бы, но денег нет.

Дмитрий дал воеводе горсть серебра.

— Этого хватит.

— Даже много.

— Много, не мало. Все понял?

— Да. Не сомневайся, я пройду в осинник тихо, незаметно.

— Надеюсь на это. До встречи.

— До встречи, князь.

Савельев ушел к своим ратникам.

Семья Пурьяка трапезничала, когда Воронов ввалился в избу. Козьма, Любава, Василий и Лана уставились на боярина, выглядевшего весьма возбужденным.

Пурьяк положил ложку на стол и спросил:

— Что случилось, Всеволод Михайлович?

— Срочный разговор есть, очень важный.

— Может, сядешь за стол да отужинаешь с нами?

Воронов повысил голос:

— Я же сказал, разговор срочный и важный.

— Что, и поесть не дашь?

— Потом доешь. Выйди во двор. А семья пусть ужинает, — заявил боярин, хлопнул дверью и прошел во двор.

— Чего это он такой, Козьма? — спросила Любава.

— А я знаю? Сидите, ешьте. Я потом. На улицу никому не выходить! — заявил Пурьяк и выскочил во двор.

Воронов отвел его в сторону, к конюшне.

— Важные новости, Козьма, — сказал он и поведал главарю банды обо всем, что внезапно произошло во дворце.

Пурьяк выслушал Воронова, внимательно посмотрел на него и спросил:

— Это что же получается? Князь Греков и все прочие московские гости завтра уедут из Твери?

— Именно. Но это может случиться и послезавтра. Гонец обозначил срок до четырнадцатого августа. Потом в Твери точно останется только крепостная дружина. Князь Микулинский в растерянности. Воевода Опарь спросил его, будет ли он сам искать Меченого. Дмитрий Иванович ответил, что не до того ему. Прибудут новые посланцы царя с дружиной. Дескать, пусть они и ищут, а мы сделали все, что могли.

— Когда могут прибыть эти новые люди?

— Числа семнадцатого-восемнадцатого. Никак не ранее. Этого времени будет вполне достаточно на то, чтобы вытащить сокровища из болота. Я к купцу Тучко нынче же холопа Алексея пошлю. Петр Андреевич придет с охраной. Я передам ему все, не считая твоей доли, для продажи на Москве. Ты можешь сделать то же самое.

— О моей доле не беспокойся, боярин. Я уж как-нибудь сам решу, что с ней делать.

— Я думаю, что ты не станешь делиться таким добром со своей братией, — с усмешкой проговорил боярин.

Главарь банды помрачнел и заявил:

— А вот это совсем не твое дело.

— Да, конечно, поступай как знаешь.

Пурьяк ненадолго задумался, потом посмотрел на Воронова и спросил:

— А ты, Всеволод Михайлович, случаем, не пытаешься провести меня?

— Ты что, Козьма? Я похож на самоубийцу? Меня же царь тут же повелит казнить, коли проведает, что я был связан с тобой, помогал тебе устроить нападение на отряд воеводы Ивана Кузнеца.

— А коли на все посмотреть чуть иначе? На Москве раскрыт боярин Толгаров. Его, кстати, мог сдать твой холоп Лавр Кубарь.

Воронов побледнел и спросил:

— Но разве ты не сгубил его?

— Жена и дочь в болоте. А вот Лавра в доме не было, когда я туда пришел.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше? — выкрикнул Воронов.

Пурьяк нахмурился и заявил:

— Не ори на меня, боярин! Я этого не стерплю.

— Но ты…

— Я сделал все так, как обещал, а вот ты не постарался, чтобы Кубарь был дома. Но давай вернемся к разговору. Пусть Лавр знал, что его скоро убьют, и действительно через кого-то передал на Москву сведения о нас. Толгарова взяли. В пыточной избе он выложил все, что знал о наших замыслах. Гонец из Москвы довел это до Грекова, тот призвал тебя к ответу. Ты понимал, что отпираться глупо, тоже раскрылся, но упросил князя Грекова заступиться за тебя перед царем. Тот вполне мог заранее дать указания использовать тебя. Коли сдашь всю шайку, меня, поможешь вернуть сокровища и икону, то останешься в живых. У тебя не оставалось другого выхода, пришлось согласиться. Вы обсудили, как вернуть сокровища и погубить шайку. Неудивительно, что именно ты и предложил создать видимость ухода князя Грекова и всех его людей на Москву из-за того, что они ничего не достигли, дабы успокоить меня. На самом же деле вы решили лишь немного отвести дружины, чтобы в нужный момент они быстро подошли к Черному лесу. Сейчас ты приехал ко мне и обманул. Я тебе поверил и вытащил сокровища из стана. Пусть только твою долю. Но при этом мои люди откроют тайные тропы. Ратники Грекова и Савельева поймают их и меня, зайдут в стан, разобьют всю шайку, завладеют остальными сокровищами и иконой. Наших баб и детей они потопят в болотах. Кому нужны семьи разбойников? Тогда ты сохранишь жизнь. Я же ее потеряю. Как тебе такой расклад, боярин?

Воронов был в растерянности.

— Ты, Козьма, зачем из меня изменника делаешь? — спросил он.

— У меня нет возможности проверить правдивость твоих слов. Думай, как сделать это. Тогда я и решу, пользоваться случаем или и далее сидеть на болотах.

— Но как я смогу представить тебе доказательства того, что говорил правду?

— Это твое дело. Не представишь, никакого дела не будет.

— А ты не боишься, что тебя прямо сейчас повяжут мои люди?

— А толку-то с того, Всеволод Михайлович? Меня возьмут, об этом узнает Игнат Брыло. Никто и никогда не увидит ни сокровищ, ни иконы. Кто бы ни сунулся на болота, без меня не найдет тропы, которыми мы пользуемся. А я, боярин, не ты, ни за что не выдам своих людей даже на дыбе. Так что думай. Время у тебя есть. Определишься, приезжай. Я буду на починке. Прятаться и уходить на болота не собираюсь. Все, пойду, каша остыла, наверное. — Пурьяк вернулся в дом.

Воронов с досады сплюнул.

«Не знаю, как доказать Пурьяку, что я говорил правду. Уход дружин из Твери его не убедит. Но что-то делать надо, — размышлял он. — А ведь я забыл о царском гонце. Его грамота будет доказательством для Пурьяка. Уж ей-то он поверит. Да и забрать ее у гонца надо на самое малое время. Но как это сделать?

А коли через воеводу Петра Опаря? Тот приближен к тверскому тысяцкому, но не богат. Дом так себе, жалованье совсем не великое. У него две дочери и сын уже взрослые. Девок надо замуж отдавать, парня женить, дом ему ставить. Микулинский на это денег не даст.

Опарь согласится. Надо только предложить ему такую сумму, от которой невозможно отказаться. Двадцать рублей. Нет, для верности пятьдесят. От таких денег у любого голову закружит, не считая, конечно, бояр да князей. Но тверской воевода к ним не относится».

Воронов принял решение и погнал коня обратно в Тверь. Владимирские ворота были уже закрыты, но стража пропустила боярина без всяких вопросов. Он оставил коня у башни, далее пошел пешком.

Воевода не спал, находился в своем дворе. Его небольшой дом стоял у крепостной стены рядом с Тьмацкими воротами.

— Гуляешь перед сном?

Этот вопрос прозвучал так неожиданно, что Опарь резко повернулся и даже схватился за саблю.

— Ты, боярин?

— Я, Петр Данилович.

— Не ждал. Чего пришел?

— Дело к тебе есть, Петр Данилович.

— Вот как? Ну давай, выкладывай, что за дело.

— Не подумай ничего плохого, но мне нужна ненадолго царская грамота, привезенная сегодня гонцом.

Воевода удивленно взглянул на боярина.

— Ты что такое говоришь-то, Всеволод Михайлович? Зачем тебе грамота?

— Признаюсь честно, хочу убедиться в том, что в ней нет ничего такого, что угрожало бы всем нам, в том числе и тебе.

— Но гонец же озвучил повеление государя.

— Вот именно, что озвучил, грамоту никому не показывая. А разве можно так? Князь Микулинский должен был забрать у него бумагу и убедиться в том, что в ней записано именно то, что и провозглашено.

— Так ведь его воевода особой дружины привел. Князь Савельев наверняка видел грамоту.

— Он-то, может, и видел, да не стал говорить о том.

— На что ты, боярин, намекаешь?

— А на то, Петр Данилович, что в грамоте той могло быть и другое.

— Что же?

— Ну, скажем, отдельная часть, не подлежащая оглашению. Вдруг в ней царь дает своим новым посланцам полномочия арестовать всех нас да отправить под стражей на Москву?

— Но за что? Мы свое дело сделали.

— А разве тебе не ведомо, как Иван Васильевич разбирается с боярами?

— Слыхал, строго.

— Вот. Посему следует тайно изъять эту грамоту у гонца и прочитать ее. Ты имеешь доступ в княжеские палаты и можешь это сделать.

— Ты на что меня толкаешь, Всеволод Михайлович? На кражу царской грамоты? Так за это наказание может быть только одно — смерть.

— А пятьдесят рублей ты заработать не хочешь?

— Сколько? — От удивления глаза воеводы расширились.

— Пятьдесят рублей. На эти деньги можно на Москве целое подворье с теремом купить или такое село, как Дубино. Не только на Руси, но и в Ливонии, Литве, Польше.

— Ты, боярин, готов платить такую цену только за то, чтобы поглядеть грамоту?

— Жизнь, Петр Данилович, дороже любых денег. Зачем они мертвецу?

— Это верно. Но страх великий.

— Да какой страх, Петр Данилович? Гонец до того устал, что спит сейчас без задних ног. Вытащишь у него грамоту, он и не заметит. Она требуется мне на недолгое время. Нужным людям покажу, а потом верну.

— Ну, не знаю.

Воевода, в целом человек честный, верно служивший государю, находился в смятении. Да и не мудрено. Царь Иван Васильевич действительно мог наказать тверских должностных лиц за то, что они не уберегли клад и допустили гибель царской дружины в нескольких верстах от города. В грамоте и в самом деле могла быть тайная часть по этому поводу, знать которую очень даже не мешало бы.

К тому же такие деньги! На них он мог увезти семью куда угодно, обзавестись крепким хозяйством и жить безбедно. Однако риск был слишком велик.

Воронов же видел, что воевода колеблется, и подначил его:

— Тебе, Петр Данилович, скоро дочерей замуж выдавать. Да и послужил ты вдоволь, пора бы и о старости достойной подумать.

— Ладно, — согласился воевода. — Помирать все одно придется. Так уж Господом установлено. Но пять рублей ты мне прямо сейчас вручишь. Получится, отдашь все, не выйдет, возьму их за страх.

— Добро, Петр Данилович. — Воронов передал воеводе пять сотен небольших серебряных монет.

Они вышли с подворья. Боярин остался у ворот, воевода направился к дворцу.

Вернулся он скоро, получаса не прошло, развел руками и сказал:

— Без толку я сходил, боярин. Закрылся гонец изнутри. Потайного прохода к нему нет. Ты уж извини, но пять рублей я забираю.

— Но как же так, Петр Данилович?

— А вот так, боярин.

— Ты не брешешь?

— Слова бы подбирал! Я никогда не брешу.

— Плохо дело!

— Все мы в руках божьих. Только Господь может решать судьбу человека. От нее не уйдешь, как ни пытайся.

— Все это так. Но мне очень нужна эта грамота.

— А ты спроси у князя Савельева, что в ней написано. Может, он и скажет. Или гонца попробуй купить. Деньги-то, как я погляжу, у тебя есть.

— Ладно. Поеду. Ты о просьбе моей не говори никому, Петр Данилович.

— Оно мне надо? Не хочу на старости лет врагов иметь. Хотя теперь не уверен, доживу ли до этой старости. Ты заставил меня усомниться в этом.

— Прощай, — сказал Воронов и двинулся к воротам.

Он не знал, что делать.

«К Савельеву, а тем более к гонцу, никакого подхода нет. Те не только не скажут, что написано в грамоте, но еще и разбираться начнут, с чего это у меня такой интерес к ней. Как же доказать Пурьяку, что я не обманываю его», — размышлял боярин.

Воронов вскочил на коня, выехал из Владимирских ворот, которые страже опять пришлось открыть, и медленно двинулся к селу. Он напряженно думал, ему было не до гоньбы.

Всадник едва не свалился с седла, услышав вдруг знакомый голос, донесшийся из-за дерева, стоявшего на обочине дороги:

— Ну что, боярин, добыл ты доказательства правоты своих слов?

— Ух, как же ты меня испугал, Козьма!

— Да ты успокойся. Ступай ко мне сюда, за дерево, — сказал Пурьяк, усмехнулся и спросил: — Хотел грамоту царскую выкрасть?

— Как ты узнал об этом? — удивился Воронов.

— Так все изначально ясно было. Что еще ты мог бы придумать так быстро? Кого просил сделать это?

— Воеводу.

— Выбор верный, но вижу, не получилось.

— Да, не получилось. А то ты сам прочитал бы грамоту.

— Я этому искусству не обучен. Но ладно. Поговорил я с холопом боярина Старко, пока ты в кремле мутил. Подтвердил он, что бояре очень встревожены наказом царя, о котором им рассказал князь Микулинский. Значит, ты не соврал.

— Теперь веришь?

— Важно не это, а другое. Пора начинать подготовку к выносу с болот сокровищ. Не считая моей доли.

Воронов облегченно вздохнул, перекрестился и заявил:

— Слава Господу нашему.

— Не замай Господа, боярин.

— Ничего, свои грехи мы отмолим. А нет, так пусть уж спрос на небесах будет, а не на дыбе. Когда сделаешь?..

— Тогда и сообщу. Сиди на селе или во дворце. Да человека при себе держи, который за дружинами пойдет, когда они покинут город.

— Это опасно, Козьма. Надежного и умелого в таких делах человека у меня более нет. Был Кубарь да сбежал.

— Ладно, тогда и без этого обойдемся. Понятно, что лишних забот князьям да боярам не надо, коли они в немилость к царю попали. На починок не суйся. Если что, я Ваську к тебе пришлю! С купцом Тучко договаривайся. Ему тоже время требуется, но это твои заботы. При передаче сокровищ не должно быть ни Тучко, ни его людей. Только ты и твой возница.

— Почему?

— Так я решил.

— Ладно. Эх, жаль, пять рублей ни за что потерял.

— Как умудрился?

Боярин только отмахнулся. Он не стал рассказывать, а Пурьяк не посчитал нужным настаивать. Не его же деньги потерял боярин.

Они разъехались. Воронов двинулся на село прежней дорогой. Пурьяк отправился на починок кружной, проходящей через соседнюю деревню.

В это время ночь уже полностью вступила в свои права.

Влас Бессонов, посланный отцом приглядывать за починком, видел, как боярин Воронов прибыл туда и уехал обратно. Вскоре и Пурьяк покинул свои владения. Парень поспешил доложить об этом Гордею.

Бессонов-старший выслушал сына и вновь послал его к Долману. Уже поздней ночью он узнал, что Пурьяк вернулся восвояси.

Гордей понимал, что все эти ночные передвижения боярина и гробовых дел мастера производятся неспроста, но до утра отправить Власа к Савельеву не мог. Парень просто не сумел бы пройти в город, а тем более в кремль.

Поутру Бессонов собрался было послать сына в город, но тут воевода особой дружины сам приехал к его участку. Гордей размечал бревна, завидел всадника, вышел на пустырь.

Савельев подъехал к нему, поздоровался.

— Долгих лет тебе, Дмитрий Владимирович. А я как раз хотел Власа посылать в Тверь.

— Что-то случилось?

Бессонов поведал князю о ночных событиях.

Савельев кивнул и проговорил:

— Я знаю, что Воронов приезжал в кремль. Он был у воеводы Опаря. Я недавно говорил с ним. И знаешь, что хотел боярин?

— Откуда же мне знать-то?

— Грамоту царскую с приказом, коего в действительности не было. Гонец Петр для вида поглядывал в другую бумагу, а говорил то, что надо было мне.

— Это твои дела, воевода. Только зачем боярину понадобилась та грамота?

— Думаю, он должен был кому-то показать ее либо просто хотел лично прочитать, узнать содержание. Склоняюсь к первому, так как второе ему не так важно. Выход всех московских гостей из кремля легко проверить. Достаточно поставить у ворот своего человека. Потом для пущей надежности можно его и за ними послать. А вот кому он хотел ее показать, это мне покуда неизвестно. Ладно, послезавтра с утра мы для всех вроде как отправимся в сторону Новгорода. Но не пойдем туда, отъедем верст на двадцать, убедимся в том, что за нами никто не посматривает, и вернемся. Но уже не в Тверь, а в тот самый осинник, который виден с твоего участка.

— Это у реки который?

— Да. Там разобьем стан. Туда же подойдет десяток людей Осина. Думаю, что они не поспеют к тому времени, когда Меченый по настоянию Воронова вытащит с болот часть сокровищ. Свою долю Пурьяк наверняка оставит среди топей, в том числе и икону. Но Осин нам тогда особо и не потребуется. Справимся сами.

Бессонов взглянул на Савельева и спросил:

— Со всей шайкой в три десятка разбойников?

— При передаче добычи боярину все они из леса не выйдут, появятся малым числом. Все остальные так и будут сидеть в своем лесном стане.

— Понятно. А коли?.. — Завершить вопрос он не успел.

На участке появился слегка запыхавшийся сын Гордея.

— Ты что, Влас? Ведь купаться ходил, чего же таким запыхавшимся вернулся?

— Да шел я спокойно, до балки дошагал и вдруг услышал голоса. Мужики какие-то промеж себя разговаривали. Я помнил твой наказ на такой вот случай, тихонечко подошел к краю балки, спрятался за кустом, глянул вниз. Там трое сидят саженях в пяти от меня. Рядом сабли, еда нехитрая. Перекусывают, значит, и переговариваются.

— О чем же они говорили, Влас? — спросил Савельев.

— Один из них, старший, наверное, сказал: «Значит, сейчас поедим и спать до вечера завалимся. Тут безопасно, народ не ходит. Сегодня тепло, но рогожу подстелить надо. Второй чего-то спросил, я не разобрал. «Пойдем в полночь, — ответил старший. — На вас жена, парень и девка, а Козьмой я сам займусь». «А что, Лавр, мы взаправду добычу хорошую возьмем?» — поинтересовался третий. «На всю жизнь хватит». Потом они говорили о каком-то Мартыне Чернопяте. Дескать, не сдаст ли он? «Не сдаст, да и кому? — сказал старший. — В Портахе… — тут я не уверен, что правильно слово запомнил, — некому, а в Новгороде его и слушать никто не станет. Я еще посидел, ничего важного не уловил и в обход балки бегом сюда.

Савельев выслушал Власа, повернулся к его отцу и сказал:

— Никак Лавр Кубарь вернулся.

— Похоже на то, — согласился Бессонов-старший. — Решил, наверное, за жену и дочь отомстить?

— Нет. Он мог спасти их, взять с собой в бега, но оставил дома. Значит, желал избавиться от них. Какая же тогда месть? Нет, тут что-то другое. А вот что именно, надо бы выяснить. — Князь взглянул на Власа. — Значит, говоришь, отдыхать мужики собрались?

— Так сказал их старший, которого Лавром зовут.

— А кони их где? Портаха — это деревня недалеко от Новгорода. Не пешком же эти мужики прошли более трехсот верст.

— Да я и сам тому удивился, князь. Ни в балке, ни поблизости коней нет.

— Ладно, разберемся. Ты вот что, Влас, ступай обратно к балке и смотри за мужиками. Я проеду в город, возьму людей и вернусь с ними. Мы схватим Лавра с подельниками. Думаю, ему будет что нам рассказать. — Савельев повернулся к Бессонову и продолжил: — Ну а коли решит унести ноги, то, Гордей, придется вам с Власом брать Кубаря. Подельников можно и валить. Выпускать их отсюда нежелательно.

— Сделаем, князь. За нас не волнуйся. Всех троих возьмем. Только, может, подраним чуток одного-двоих.

— Добро. Ты молодец, Влас.

Парень зарделся от гордости. Ну а как же! Его ведь сам воевода похвалил.

Савельев вернулся в кремль, где вовсю шли приготовления к отъезду. Он вызвал к себе Осипа Горбуна, Лукьяна Балаша и Бояна Рябого, велел им вооружиться, проехать вверх по течению реки Тьмаки и дожидаться его на берегу у торгового посада. Ратники не задавали лишних вопросов, отошли, облачились в боевые доспехи, взяли оружие, забрали коней из конюшни и двинулись к воротам.

Савельев показался Микулинскому и Грекову, сказал им, что его отряд скоро будет готов к выходу. Потом он покинул кремль через Александровские ворота и вскоре подъехал к ратникам. Воевода объяснил своим людям, что им сейчас придется делать.

— Коли взбрыкнут, князь, дозволь мослы им переломать, — заявил Горбун.

— Все бы тебе ломать да крушить, Осип. Силу девать некуда?

— Да, бог силушкой не обидел. А раз дал ее, значит, на то, чтобы служила она добру. Разбойников ломать — разве не благое дело?

— Никаких увечий! Целыми надо взять.

— А что мы с ними делать будем? — спросил Балаш.

Савельев взглянул на него и проговорил:

— Об этом я отдельно скажу, Лукьян. Значит, так. На участок Бессонова не суемся, входим в балку от реки. Верхами мы быстро доберемся до Кубаря и его подельников. — Воевода улыбнулся, посмотрел на Горбуна и продолжил: — Потом, Осип, тебе, может быть, и придется самую малость потрепать их.

— За этим дело не станет.

— Ладно. Все понятно?

— Понятно, князь.

— Тогда вперед!

Четыре всадника поскакали по берегу. Их товарищи оставались в кремле и изображали приготовление к дальней дороге. У служивых татар, а также отца и сына Бессоновых имелись свои важные дела.

Балка оказалась извилистой, что было на руку ратникам особой дружины. За вторым поворотом они увидели трех мужиков. Те, одетые в порты и рубахи, спали на рогожах. Их сабли, ножи и дорожные сумы лежали рядом.

Всадники уже окружили этих людей, когда проснулся Кубарь.

Он потянулся было за саблей, но Горбун предупредил его:

— Не балуй!

Очухались и другие.

— Встать! Оружие на месте! — приказал Савельев.

Мужики поднялись.

Савельев глянул на вожака этой малой шайки, усмехнулся и спросил:

— Ты чего это вернулся-то, Лавр?

Кубарь удивился и осведомился:

— Откуда ты знаешь меня?

— А я тут все успел узнать.

— Погоди-ка. — Кубарь сморщил лоб. — Уж не воевода ли ты особой царской дружины?

— Я самый и есть. Так зачем ты вернулся, Кубарь?

— А ты не знаешь, что Козьма Пурьяк, гробовых дел мастер, извел мою семью? Пожарище на выселках видел?

— Почему он так поступил?

— Задолжал я ему. У Пурьяка всегда монета водилась. Я вовремя долг отдать не мог, он требовал отрабатывать. А у меня уже было другое занятие.

— Ну да, ты заделался гонцом у боярина Воронова, — сказал Савельев.

Кубарь насторожился и заявил:

— Просто я работал на боярина.

— Ты мне сказки не рассказывай, наслышался во младенчестве. Но пусть так. Значит, ты был должен Пурьяку, а он что?

— А он все настаивал. Мол, долг возвращай либо отрабатывай. Меня же боярин не отпускал. Тогда Пурьяк поджег нашу избу, а до того убил жену мою любимую Прасковью и дочь Варьку.

— Где ты был в то время?

Кубарь соврал, не моргнув глазом:

— Воронов меня в Новгород посылал. Приехал я обратно, а вместо дома одни угли.

— Почему же тогда на пожарище тел не отыскали? И куда ты провалился? Должен был искать хотя бы обгоревшие трупы и похоронить их по-людски.

— А не было трупов. Только от щенка пучок шерсти паленой остался.

— Это что же получается? Пурьяк забил до смерти твою жену и дочь, спалил дом и спокойно ушел к себе? Трупы он взял с собой?

— Нет, тут лес недалече заболоченный. Видать, он туда оттащил тела.

— Почему ты не заявил на него тому же боярину Воронову или князю Микулинскому? Они назначили бы следствие.

— И что? Пурьяк следов не оставил. Если они и были, то их народ затоптал, который сбежался тушить дом. А почему не заявил? Испугался очень. Ведь он приходил убить меня, не нашел и отыгрался на семье. Сбежал я, в общем.

— В деревню Портаха, которая недалеко от Новгорода, к Мартыну Чернопяту, да?

У Кубаря дух перехватило. Такой осведомленности он никак не ожидал.

Лавр почесал затылок и настороженно спросил:

— Откуда о Чернопяте знаешь?

— Не я должен отчитываться перед тобой, а ты передо мной. Ладно, сбежал ты, осмелел. — Князь указал на двух мужиков, которые затравленно глядели на ратников, и продолжил: — Этих вот подельников подобрал и вернулся мстить?

— Истинный крест, так! — Кубарь перекрестился.

— Не смей, пес, веру нашу православную поганить! — заявил воевода особой дружины. — Не ты ли привез сюда из Москвы Емельяна Горина, который устроил встречу боярина Воронова и Козьмы Пурьяка?

— И про это знаешь, — сиплым голосом проговорил Кубарь.

— Я же говорил, что все тут успел узнать. А Толгарова раскрыли на Москве. Так что не надо брехать. Ничего ты не должен был Меченому!..

Лавр услышал кличку главаря банды и понял, что воевода действительно знает все о шайке да и о нем самом.

Он упал на колени, ударился лбом о землю и завопил:

— Не губи, князь! Помилуй. Не по своей же воле…

— Но ты знал, что главарем шайки, засевшей в Черном лесу, является вовсе не Игнат Брыло, а гробовых дел мастер Козьма Пурьяк. Он и есть Меченый.

— Каюсь, князь, знал.

— Почему не сообщил об этом в Тверь?

Кубарь поднял голову и проговорил:

— А как сообщишь? Я из Твери вернуться не успел бы. Меня разбойники еще в пути на куски порубили бы. Неужто князь Микулинский дал бы охрану мне и моей семье?

— Здесь ты прав. Но то, что не сообщил о главаре, — тяжкое преступление. Ты промолчал, а Меченый погубил три десятка душ. Ни в чем не повинных. Твою жену и дочь в том числе.

— Вот видишь! Господь меня наказал, забрал семью. Божья кара куда страшней любой земной даже.

Один из двух мужиков ткнул Кубаря в бок и заявил:

— Эй, Лавр, ты в какое дело втянул нас? Это же измена государю!

— Помолчи, Иван! — цыкнул на него Кубарь. — Вам-то что? Вы ничего не сделали.

— Не успели, потому как мы вовремя вас остановили, — сказал Дмитрий. — Но не верю я тебе, Лавр. Врешь ты, что вернулся мстить. И никуда боярин Воронов не посылал тебя в ту ночь, когда погибла твоя семья.

— Нет, посылал!

— Мне приказать доставить сюда боярина? Ты врешь, Лавр. А это значит, что никакой пощады тебе не будет.

— Господи, ну да, не посылал. Но как бы я объяснил тебе, что ночью один выходил к реке? Я и сам не пойму, что меня туда потянуло. Увидел пожар, когда дом уже вовсю полыхал. Пурьяк не оставил бы меня в живых, потому я и кинулся в Портаху, к родственнику. А потом пришел в себя и решил отомстить.

Савельев вздохнул и заявил:

— Нет, Лавр Кубарь, придется все же наказать тебя по всей строгости. Ведь ты опять врешь.

— Да нет же, как на духу выложил все.

— А что за богатство вы тут втроем обсуждали? Ну да, то самое, которое в доме Пурьяка?

В глазах Кубаря вновь застыло изумление, смешанное с животным страхом.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Но тут загалдели его подельники. Они поняли, что князь может не помиловать и их, поэтому быстро разложили все по полочкам. Мужики рассказали, как Кубарь подбил их идти в тверские земли, на починок одного нелюдя, у которого в тайнике хранится немалое богатство. Именно он убил жену и дочь Кубаря. Они не смолчали даже о том, что должны были вырезать семью этого гада.

Савельев помрачнел.

Подельник Кубаря, которого звали Федот, оказался смышленым, заметил это и заявил:

— Каюсь, князь, был такой уговор, только мы с Иваном никого не убили бы. Такой грех из-за денег на себя брать? Связали бы бабу и детей, рты им заткнули и оставили бы на скамьях. С Пурьяком же должен был Кубарь разбираться.

— Ладно, — сказал Савельев и повернулся к Горбуну. — Давай, Осип, этих двоих… хотя погоди. А на чем вы сюда прибыли?

Ему ответил все тот же Федот:

— На конях, вестимо. Пешком к осени глубокой вышли бы, если не сгинули бы по дороге.

— И где кони?

— А тут лесок покажу, в версте где-то. Это по реке в сторону Новгорода. Там поляна. С конями еще один мужик, Гаврила. Он убогий, руки на лесоповале лишился да ногу повредил. Но чтобы за лошадьми смотреть, здоровый человек и не нужен.

— Ладно. Осип, давай их в осинник и будь там. Скоро и Кубаря получишь. Я еще немного поговорю с ним.

— Слушаюсь, князь! А ну, убогие, быстро поднялись, собрали манатки, оружие оставили тут и полетели вперед по балке! — приказал он подельникам бывшего гонца боярина Воронова.

— С чего это мы убогие-то? — спросил Федот.

— Не убогие? Так это мигом исправить можно.

— С тебя станется. Вон громила какой вымахал!

— Верно говоришь. С меня действительно станется, посему поспешите. Возиться еще с вами! — заявил Горбун погнал пленных по балке.

Савельев же повернулся к Кубарю, продолжавшему стоять на коленях.

— Встань! — приказал он.

Кубарь поднялся, отряхнул портки.

— А теперь скажи-ка мне, как шайка выходит из Черного леса. Там ведь повсюду болота.

На этот раз Кубарь не стал искушать судьбу и сказал чистую правду:

— Тропы есть, их три, но они в некоторых местах прерываются топью. Чтобы пройти эти участки, разбойники, живущие в лесном стане, сделали крепкие щиты. Они бросают их на топь, получается гать, быстро разбираемая на части. По щитам этим и конь пройдет, не только человек.

— Значит, таких троп там три?

— Да. Есть и другие, конечно, но на тех слишком большие участки топи. Чтобы там из леса выходить, надо настоящую гать стелить, а дерева подходящего на острове, где стан устроен, не так уж и много. Не хватит его. Да и на дрова нужны те деревья.

— Значит, шайка может выйти из леса только по этим трем тропам?

— Князь, но ты же и сам об этом знаешь.

— Отвечай!

— Да, только по ним.

Савельев спрыгнул с коня, достал свиток с чертежом, развернул его, показал Кубарю.

— Это лес, вот Гиблая роща. Одна тропа здесь. — Дмитрий ткнул пальцем в бумагу. — Где две другие?

Кубарь указал, князь пометил эти места на чертеже.

Потом он внимательно посмотрел в глаза разбойника и произнес:

— Гляди, Лавр, коли хоть кто-то выйдет из леса другим путем, кроме этих трех, я лично с огромным удовольствием снесу тебе башку. А до этого ты будешь при мне в пленных.

— А потом ты меня вместе со всеми прочими злодеями на плаху отправишь?

— Коли докажешь, что на тебе нет крови, ты всего лишь исполнял поручения боярина, отказаться от которых был не вправе, то замолвлю за тебя слово. Отделаешься кнутом, шкура на тебе треснет, но зарастет, жить будешь. Ну а не докажешь, тогда пеняй только на себя. Понял?

— Как не понять.

— Бери вещи и ступай по балке.

Кубарь поднял рогожу, засунул в суму, туда же пихнул остатки пищи и пошел.

Савельев кивнул Балашу и сказал:

— Давай, Лукьян, в дальний лес, найди убогого Гаврилу с конями и тоже в осинник приведи. Там сбор, оттуда в Тверь пойдем.

— Понял, князь! — Балаш направил коня на склон.

Савельев взглянул на Рябого и заявил:

— А мы с тобой, Боян, до Гиблой рощи проедем.

— Почему туда, князь?

— Не надо задавать лишних вопросов, воин! — сказал Дмитрий и погнал коня по балке.

Рябой двинулся следом за ним.

Князь выбрал кружную дорогу, и всадники подъехали к роще с запада, не видимые от села и починка. Савельев остановил коня. То же самое сделал и Рябой, осмотрелся, вытащил из ножен саблю.

Ждали они недолго.

Из кустов неожиданно появился Баймак и сказал:

— Приветствую, князь! Случилось что?

— Будь здоров, Анвар. У вас как?

— Тихо. Из города никто не приезжал. Из леса не выходил ни один человек.

Савельев спрыгнул с коня. Рябой остался в седле, продолжал осматриваться, был готов отразить нападение.

Воевода достал чертеж, показал его Баймаку и проговорил:

— Вот тропы, Анвар, по которым выходят разбойники. Других тут нет.

— Мы об этом уже знаем.

— Тогда слушай меня. — Князь довел до служивого татарина-разведчика суть своей задумки.

Баймак внимательно выслушал его и уточнил:

— Значит, ты, князь, решил захватить Меченого при передаче коробов?

— И Меченого, и Воронова.

— Это дело. Но большая часть шайки останется в лесу. Короба нести будут четыре человека, пусть шесть, если они станут меняться. На коне и вообще один разбойник с этим управится.

— Уверен, мы найдем способ выманить из топей и остальную часть шайки.

— Признаюсь, не вижу, как можно это сделать.

— Не ломай голову. Это моя забота.

— Да, конечно. Ты же воевода.

— Вам с Ильдусом задание прежнее, следить за всем, что будет происходить здесь. Как только объявятся Меченый с боярином или же кто-то выйдет из леса, Ильдуса быстро ко мне. Отряд будет недалече, в осиннике, у выселок.

— Это где Гордей дом поднимает?

— Там.

— Понял.

— Нам главное, Анвар, не опоздать и взять Меченого с продажным боярином. Надо захватить и того человека, который будет старшим среди разбойников, вынесших сокровища из леса. Им тоже нежелательно затягивать передачу. Задержка может быть, когда боярин решит проверить, не обманывает ли его Меченый.

— Воронов станет осматривать короба?

— Обязательно. В это время мы и возьмем всех их.

— Понятно.

— Недолго вам в роще сидеть, Анвар.

— Да нам-то ничего, мы привычные.

— За это вам отдельная благодарность будет.

— Спасибо, князь, — проговорил татарин. — Но не в благодарности дело. Я вот думаю, что с Меченым, Вороновым и теми разбойниками, которые вынесут короба, особых сложностей не будет. Но, честно говоря, не вижу, как сделать самое главное, ради чего мы и прибыли сюда, то есть полностью уничтожить шайку и спасти икону. Сами разбойники из топей не выйдут, даже если к ним кого-то из пленных послать для переговоров. Подойти к стану по тропам и взять его с боем тоже не получится. Во-первых, по этим тропам можно конными идти только по одному, пешими — по двое. Даже с трех троп к стану одновременно смогут подойти не более шести ратников. Они будут на виду. А уж луки у разбойников есть. Стрелять они умеют. Во-вторых, успех не гарантирован, даже если нам удастся застать их врасплох. Причина в семьях, бабах да детишках. Лиходеи прикроются ими и перебьют нас стрелами.

Савельев улыбнулся и сказал:

— Ты все правильно говоришь, Анвар, но я еще раз советую тебе не ломать голову. Как выполнить задание государя, это моя забота. Я знаю, как и что надо делать.

— Тогда я молчу, воевода.

— Внимательнее тут! Думаю, что передача сокровищ пройдет не позже пятнадцатого августа. А то и четырнадцатого, когда дружины отойдут от Твери. Но это произойдет ночью. Днем Воронов обязан быть на виду, в кремле. Вы должны не упустить появления здесь Меченого и Воронова, выхода разбойников из леса. Таково ваше задание.

— Я все понял, князь.

— Ну и хорошо. А как ты узнал, что мы тут? Мы ведь скрытно подъезжали к опушке, за которой вы и не должны были смотреть.

— Чутье, князь.

— Да, чего-чего, а этого вам не занимать. Ладно, поговорили, определились. Пошли мы. С пищей-то у вас как?

— Есть еще. А не будет, ничего страшного, поголодаем немного.

Савельев снял суму с провизией со своего коня, передал Баймаку и сказал:

— Возьми, дорогой ты мой басурманин. Лишним не станет.

— Благодарствую, князь. Хлеб лишним никогда не бывает.

— Поехали мы.

— Погоди, Дмитрий Владимирович. А что нам делать, коли случится так, что Меченый, Воронов и разбойники из леса тут объявятся, а отряда еще не будет в осиннике? Такое тоже может статься.

— Вряд ли. Но ты прав. Коли так произойдет, посылай Ильдуса к Бессоновым. Они заберут Горбуна, которого я отрядил стеречь Кубаря с подельниками. Тогда вам пятерым придется брать Меченого, Воронова и старшего среди разбойников, вышедших из леса. Остальных дозволяю бить до смерти, но этих обязательно брать живыми. Вы справитесь.

— Если из леса выйдет не десяток разбойников, а боярин не возьмет с собой пять-шесть охранников, то справимся.

— Десятку разбойников при передаче сокровищ делать нечего. Думаю, короба будут на коне, при них один или два человека. Вне леса у Меченого людей нет. А Воронову брать охрану не стоит. Ему лишние свидетели ни к чему. Он возьмет с собой только возницу и от силы пару верных холопов.

— Тогда и разговора нет.

— Все. Поехали мы с Рябым. Нам надо побыстрее вернуться в Тверь.

— Удачи, Дмитрий Владимирович.

— И вам того же. До встречи. — Баймак словно леший, без единого звука исчез в кустах.

Воевода особой дружины и его ратник двинулись к осиннику. Горбун сидел на поваленном дереве, жевал корку хлеба, запивал эту нехитрую еду родниковой водой. Кубарь и его подельники лежали пред ним, крепко связанные, и с каким-то животным страхом поглядывали на ратника.

Горбун встал, когда к нему подъехали князь и Рябой.

— А где Балаш? — спросил Савельев.

— К Бессонову пошел.

— Зачем?

— Сапог у него порвался, а Гордей Никодимович — человек запасливый, у него всегда вторая пара найдется. Да уже доложен вернуться.

Вскоре в осинник действительно подошел Балаш в новых сапогах.

Савельев отвел Горбуна в сторону и заявил:

— Слушай меня внимательно, Осип.

— Да, князь, слушаю.

Воевода особой дружины досконально объяснил ратнику, что тому следовало делать. Он упомянул и об охране несостоявшихся грабителей и убийц, и о действиях вместе со служивыми татарами.

— Это вряд ли произойдет, — заметил он. — Но если вдруг приключится, то от тебя, Осип, будет зависеть многое.

Ратник кивнул на шестопер и сказал:

— Вот эта вещица еще ни разу меня не подводила.

— Ты гляди, не особо размахивай ею. А то раздробишь головы Меченому, Воронову или старшему разбойнику, вышедшему из леса. Эти людишки нужны нам невредимыми, разговорчивыми.

Горбун усмехнулся и сказал:

— Этим приложу тихонечко, так, чтобы черепа не проломить. За руки и ноги не ручаюсь, а головы целыми останутся. На других негодяях отыграюсь.

— Как бы они на тебе не отыгрались, Осип.

— Нет. Я везучий.

— Скажи еще, что заговоренный. Только вот в походе против мурзы Захира был ранен именно ты, а не кто-то другой.

— Случай. Ранили же, не убили. Это не в счет.

— Но ты все понял?

— Да, воевода, — ответил Осип, кивнул в сторону пленников и спросил: — А этих тут без присмотра оставить?

— Связал крепко?

— Не развяжутся.

— А коли поможет кто со стороны?

— Тоже не получится. Узлы хитрые, резать их несподручно, вены заденешь. Никуда не денутся. Если что, я могу их в яму кинуть, в пасти кляпы забить, сверху хворостом да ветками забросать.

— На это время понадобится.

— Так я заранее сделаю.

— Делай. Еды вам хватит на два-три дня?

— Хватит своей. Да и у разбойников кое-что осталось. Вот я только одного не пойму, Дмитрий Владимирович. На что они тебе? Ладно, гонец боярина. Он что-то знает. А подельники его?

— Они тоже могут пригодиться.

— Тебе виднее, воевода.

— Все, Осип, мы поехали.

— Счастливой дороги.

Дмитрий еще раз заехал к Бессонову и предупредил его, что делать по вызову служивых татар.

После этого небольшой отряд, где-то потерявший одного ратника, по берегу реки доскакал до Твери и чрез Тьмацкие ворота вернулся в кремль.

Там вовсю шла подготовка к выезду на Москву. По-прежнему вертелись у дворца боярин Воронов и другие местные вельможи. Ратники смазывали колеса повозок, чистили коней, точили оружие.

Савельев отпустил дружинников и прошел в свои палаты. К нему сунулся было Воронов. Но Дмитрий не принял боярина, сослался на головную боль.

Оставшись один, князь принялся обдумывать план предстоящих действий. В основном второй и самой главной их части. Он решал, как выманить из леса всю шайку вместе с иконой.


Глава 8

Четырнадцатого августа жители Твери пришли провожать московских вельмож и их ратников. Нельзя сказать, что радости у горожан было много, но и горечи особой тоже не замечалось. Ну, приехали, что-то спрашивали, ездили, что-то осматривали. Но жители всех посадов, ближних сел и деревень знали, что царским посланцам ничего узнать так и не удалось.

Ровно в девять часов утра из Владимирских ворот вышел десяток конников Егора Осина, в середине которого держалась повозка с вельможами, и двинулся на Москву.

Через Васильевские ворота в это же время буквально вылетела дружина князя Савельева. Благо народу там было не так уж и много, а то воины могли бы и задавить кого-нибудь.

Дмитрий поступил так потому, что желал избежать пересчета дружинников. Посторонним людям не следовало знать, что у него не одиннадцать, а десять всадников. Да и те подняли такую пыль, что посчитать их было трудно.

Дружина миновала посад и пошла берегом Тьмаки. Через десять верст Савельев дал отмашку на остановку. К воеводе подошло тыловое охранение во главе с Новиком.

— Что видел, Кузьма? — спросил Савельев.

— За нами никто не пошел.

Князь подозвал к себе флангового дозорного Уварова и осведомился:

— У тебя, Истома?

— Лишних глаз не заметил.

— Добро. Проходим еще три версты, спускаемся в овраг. Там короткий привал. Потом идем по балке, ведущей к осиннику. Дозорные прежние.

Отряд скорым ходом прошел три версты и нырнул в овраг. На склоне остались только Новик и Уваров. Они ничего нового не заметили, о чем доложили Савельеву.

Через несколько минут воевода особой дружины подал команду:

— Вперед, за мной!

Он повел коня к балке, отходящей в сторону Твери.

Дружина прошла по ней около версты, выехала в поле. По команде Дмитрия воины разъехались, выдерживая направление на юго-восток. Около одиннадцати часов все они оказались в осиннике, где были встречены Осипом Горбуном.

В то же время на починок Долман заехал боярин Воронов. Пурьяк уже не делал гробы. Его мастерская, заваленная досками, пустовала.

Жена и дети Козьмы занимались подготовкой к отъезду. Они пока ничего не грузили на телеги, только вытаскивали скарб из сундуков, рассматривали и решали, брать его с собой или оставить. Особенно в этом усердствовали Любава и Лана.

Василий собирал инструмент и оружие. В доме имелись сабли, боевой топор, бердыш, копье и даже латы. В свое время Пурьяк на всякий случай прикупил их и припрятал.

Воронов въехал во двор, соскочил с коня, накинул поводья на столб городьбы.

Женщины в этот момент находились в доме, Василий — у мастерской.

— Приветствую тебя, Козьма!

— Что, боярин, ушли московские гости?

— Ушли, Козьма.

— Точно? Не вернутся назад к ночи?

— Нет, но почему к ночи? Или ты…

Пурьяк усмехнулся и заявил:

— Ничего я не задумал, боярин, слово свое сдержу. Вот подождем, пока московские гости доберутся до Каменки, убедимся в том, что ждать засады не приходится, и поедем к Черному лесу. Там ты заберешь свою долю. Холопов оставь на подворье или в селе. Возьми с собой лошадь с повозкой и одного возницу, которого тебе потом придется убрать. Лишних людей мне у леса не надо.

Воронов посмотрел на главаря шайки и осведомился:

— А с тобой сколько народу будет?

— Отсюда я один поеду. Из леса выйдут трое с конем, везущим короба с сокровищами. Снимем их на землю, проверишь свое добро и уедешь вместе с ним. Надеюсь, что больше никогда не увижу тебя.

— Я тоже на это надеюсь, — заявил Воронов.

Пурьяк расхохотался. Только сделал он это весьма своеобразно. Физиономия его не менялась, слышались только какие-то горластые выдохи, очень мало напоминающие смех. Но это, наверное, оттого, что через все его лицо пролегал безобразный шрам.

— Вот видишь, боярин, наконец-то наши желания совпали. Ты не хочешь больше видеть меня, я — тебя.

Воронов чуть подумал и проговорил:

— Я приеду с возницей, но учти, за Гиблой рощей будет ждать меня десяток ратников воеводы Опаря.

— Если ты желаешь, чтобы они отняли у тебя сокровища, то бери их с собой. А еще лучше поставить самого Опаря во главе этого десятка.

— Это мне решать.

— Конечно, боярин. Разве я против? Не по чину мне с тобой спорить.

— Ладно, скажи, когда мы проведем передачу сокровищ?

— Я же сказал, как узнаешь, что князь Греков с боярами встал на постоялом дворе в Каменке, в ту же ночь и проведем. У меня и сейчас все готово.

Воронов усмехнулся и заявил:

— Вижу. Бабы хлопочут, готовятся к отъезду.

— Василий еще инструмент собирает, хотя он мне больше не понадобится. Разве что так, для души, просто побаловаться, — сказал Пурьяк.

— Гробик смастерить.

— Я умею не только гробы делать. Но можно и его.

— А не рано ли собираешься в бега, Козьма? — спросил продажный боярин, сощурил глазки и посмотрел на главаря шайки.

— В самый раз. Когда пойдем на дело, поздно будет. А сборы должны быть спокойными, дабы лишнее, уже ненужное не взять и самое необходимое впопыхах не оставить. Да и князь Греков этим вечером уже окажется в Каменке.

— За дружиной смотрят?

— Нет. В Каменке живет надежный человек. Я заранее просил его приглядеть за московской дружиной. Он приедет и сообщит.

— Ты так доверяешь ему? Или и он останется тут, в болоте?

— Нет, отпущу. Пущай живет. Опасности в нем никакой. Но это дело, уж извиняй, боярин, тебя не касается.

— Как я узнаю, что тот человек к тебе приезжал?

— Хочешь, утром заезжай или оставайся ночевать на починке. Конечно, мой дом — не твой терем, но сытно накормлю и спать уложу.

— А ночью удавишь.

— По себе других не меряй, боярин.

— Ты это о чем?

— О княжеском наместнике Коновалове. Его кто удавил? Твой холоп Мирон или сам купец Тучко? Наверное, Петр Андреевич, ему сподручнее было. Он знал, что и как на подворье у наместника.

— Ты говори, Козьма, да не заговаривайся. Своей смертью помер Борис Владимирович, царство ему небесное. — Воронов перекрестился.

— Ну так что решил? Утром приедешь или останешься? — спросил Меченый.

— Утром, но предупреждаю, Козьма, чтобы без обиды, за твоим починком будут смотреть.

— Сколько угодно.

Из дома вышла жена Пурьяка.

— Козьма, я вот думаю, серебро Ланы… — Она увидела боярина, осеклась и прикрыла рот ладонью.

— Сгинь! — крикнул Пурьяк. — Велю всем в доме быть!

Любава мигом исчезла в сенях.

Воронов покосился на разбойничьего атамана и заявил:

— Так у тебя и тут добра немало, да? Серебро, может, и золото есть?

— А у тебя, боярин, дома мыши от голода дохнут?

— Кто я, а кто ты?

— А вот это не важно. Сейчас мы с тобой не боярин и ремесленник, а сообщники, равные по своему положению. Нет, я, пожалуй, немного повыше буду, потому как ты полностью зависишь от меня.

— Не о том разговор пошел.

— Согласен. Тебе лучше в Тверь ехать, Всеволод Михайлович, там на виду у князя быть. А насчет моего предложения думай до вечера. Но коли придешь ночевать, то один и без смотрителей.

— Поглядим. До встречи, Козьма.

— До встречи, Всеволод Михайлович.

Воронов снял поводья со столба, запрыгнул в седло, стеганул молодого скакуна и погнал его к селу.

В дверном проеме появилось лицо Любавы.

— Уехал гость дорогой? — Эти слова она сказала так, будто речь шла о чем-то противном, неприятном.

— Уехал. А ты чего вылетела из дома как сбесившаяся и влезла в наш разговор со своим серебром? Не видела разве, что боярин приехал.

— Да коли видела бы, Козьма, то и не вышла бы. Я и на дворе-то не сразу его заметила.

— Потому как в башке глупые бабьи мысли. Что там с серебром Ланы?

— Ты вроде хотел продать ее украшения. Вот я и желала узнать, их как, глубже прятать или на видном месте держать, чтобы потом перед купцом не трясти телегу:

— Спрячь поглубже. Я ничего продавать не буду.

— Угу, поняла, — сказала Любава и убежала в дом.

Подошел сын с набором инструментов и сказал:

— Дозволь, отец, взять все это.

— На что тебе столько? Я вижу тебя крупным купцом, сын. Способности к тому ты имеешь.

— А мне больше по душе резьба.

— Это хорошее дело, забава после настоящей работы. Бери все, мне оно уже не понадобится.

— Благодарствую, отец.

— Не на чем, Васька. У матери узнай, не забыла ли она за сборами про обед? Готовить вроде уже пора.

— Узнаю, отец.

— Ступай.

Сын скрылся в доме.

Пурьяк подошел к городьбе, увидел, как Бессоновы таскали увесистые бревна, усмехнулся и подумал:

«И ведь счастливы, что хибару поднимают, а после гнуться на боярина будут. Хотя разве я сам не с того же начинал?

А это отец и сын, мужики здоровые. Им надо бы не лес рубить да избы ставить, а в отборном войске служить. Но это их жизнь.

Может, сходить да предложить им доски на продажу? Нет, не следует никому из местных знать, что гробовых дел мастер куда-то собрался. Да и с деньгой у этих бедолаг наверняка туго. Как уеду, пущай приходят и даром забирают доски да и все прочее, что тут останется. Коли до них местные бродяги как саранча не налетят, прознав, что я бросил свой починок».

— Козьма! — окликнула жена с крыльца.

Пурьяк повернулся.

— Ну?..

— Мне щи или суп сготовить?

— Мне все одно, лишь бы мяса побольше.

— А еще…

Пурьяку надоело пустословие жены, присущее многим женщинам, особенно накануне серьезных изменений в жизни.

— Ты делом занимайся, а не пустословь! А то оставлю тебя тут. Может, ты этого и добиваешься? Надоел я тебе?

— Господь с тобой! Несешь не пойми что, — возмутилась Любава. — Я к тебе как жена, а ты меня как собаку ненужную!..

— Ладно, я пошутил. Готовь что хочешь. И прошу, Любава, не приставай по пустякам. Ты в доме хозяйка, вот и разбирайся с делами.

— Значит, будет суп с курицей! — заявила Любава и ушла в дом.

Прошел день, наступила темнота. После полуночи пошел дождь, поначалу слабый. Потом он усилился и мог бы до утра развезти дороги, но налетел ветер и отогнал тучу за реку.

В самую глухую пору, около трех часов в лагерь отряда Савельева пришел Влас, сын Гордея Бессонова.

Князь чутко спал в наскоро поставленном шалаше, расслышал шум еще до появления дозорного, вылез из своего убежища и увидел Бессонова-младшего.

— Ты ко мне, Влас? — осведомился он.

— Извиняй, что тревожу в подобный час, князь, но недавно на починок Пурьяка приезжал человек. Он пробыл там с полчаса и покинул хутор. Кто таков, неизвестно. Мы с отцом не знаем, откуда и зачем…

Савельев не дал ему договорить:

— Это как раз и понятно. Этот человек смотрел за московскими боярами, действительно ли они дошли до Каменки. Непонятно только, почему за нами ни Пурьяк, ни Воронов никого не выслали. Ну да ладно. Ступай обратно и передай отцу, что он должен быть тут через час, до того как начнет светать.

— Только отцу?

— Тебе тоже. В доспехах, на конях.

— Понял.

— Ступай.

Савельев проводил гонца и поднял отряд.

Пока никому ничего объяснять не надо было. Князь собирался определить конкретную задачу каждому воину уже на месте, в Гиблой роще.

Ратники быстро поднялись, привели себя в порядок, облачились в доспехи.

К Савельеву подошел Горбун и спросил:

— Князь, неужто ты оставишь меня здесь, прикажешь этих лиходеев сторожить?

— Сейчас ты у леса не нужен будешь, Осип. Так что оставайся тут и охраняй Кубаря с подельниками.

— Но зачем они нам? Для следствия пригодятся?

— И для следствия, и в чем-нибудь другом. Покуда дело идет точно так, как я задумал, но ты же не хуже меня знаешь, что все стремительно может измениться. Вдруг нам тогда и потребуется Кубарь? А нет, так и хорошо.

Горбун вздохнул и сказал:

— Ты мог бы и другого человека оставить, князь.

— Осип! — Савельев повысил голос. — Это еще что за бабьи капризы? Ты ратник или стряпуха?

— Извиняй, князь, но не мое это дело, всякую нечисть охранять. Я должен быть в бою.

— А боя, Осип, и не будет, если все сложится так, как я задумал. Но все. Ты смотри за лиходеями, мне пора.

К воеводе подъехали отец и сын Бессоновы.

— Никто не видел вас, Гордей? — поинтересовался Дмитрий.

— Нет. Я в этом уверен, — ответил Бессонов. — В доме Пурьяка лучины горят, сын его по двору шастает.

— Это понятно. Ясно, почему так. Все готовы?

Ратники на конях выстроились на поляне.

— Вперед, за мной! — подал команду воевода.

Особая дружина пошла из осинника в сторону Гиблой рощи, не заметная ни от починка, ни от села.

На рассвете Баймак встретил товарищей и провел до елани, ближней к Черному лесу. Там дружинники спешились, на морды коней надели мешки, чтобы они ржаньем не спугнули разбойников.

Савельев собрал вокруг себя всех ратников. Не было только Ильдуса Агиша, несшего дозорную службу. Воевода определил каждому, где встать до условного сигнала — трели соловья и что делать после него.

Задача в принципе была несложной. Дмитрий не ожидал сюрпризов прямо сейчас. Вот далее они вполне могли появиться.

Ратники разошлись по местам, определенным князем. На восточную окраину рощи подались Кузьма Новик, Истома Уваров и Надежа Дрозд, на западную — отец и сын Бессоновы, Филат Черный. В середине вместе с Савельевым находились служивые татары, Тарас Дрога и Лукьян Балаш. Немного сзади держались Лавр Нестеров, Боян Рябой и Бажен Кулик. Уваров, Дрозд и Дрога имели при себе луки и колчаны, наполненные стрелами.

Ожидание не затянулось. Вскоре к средней тропе, ведущей в топи, подъехал на телеге Козьма Пурьяк. Он был один. Тут же зашевелились кусты, и оттуда появился Игнат Брыло.

— Приветствую тебя, Козьма! — сказал он.

— И я тебя, Игнат. Доставили груз?

— Да, с ним Фадей Долгий. Тяжелые короба! Конь с трудом тащил их. Щиты под ним прогибались.

— Главное, доставил. Где Долгий?

— Недалеко отсюда, на тропе, ждет, когда я его позову.

— Короба никто не трогал?

— Что ты, Козьма! Конечно, был искус вытащить из них пару кубков с драгоценными камнями, но я устоял.

— Да и вытащил бы, не было бы ничего страшного. Все равно боярин не узнал бы об этом.

— Ты велел следить за сохранностью клада. Я не могу нарушить твой приказ.

— Молодец, Игнат. Ты верно все сделал. Нам и другой части на всех по горло хватит, — сказал Пурьяк, повернулся и внимательно вгляделся в рощу.

Он что-то заподозрил или услышал какой-то шум? Но никто из ратников не сделал ни единого движения.

Меченый повернулся к Брыло и спросил:

— Вы рощу смотрели?

— Да, наблюдали за ней всю ночь. Никого там не было.

Послышался скрип колес. По дороге от села возница, в котором Пурьяк угадал Мирона, верного холопа Воронова, гнал лошадь, впряженную в телегу. Рядом с ним сидел боярин с весьма озадаченной физиономией.

Вскоре Воронов спрыгнул с телеги, подошел к Пурьяку и спросил:

— Обмануть хотел?

Главарь банды усмехнулся и заявил:

— А еще боярин, знатный человек. Доброе утро, Всеволод Михайлович!

— Я смотрю, ты очень уж вежлив стал. Почему не дождался меня дома?

— Я сказал: доброе утро.

— Здравствуй. Так почему?

— Да потому, что так безопасней. Ты случаем за собой ратников воеводы Опаря не привел?

— Нет. Смотрел. Никого. Где моя доля?

— Не спеши, боярин. Все здесь рядом. Но поначалу надо до конца убедиться в том, что поблизости нет псов князя Микулинского.

— Да нет тут никого, Козьма.

— А ну-ка пойдем, боярин, да посмотрим рощу.

Воронов махнул рукой и заявил:

— Чтобы я в это гиблое место полез? Нет уж, боже упаси. А зачем зовешь? Не зарезать ли хочешь?

— Эх, боярин, да коли я желал бы прибить тебя, то уже десять раз сделал бы это. Но зачем тебя трогать? Кто знает, как поведут себя купцы после этого? Нет, Всеволод Михайлович, ты мне нужен живым. Так что успокойся. — Пурьяк повернулся к Брыло и распорядился: — Игнат, прогуляйся-ка по опушке рощи!

Ратникам группы Савельева пришлось отойти в глубину зарослей, но далеко Брыло не пошел. Лень ему было ноги мять.

— Никого, Козьма, — доложил он через несколько минут.

— На дороге тоже пусто. Что ж, давай знак, Игнат. Пусть Федот выводит коня.

— Угу, — буркнул Брыло и ухнул филином.

Вскоре разбойник Федот вывел на дорогу коня, по бокам которого висели плетеные короба.

В глазах Воронова загорелся алчный огонь, который никак не хотел потухать.

— Вот оно! — проговорил он.

— Ты доволен, боярин? — спросил Пурьяк.

— Погоди, поначалу надо посмотреть, что в коробах. Может, ты их простыми камнями набил? С тебя станется.

— Я бы забил, да где их на болоте взять? Мои разбойнички полгода таскали на себе глину для печей, а ты про камни говоришь. Но смотри, конечно, если хочешь.

Воронов позвал Мирона. Тот с трудом снял короба с коня и поставил их на землю.

Боярин не стал развязывать ремни, разрезал их ножом, открыл крышку первого короба, обхватил руками его края и проговорил:

— Вот оно, ордынское золото!

Потом он заглянул во второй короб. Там тоже были сокровища.

Воронов довольно хмыкнул и заявил:

— Не обманул ты меня, Меченый. Только не вздумай отнять. За твоей семьей смотрят мои люди.

— Хватит, боярин, пугать. Забирай свое золото и уезжай прямо сейчас, покуда народа на улицах села еще мало.

— Это уже не важно. Подсобите-ка!

Разбойники помогли поставить короба в телегу.

Воронов повернулся к Пурьяку и проговорил:

— Может, помочь тебе твою долю продать? У меня кроме Тучко и Сыча, которые дадут не более половины настоящей цены, есть купцы на Москве. Надежные люди.

— Не беспокойся, боярин. Со своей долей… — Он посмотрел на Брыло и Фадея, потом поправился: — С добром, принадлежащим всему нашему обществу, я без тебя как-нибудь разберусь.

— Ну, гляди. Тогда поехал я!

— Езжай!

В это время над Гиблой рощей и частью Черного леса пронеслась залихватская трель соловья. Тут же из рощи вышли ратники отряда Савельева. Лучники сразу натянули тетивы и прицелились.

Воронов кинулся было к болоту, но стрела, пущенная Дрогой, вонзилась ему в ногу. Боярин закричал. Пурьяк, Мирон, Брыло и Фадей вытащили сабли. Меченый оскалился, принял вид злобного зверя, загнанного в угол.

— Ах ты, пес царский, выследил все-таки! — крикнул он Савельеву и кинулся в атаку.

Дмитрий играючи отбил удар сабли. Бажен, стоявший рядом с ним, ударом тупого конца копья опрокинул главаря банды на землю. Судя по хрусту, ратник сломал ему ребро.

Неожиданностью стало усердие Брыло. Тот вступил в бой в ситуации, которая была совершенно безнадежной. Он отбился от Черного и Нестерова, рьяно бросился на Новика. Владел саблей Брыло отменно и едва не ушел. Ему не дал сделать это Кулик, вовремя подошедший из леса. Бажен влепил разбойнику по голове обычной дубиной. Брыло рухнул на землю.

Мирон тут же бросил саблю и встал на колени.

А вот Фадей тоже дрался до конца. Он сошелся с Бессоновым. Бились они один на один среди дороги. Никто не вмешивался в их схватку. Она приняла такой ожесточенный характер, что Бессонов не стал церемониться. Он не подранил разбойника, а ловким ударом снес ему голову, которая отлетела в черную воду за кустами и утонула там. Обезглавленное тело забилось на дороге в судорогах.

Ратники связали Пурьяка, Брыло и Мирона, вытащили из кустов Воронова со стрелой в ноге, дергающегося, трясущегося.

Савельев подошел к нему и проговорил:

— Как же так, Всеволод Михайлович? Ты же присягу царю давал. Имел и положение, и достаток. Почему на измену пошел? Или золото да камушки разум твой помутили?

— Воистину так, Дмитрий Владимирович. Прошу пощади, холопом твоим верным буду, все отдам, только не передавай меня государю.

— Раньше надо было думать. Я с изменниками и оборотнями договоры не заключаю. Посему доставлю тебя с Меченым к царю, как он и требовал. Я не знаю, что решит государь и его праведный суд. — Воевода особой дружины приказал своим ратникам: — Вытащите из ноги этой продажной собаки стрелу, перевяжите, спутайте по рукам и ногам и бросьте в телегу. Туда же Мирона, его холопа, и короба, вновь закрепив на них ремни. А я покуда поговорю с Меченым и его двойником.

Дружинники оказали помощь Воронову, потом крепко связали боярина и его холопа и начали загружать короба.

Савельев подошел к Пурьяку и сказал:

— Вот и кончилась твоя кровавая история, Меченый.

— Прознал-таки, кто есть кто?

— Для того я и был послан сюда.

— Да, недооценил я тебя. Думал, дружина у тебя самая обыкновенная, каких много. А оказалось совсем не так. Вот только победил ли ты, князь? Мои люди вынесли сюда только половину сокровищ. А главное в том, что икона, которая так нужна царю, по-прежнему находится на болотах. Достать ее без меня не получится. Так что и я, оказывается, очень даже нужен тебе.

Савельев усмехнулся и сказал:

— Ошибаешься, Меченый. Даже если мне и была бы нужна твоя помощь, я отверг бы ее.

— Почему же? — Пурьяк изобразил самое искреннее удивление. — По-моему, лично тебе я ничего плохого не сделал.

— Ты другим сделал много худого.

— Другие сейчас, князь, не в счет. У нас свои дела.

— Нет у нас с тобой никаких дел.

— Не лукавь. Почему же ты тогда решил говорить со мной?

— Да вот желаю понять, как люди превращаются в чудовищ, которые кровь невинную реками проливают.

— Не пытайся, не поймешь. Для этого тебе надо было бы на себе испытать те унижения, которые достались мне в отрочестве и юности. Я тогда рвал жилы на своего жирного хозяина. Мать моя померла от легочной болезни, а боярин не только не помог, но и заставил меня пахать днем и ночью. Его холопы отца моего до смерти кнутом забили за то, что он домой с хозяйского поля зерна немного принес.

— По-твоему, я в другом государстве живу, не ведаю, что происходит на Руси? — спросил Савельев. — Ты тут жалишься, что подвергался невозможному угнетению со стороны боярина. Так почему же ты не отомстил ему, а собрал шайку и начал грабить обозы, убивать людей, ни в чем пред тобой не виновных? А боярин, который унижал тебя, наверное, жив до сих пор, да?

Пурьяк отвернулся и буркнул:

— Живой.

— Так что не надо тут до смерти обиженного из себя строить. Что ты собирался сделать с той частью клада и иконой, которые остались на болоте? Продать, не так ли? Чрез купцов, нам известных, или каких других. Это уже не важно. О них мне все расскажет Воронов. Продал бы ты сокровища и получил много денег. И что тогда? Стал бы ты, атаман, делиться ими со своими разбойниками? Голову даю на отсечение, и не думал. Незачем делить, если можно все себе присвоить. Так ты и поступил бы. Забрал бы семью, если не думал на новом месте молодухой обзавестись, и подался бы в Ливонию или Литву. На такие деньги стал бы там крепким хозяином. Холопов заимел бы и унижал бы их куда хлеще, чем твой боярин — тебя. А что до подельников твоих и их семей, так тебе без разницы, что им пришлось бы подыхать на этих проклятых болотах.

Пурьяк сплюнул на землю и заявил:

— Пошел бы ты к черту, воевода! Я не желаю более с тобой разговаривать. Без меня тебе сокровища и икону не получить, так и знай.

— Что ты заладил одно и то же? Я их непременно получу, Меченый, и приказ государя исполню в полной мере. По-твоему уже никогда не будет.

— Это мы еще поглядим. Ты не царь, а холоп его. Решать не тебе.

— В телегу его! — приказал Савельев.

Ратники тут же бросили туда бывшего главаря банды.

— Через семью мою думаешь до золота и иконы добраться? Только запомни, можешь казнить жену, сына и дочь, но Козьму Пурьяка тебе не сломать! — выкрикнул Меченый.

— Заткните эту падаль! — заявил Дмитрий и брезгливо скривился.

Ратники немедленно забили кляп в рот атамана разбойников.

Савельев встал над Брыло и спросил:

— А ты что скажешь, потешный главарь?

— Чего мне говорить-то?

— Неужели вы там, в шайке, серьезно рассчитывали на то, что Меченый продаст часть клада и вырученные деньги поровну разделит среди всех?

— Так было всегда.

— Но не с таким богатством. Ты сам-то стал бы делиться? Только честно отвечай.

— Не знаю.

— Вот видишь. А я знаю. Ты не стал бы. Что-то мне подсказывает, что не получил бы Пурьяк ничего из клада. Прибил бы ты его при следующей встрече. Или он тебя. Вы живете по волчьим законам. Самый жирный и сочный кусок вожаку, всем прочим голые кости. Но ладно. Ты, Брыло, считай, что тебе повезло. Я прекрасно понимаю, что стан ваш ты не выдашь. Туда ведет одна-единственная тропа. — На этих словах Дмитрий сделал ударение, он как будто не сомневался в том, что так оно и было. — Отряд по ней к вам не подвести, наступать с нее невозможно. Посему я предлагаю тебе обмен, имею на то особые полномочия от государя.

— Что за обмен? — Разбойник сразу ожил, позабыл про боль.

— Я отпускаю тебя, ты идешь в стан, приносишь оставшиеся сокровища и икону. Тогда царь простит тебя. Но одного. Остальные разбойники ответят по всей строгости. Хотя государь милостив, может и не казнить их. Только в этом случае ты получишь жизнь и свободу. С тобой твоя семья, больной сын, которому требуется серьезное лечение. Откажешься, и я тут же зарублю тебя, потому как ты для государя да и для меня никакой ценности не представляешь. Это Меченого и Воронова мне приказано доставить живыми на Москву. На тебя это царское повеление не распространяется. У тебя не так уж и много времени на то, чтобы принять решение. Я жду. — Савельев извлек из ножен саблю и аккуратно провел ладонью по острому лезвию, показывая Брыло, что с ним будет в случае отказа.

Брыло же откровенно радовался. Так в этой жизни ему еще не везло. Этот воевода оказался редкостным простаком.

Игнат выдержал паузу и как бы нехотя выдавил из себя:

— Согласный я!

Савельев вложил саблю в ножны и заявил:

— Верное решение. Завтра на рассвете жду тебя с иконой и сокровищами. Семью возьми с собой. Понял?

— Понял.

— Повтори!

— Завтра на рассвете вынести икону и сокровища, вывести семью. Ты проверишь, не обманул ли я тебя.

— Верно.

— Только уговор, князь. Чего будет со мной не из клада, то не тронешь. Мне еще устроиться на новом месте надо, сына лечить.

— Не трону. Ты мне икону и золото принеси. Не вздумай оттуда что-то брать! Меченый этого не знал, но к кладу была приложена опись. Если чего-то не досчитаемся, то наш уговор теряет силу.

— Согласен.

— Развяжи его, Тарас, пусть идет на болота, — сказал Савельев Дроге.

— Ты делаешь большую ошибку, князь, — заявил дружинник.

Савельев повысил голос:

— Делай, что приказано!

Ратник подчинился.

Скоро Брыло подался на болота. Он с трудом снимал за собой щиты, дабы преследователи не догнали его. При этом он все больше удивлялся наивности воеводы московской дружины.

Да и не только разбойник.

Сразу же после ухода Брыло Савельева окружили его воины.

— Что это значит, князь? — спросил Бессонов. — Почему ты отпустил разбойника? Он же ничего не принесет и не выйдет из стана.

Савельев осмотрел подчиненных и спросил:

— Неужели вы плохо знаете своего воеводу?

— Потому и дивимся, — сказал Бессонов.

— Недолго осталось дивиться. Скоро сами узнаете то, чего я покуда не скажу. Но золото и икона будут у нас. Шайка прекратит свое существование. А сейчас не следует выказывать недовольство. Едем в Тверь, в кремль, к тысяцкому Дмитрию Ивановичу.

— Нам тоже? — спросил Баймак.

— Нет, Анвар. Вам с Агишем велю продолжать наблюдение.

Смышленый, умудренный опытом служивый татарин хитро улыбнулся и сказал:

— Значит, мы продолжаем охоту, да князь?

— Конечно, Анвар.

— А я понял, что ты задумал.

— Понял, так держи при себе. И смотрите за Черным лесом. Особенно за теми двумя тропами, о которых мы якобы ничего не ведаем. Если что, ты знаешь, как надо поступить.

— Ладно, князь.

— Возьми у Гордея суму с провизией.

— Да у нас еще есть.

— Возьми, для вас везли.

— Хорошо, возьму.

— Пройдете с нами за рощу и вернетесь обратно.

— Понял.

Велико же было удивление городской стражи, когда через Васильевские ворота в кремль въехал отряд Савельева. Воины с открытыми ртами смотрели на боярина Воронова, гробовых дел мастера Пурьяка и еще какого-то простолюдина, связанных по рукам и ногам.

Отряд остановился у дворца, с крыльца которого как раз сбежал князь Микулинский. Он был весьма удивлен, а когда увидел пленников и короба, так вообще застыл пред конем Дмитрия.

Воевода особой дружины спрыгнул с седла и заявил:

— Приветствую тебя снова, Дмитрий Иванович.

— Привет и тебе, Дмитрий Владимирович, — проговорил тверской тысяцкий, указал на Воронова, Пурьяка, короба и спросил:

— Что это?

Савельев улыбнулся и ответил:

— Если ты о коробах, то в них половина сокровищ, похищенных разбойниками, а если о пленных, то перед тобой главарь шайки, тот самый Меченый. С ним боярин Воронов, его подельник, по сути, зачинщик и организатор преступного дела по уничтожению царского отряда Кузнеца и собственных холопов с целью похищения клада.

Микулинский был ошарашен.

— Воронов организатор?

— Да, князь, твой ближний боярин заправлял всем, что касалось похищения клада. Это он все придумал, устроил доставку сюда из Москвы Емельяна Горина, названого брата Меченого, ключника боярина Толгарова. Емельян свел Воронова с главарем шайки, они сговорились и захватили клад.

— Ты говоришь, что Меченый — это гробовщик Пурьяк?

— Да. Посмотри на его морду. Она расписана куда хлеще, чем у Игната Брыло. Но Пурьяк вел хитрую игру и двойную жизнь. Его шайка сидела на болотах. Он руководил ею с починка, тайно встречался с Брыло и указывал ему, что и как надо делать.

— Но как тебе удалось выйти на них, Дмитрий Владимирович?

Савельев усмехнулся и ответил:

— А это уж мое дело. Извиняй, князь.

— А сокровища? Ты говоришь, что в телеге половина клада?..

— Да, это доля боярина Воронова. Я не знаю, с кем он еще собирался делиться награбленным добром. С этим разберется следствие.

— Но ведь твой отряд должен был убыть в Новгород. Такой приказ содержался в царской грамоте.

Дмитрий вздохнул и сказал:

— Каюсь, князь, но тут я обманул и тебя, и твоих бояр, Воронова в том числе. Ничего подобного в грамоте не было. Но иначе я не взял бы главарей и половину клада.

— Ты всех переиграл, Дмитрий Владимирович. Теперь я разумею, почему ты стал воеводой не простой, а особой дружины. Погоди-ка!.. — Тверской тысяцкий будто что-то вспомнил. — Надо же срочно гонцов на Москву отправить, успеть сообщить, что мы до прибытия новых государевых следователей взяли зачинщиков ограбления и половину добра.

Савельев рассмеялся.

— Мы?

— Дмитрий Владимирович, дорогой ты мой, не дай мне попасть под гнев царский!

— Ладно, мы так мы. Но гонцов посылать покуда не следует.

— Но тогда новые следователи поставят себе в заслугу все то, что сделал ты.

— Не поставят. За клад, икону и главарей отчитываться перед царем мне. А я укажу на твои заслуги в этом деле.

— Хорошо, коли так. А что ты собираешься делать дальше?

— Извиняй, Дмитрий Иванович, но я не могу говорить об этом даже с тобой.

— Пусть так. Но помни, князь, что если тебе понадобится помощь, то я и вся тверская дружина в твоем полном распоряжении.

— А разве прежде было не так?

Микулинский вспомнил об особой царской грамоте и сказал:

— Ну да, конечно. Так было и раньше. Ничего не изменилось и сейчас.

— Поговорить со своим ближним боярином не желаешь?

— Еще как желаю!

— Так говори, а после определи всех троих в темницу, отдельно друг от друга, а то насмерть перегрызутся. И охрану им поставь надежную, усиленную.

— Не беспокойся, Дмитрий Владимирович, попались, теперь уже не уйдут. Я особый караул к ним приставлю.

— Только не назначай начальником кого-то из своих бояр. Ненадежные они у тебя.

— Не все.

— Но Воронова-то ты прозевал, Дмитрий Иванович.

Тверской тысяцкий взял Савельева за руку.

— Но ведь это уже в прошлом. Не так ли, князь?

— Пусть будет так, Дмитрий Иванович.

Микулинский подошел к телеге, где лежали связанные пленники.

— Как же так, Всеволод Михайлович? Я доверял тебе, делился всем, а ты что натворил? Предал меня, город, нашу землю. Как ты мог?

Савельев отошел от телеги, подозвал к себе Бессонова и распорядился:

— Гордей, тебе с сыном придется убыть в осинник, Осипа подменить, а главное — встретить Егора Осина и его людей.

Бессонов кивнул и сказал:

— Понял, князь, но не могу сообразить, как ты рассчитываешь заполучить вторую часть клада и икону.

— Разговор об этом пойдет позже, когда прибудет десяток конников Осина, а пока езжай в осинник, да так, чтобы из села вас с Власом никто не приметил.

— Сделаем, воевода.

— Не спеши, сперва прокатись по кремлю, потом выезжай через Тьмацкие ворота к берегу реки, затем уже скачи в осинник.

— Сделаем, князь.

— Давайте.

Князь Микулинский заполучил в свои руки Воронова и Пурьяка, вновь стал энергичным, отдавал команды налево и направо, всеми силами стремился избежать опалы государевой.

Воевода Опарь привез во дворец семью Меченого, а вместе с ней и суму, набитую золотом и серебром.

Любава бросилась было к мужу, но ратник остановил ее. Она упала на землю и забилась в истерике. Сын просто смотрел на отца и молчал, дочь плакала.

Микулинский подъехал к Савельеву и проговорил:

— И чего Пурьяк позарился на клад, когда у него в тайнике, устроенном в погребе, хранилось целое состояние?

— Жадность, Дмитрий Иванович. Атаман разбойников хотел старость провести в роскоши, ею же обеспечить и детей своих.

— И что мне с ними делать?

— Допроси отдельно Любаву, сына и дочь. Жена не могла не знать, чем на самом деле занимался ее муж.

— Не скажет она, а бить негоже, баба все-таки. Даже если и знала, то супротив мужа не могла пойти.

— Тогда отпусти ее. Пусть идет из города на все четыре стороны, куда глаза глядят.

— Нет, эта семейка может понадобиться новым следователям, которых пришлет к нам государь. Пожалуй, жену и детей Пурьяка я тоже отправлю в темницу. Пусть посидят, ничего им не станется. Заодно и допрошу всех.

— Ты здесь глава, тебе и решать.

— А ты чем займешься? Может, все-таки поделишься этим? А то царские посланцы прибудут, и что я им скажу?

— Думаю, до их появления мы уже заполучим весь клад. Да и разбойников побьем. Тебе придется принять баб и детишек, вышедших из леса. Их может быть много.

— В монастырь отправлю. Там места всем хватит. В городе они мне не нужны. Не дай бог тверичи по злобе побьют их.

— Разберешься. Я, если что, у себя, отдохну немного. Ратники мои тоже. Ты уж распорядись, князь, чтобы им приготовили еду, за конями посмотрели.

— Конечно, Дмитрий Владимирович, все сделаем так, как надо.

— Ну и ладно. Вечером мы выйдем из города, прогуляемся до Черного леса, посмотрим, что там да как. Так что одни ворота оставь открытыми.

— Какие?

— Любые, — ответил Савельев и усмехнулся.

В два часа пополудни ратники пообедали, а после четырех выехали из кремля через Васильевские ворота.

В балке Дмитрий остановил отряд и приказал:

— Далее со мной едет только Новик! Остальные ждут здесь, глядят по сторонам, не увязался ли кто за отрядом. Коли проявится слежка, выловить ее!

Ратники рассыпались по балке, спешились, поднялись на склоны, начали вести наблюдение.

Савельев и Новик заехали на тот самый участок, где брали Пурьяка с подельниками, между лесом и рощей, посмотрели на Черный лес, который казался мертвым. Они поскакали дальше, за Гиблую рощу.

Тут к ним вышел Баймак.

Всадники спешились.

Дмитрий спросил служивого татарина:

— Ну и что тут, Анвар?

Баймак ответил:

— Было ночью движение слева и справа. Именно там, где тропы. Посредине стояла тишина. На рассвете мы с Агишем посмотрели эти самые дорожки, в топких местах заметили настильные щиты. Разбойники их прятали, закидывали грязью, травой.

— А вы все же разглядели! — Савельев довольно улыбнулся.

— Ну так на то мы и стоим здесь, воевода.

— Вас-то разбойники не заметили?

— Зачем обижаешь, князь?

— Ладно, обидчивый ты мой. Не заметили, вот и хорошо.

— А ты, князь, серьезно рассчитываешь на то, что шайка выйдет для сдачи?

— Сам-то как думаешь?

— Вряд ли. Баб с детишками разбойники могут и выпустить, все же родные души, а сами скорее всего не сдадутся.

— Какой резон им выходить? Они торговаться будут или отбивать наше нападение на свой стан. Взять его, конечно, можно, но людей при этом сгинет много. — Савельев потрепал служивого татарина по плечу. — Ты, Анвар, особо не переживай. У меня есть кое-какие соображения на этот счет.

— А ты, я смотрю, так спокоен, словно у тебя и нет важного и трудного задания, порученного самим государем.

— А нет смысла дергаться, Анвар. От того, что я буду переживать, нервничать, ничего не изменится.

— Это означает совсем другое. Уж я-то знаю, что ты за человек и какой воевода.

— И что означает мое спокойствие?

— Так ты же сам сказал, что знаешь, как выполнить задание. Если до поры до времени не говоришь об этом нам, то правильно делаешь.

— Что ж, пусть будет так. Смотрите за лесом, мы в осинник.

Но не успели Савельев и Новик отъехать от рощи, как услышали крик, донесшийся от Черного леса:

— Эй, ратники, которые в роще, выходите. Разговор есть насчет нашей сдачи.

— Ого! — воскликнул Баймак. — Это что-то новое. Неужто разбойники решили сдаться?

— А пойду-ка я да узнаю.

Савельев кивнул Новику, и они вернулись к Черному лесу.

У выхода центральной тропы на обочине дороги стоял Игнат Брыло.

Он увидел Савельева, удивился и спросил:

— Ты что ж, воевода, сам тут смотрел за лесом или не отвел отсюда свой отряд?

— Не тебе вопросы задавать, Брыло. Сдаетесь?

— А что нам остается делать, коли вы обнаружили стан и тропу, ведущую к нему. Из болот мы теперь не выйдем. Вы перекроете путь и будете тянуть время до тех пор, покуда царь сюда целое войско не пришлет. Поэтому мы вынуждены принять твои условия.

— Это верное решение. Так вы хоть баб и детей спасете от лютой смерти. — Брыло огляделся и спросил: — Князь, ты про уговор наш не забыл?

— Я никогда ничего не забываю.

— Значит, замолвишь за меня словечко? Знаешь, как непросто мне было уговорить мужиков сдать оружие и вернуть золото.

— Чем же ты их взял?

— Каюсь, обманул. Сказал, что коли сами выйдем и все вернем, то казни избежим. Царь отправит нас на тяжелые работы во искупление грехов.

— И они тебе поверили?

— А куда им деваться? Сомневались многие, но выхода-то другого нет.

— Насчет тебя я слово замолвлю. Ты уцелеешь, а вот остальным разбойникам пощады не будет.

— Да что теперь. Они знали, что с ними будет, коли их возьмут.

— А когда обманывал подельников, совесть не мучила?

— Ты бы еще объяснил мне, что это такое.

— Понятно. Сдача в оговоренное время.

— Помню, на рассвете.

— Порядок будет таков. Сначала идешь ты, за тобой — носильщики коробов с сокровищами, далее — человек с иконой. Проверим, все ли они принесли, и продолжим. Мужики выходят со всем своим оружием, которое бросят на дорогу, по пять человек, каждый раз по моему приказу. Как закончим с ними, пусть идут бабы. Порядок определите сами. Где им с детьми встать, я укажу отдельно.

— А с ними что будет?

— Покуда князь Микулинский решил в монастыре всех поселить. Что с ними будет далее, решит новое следствие, назначенное государем. Понял, Брыло?

— Да как тут не понять? Хорошо, что ты меня первым выведешь.

— Предупреждаю, после выхода ты поведешь к стану моих ратников. Они проверят, все ли вышли, не схоронился ли кто, потом разрушат ваше логово. Тебя в Твери будут держать отдельно от остальных разбойников.

— А семью?

— Ее тоже. Не в монастыре, а под охраной в темнице. Там для нее безопасней будет. Сын-то выздоровел?

— Ты и о его хвори знаешь?

— Как видишь.

Брыло покачал головой и заявил:

— Да, крепко ты вцепился в нас. А сын-то вроде ничего, но осмотр лекаря не помешает. Да у нас многих смотреть надо. Недавно баба молодая померла.

— Так, Брыло, пока все. Завтра, как только появится солнце, выходишь сюда. Далее все по уговору.

— Так и будет, князь, — сказал Брыло взглянул на Савельева, резко повернулся, ломанулся чрез кусты в черную воду и начал быстро удаляться.

— В осинник, Кузьма, и быстро! — приказал воевода Новику.


Глава 9

В осиннике Савельева ждал сюрприз. Туда, перекрыв все сроки, прибыл отряд Осина.

— Егор, ты же должен был под вечер приехать, — воскликнул Дмитрий.

— Торопился, потому как чувствовал, что очень нужен тебе.

— Это что же, твои воины почти не отдохнули?

— Ничего. Им не впервой. Поспали немного и двинулись в путь-дорогу.

— Князь Греков не допрашивал, куда вы и зачем?

— Еще как допрашивал. Пытался выяснить.

— А ты?

— А я ответил, что не имею права разглашать тайну, называть то место куда мне государем приказано убыть. А у тебя тут как дела? Есть хорошие новости?

Савельев рассказал Осину, что произошло за то время, пока его отряд отсутствовал в Твери.

Тот был немало удивлен.

— Просто нет слов, — заявил он. — Значит, ты и Меченого взял, и продажного боярина?

— Еще помощника Пурьяка и холопа боярина Воронова. Но Игната Брыло, которого все считали Меченым, я отпустил, дабы он склонил шайку к сдаче и вывел людей с сокровищами и иконой из Черного леса. Я обещал ему похлопотать за него перед государем, недавно говорил с ним. Брыло сказал мне, что разбойники согласны сдаться. Завтра на рассвете они выйдут из топей.

Осин посмотрел на Савельева и заявил:

— Ты же умный человек, князь, и вдруг поверил разбойнику, который прекрасно понимает, что твои хлопоты не спасут его жизнь. Вряд ли царь простит Брыло да и остальных разбойников. Им всем одна дорога — на плаху. Ладно, пусть Брыло и поверил тебе, но другие-то? Какой смысл им выходить, когда они могут устроить торг?

— Разбойники знают, что на их условия царь не пойдет, какими бы выгодными они ни были. Никакого торга не будет.

— Тогда ты противоречишь самому себе, князь. Или разбойники решили о семьях побеспокоиться?

Савельев улыбнулся и заявил:

— Вот потому, Егор Михайлович, я и вызвал тебя сюда.

— Не понял.

— Конечно, никакой сдачи не будет. Но и сидеть на болотах, дожидаться, пока подойдут большие силы и перекроют им выход из леса, разбойники не станут. У них скоро еда закончится. А что потом? Мучительная голодная смерть? Тем более что среди обитателей леса немало хворых. Жизнь на болотах не прибавляет здоровья.

— А если они сожгут себя, дабы не мучиться? О том ты не думал?

— О многом, Егор, думал. Не сожгут, покуда есть у них хоть малая возможность вырваться из леса, да еще и с сокровищами.

— Я опять ничего не понял. Нет, то, что ты сказал о жизни на болотах, верно, но откуда у разбойников возможность вырваться из леса, да еще с добычей?

— Ты распорядись, пусть твои люди передадут коней моим ратникам, соорудят шалаши на скорую руку и ложатся спать, — проговорил Савельев и спросил: — Кстати, ты телегу с запасами привез?

— Да, конечно, закупил по пути.

— Скажешь потом, сколько заплатил, я верну.

— Казна вернет, не беспокойся об этом. Ладно, займусь со своими. Потом продолжим разговор. А шалаши нам не нужны. Сейчас и на земле можно спать. Она ночью остыть не успевает.

— Земля-то не успевает, а коли дождь? Где твои ратники будут прятаться от него? А шалаши поставить недолго, минутное дело.

— Ладно. Ты здесь будешь?

— На опушке, откуда видны Гиблая роща и Черный лес.

— Добро. С запасами я разберусь.

— Ступай!

Озадаченный Осин пошел к своим ратникам, которые встали у буерака на краю поляны.

Савельев подозвал Новика.

Тот подошел.

— Да, князь?!

— С отрядом Осина прибыли припасы.

— Видел лошадь с телегой.

— Возьми пару человек, идите к реке и займитесь там ужином. Жечь только сухой хворост, чтобы из Черного леса дыма заметно не было. Хотя и увидят разбойники, все равно ничего уже не изменят. Понял?

— Понял, Дмитрий Владимирович. — Новик ушел.

Савельев дошагал до опушки, где за лесом и рощей смотрел Бессонов-младший.

— Ну и что тут у тебя, Влас? — обратился к нему воевода особой дружины.

— Тихо, Дмитрий Владимирович. На поле, в роще, в лесу, на ближнем починке от села никого нет. Даже свое стадо жители Дубино убрали куда-то.

— Понятно. — Князь взглянул на небо и проговорил: — Облака рваные, хоть и темные, верхний ветер сильный. Дождя не должно быть.

— Не должно, — согласился парень.

К ним подошел Осин и сказал:

— Мои люди шалаши ставят у буерака. Спрашивали меня, что делать будем.

— Это мы с тобой доведем до них перед выходом к лесу.

— Ну и что у тебя за соображения, князь?

Савельев предложил Осину пройти в глубину леса. Там они присели на ствол поваленного дерева.

Князь развернул чертеж.

— Из болота, от стана разбойников, который находится на острове, к дороге ведут три тропы. Я намеренно дал понять Пурьяку и Брыло, что нам известна только одна из них. Та самая, по которой разбойники выносили долю боярина Воронова. Около нее мы и повязали их. Еще я сказал Брыло, что знаю о временных гатях — щитах, которые разбойники кладут на топкие места. Я предупредил его о том, что по этой тропе мы можем пройти к стану, причем не одним отрядом, а большими силами, которые не преминет выслать сюда царь. Сегодня Брыло вышел из леса и объявил о согласии сдаться. Но это обман. Разбойники задумали вовсе не сдачу в плен, Егор, а прорыв по двум другим тропам. Расстояние между ними небольшое. Брыло думает, что, кроме моей дружины, никаких боеспособных войск здесь больше нет. От людей воеводы Опаря толку немного, это надо честно признать. А численность моего отряда давно известна Брыло от Пурьяка. Так что одновременный выход разбойников по двум тропам, якобы неизвестным нам, сразу же даст им значительное преимущество. Они рассчитывают взять нас в клещи, ударить с двух сторон. Их будет где-то десятка три. Брыло уверен в победе. Он знает, что его разбойникам терять нечего. Они будут драться на пределе своих сил, постараются смять мой отряд и загнать его в лес. Тогда у разбойников появится возможность вынести с болот сокровища и быстро уйти в сторону границы с Ливонией. Семьи, думаю, они брать с собой покуда не будут. С ними далеко не уйдут, без них сумеют добраться до границы, а там золото поможет им получить защиту.

— Да, это понятно. А ты, стало быть, замыслил свой капкан шайке поставить?

— Верно. Потому-то мне и нужен второй отряд, пусть и немногочисленный. Я хочу для начала обозначить наличие всей моей дружины у средней тропы. Как только разбойники пойдут на нее, мы ударим по ним с востока и с запада.

— Хитро придумано. Но купятся ли на то разбойники, не почуют ли подвоха?

— А у них другого выхода нет, только прорыв.

— У тебя есть люди в Гиблой роще? — спросил Осин.

— Конечно, как же без них? Служивые татары. Кстати, это они обнаружили тропы, выяснили, как разбойники проходят через топь.

— Брыло, наверное, выставит своих разбойников на скрытых тропах.

— Конечно, выставит. Он не может поступить иначе. Мои татары увидят их.

— Но как можно будет скрытно обустроить засаду, когда разбойники из леса во все глаза будут смотреть за дорогой?

— А мы основными силами обойдем Гиблую рощу на расстоянии верст в пять, потом будем сближаться с местом предстоящей сечи по окраине леса. Встанем в саженях двадцати от дальних троп. В это время внимание лиходеев будут отвлекать служивые татары. Я велю им основательно пошуметь в лесу. Пересчитать их будет невозможно.

— Суета в роще создаст видимость наличия твоего отряда. Но я думаю, что больше всего разбойников успокоило бы твое личное присутствие у основной тропы.

Савельев взглянул на Осина и проговорил:

— А это хорошая мысль, Егор. Правильно, так и сделаем. Я буду в лесу с татарами. Вот видишь, не напрасно я позвал тебя. Опыт и умение — большое дело.

— Рад, что могу помочь. Значит, с разбойниками понятно. Если они вынесут сокровища и икону, то задание упростится. А вдруг лиходеи оставят все это у своих баб, накажут им, чтобы в случае неудачи прорыва те сбросили короба и икону в топь?

— Первое. Бабы не утопят сокровища и тем более икону. Ведь для них это пропуск на свободу. Да их и так не подвергли бы наказанию. Они бабы, подчиняются мужикам своим, как и должно быть в семьях. Детишки же тем более ни при чем. Второе. Коли разбойники выйдут из леса без сокровищ и иконы, то это добро будет где-то рядом. Брыло хочет быстро уничтожить мой отряд и уйти отсюда не с пустыми руками. Но ничего у него не выйдет. Мы в любом случае разобьем шайку.

Осин покачал головой и заявил:

— Да, все отменно продумано. Не напрасно ты, князь, в чести у самого царя.

— Это слишком громко сказано, Егор.

— Когда выводить отряды начнем?

— Затемно.

— Я вот о чем подумал. А коли разбойники сразу баб и детишек с собой возьмут?

— Зачем им эта обуза?

— Обуза — да, но и прикрытие хорошее. Коли они увидят, что ты со своими ратниками у основной тропы, прикажут семьям идти назад, а сами нападут. А коли засомневаются, то все уйдут на болото. Это же дело недолгое.

Савельев на минутку задумался.

— А ведь могут, — потом произнес он. — Но основные отряды, скрытые справа и слева, лиходеи никак не узрят.

— Да, но тебя и татар все же маловато будет. Трех человек от десятка отличить в лесу не так-то просто, но возможно. К тому же разбойники могут и среднюю тропу использовать и напасть на вас троих.

— Возьму еще Власа Бессонова, Осипа Горбуна. Можно в обмен на свободу использовать подельников Кубаря — Ивана Братина и Федота Лаптева. Получится семь человек. Брыло может знать об одиннадцати. Но он и семерых примет за основной отряд, решит, что остальные мои люди несут дозорную службу. Такими силами дружиной мы и от лиходеев с центральной тропы отобьемся.

Осин улыбнулся и сказал:

— Верно, князь. Мысль хорошая, давай так и будем действовать. Ты не думал привлечь хоть часть воинов из крепости? Согласен, толку от них немного, но все какое-то усиление. Один только вид дополнительной силы может повлиять на разбойников. Да не такие уж эти ратники и слабые, просто давно в настоящем деле не были, привыкли к мирной, размеренной жизни. Я бы взял пару десятков.

— А если разбойники их заметят? Вдруг тверские ратники не смогут скрытно подойти к роще?

— А они там нужны будут? Можно их у села Дубино поставить или у починка Долман. Конных. По твоему знаку они тут быстро окажутся. С воеводой заранее поговорить, объяснить, что к чему.

— Веры ему нет.

— А что вера? Он со своими ратниками и нужен-то будет лишь для вида. А чтобы воевода слушался и делал все так, как надо, задание ему должен дать князь Микулинский. Ты ведь можешь с ним встретиться, покуда есть время. Или не желаешь, чтобы тверские вельможи все заслуги по изведению шайки и возвращению клада себе присвоили?

— Это пустое.

— Я лишь предложил, князь. Тебе решать, как тут быть.

— Подумаю. Время еще есть. Ты тоже отдохни, Егор Михайлович, в моем шалаше.

— Тебе можно было и шатер поставить, — с улыбкой проговорил Осин.

Савельев отмахнулся и заявил:

— Суета лишняя. Я и так обойдусь.

Егор Осин понял замысел воеводы особой дружины и отправился на отдых.

Обдумав предложение Егора, Савельев подозвал к себе Новика и сказал:

— Кузьма, давай коней, поедем в Тверь.

— Слушаюсь, князь! А Кубаря с собой не возьмем? Здесь он только мешается и сильно раздражает Горбуна. Как бы Осип случайно не прибил его.

— С него станется. Скажи Горбуну, чтобы тоже взял коня. На другого пусть посадит Кубаря. Они с нами пойдут.

— Понял.

Вскоре всадники двинулись к Твери. Они обогнули село и чрез Васильевские ворота въехали в кремль.

Стражники растерялись. Ведь особая дружина ушла к Новгороду. И вдруг в кремле ее воевода князь Савельев. Воины доложили об этом Микулинскому.

Тверской тысяцкий тут же выбежал из дворца и осведомился:

— Что-то случилось, Дмитрий Владимирович?

— Ничего особенного. Пусть стража примет пленника.

— А что это за пленник?

— Гонец от Воронова на Москву. Очень важный свидетель.

— И где вы его взяли?

— Лишний вопрос, Дмитрий Иванович.

Тверской князь отдал команду, и стражники утащили Кубаря в темницу.

Микулинский с Савельевым поднялись в гостевую залу дворца. Там Дмитрий попросил вызвать воеводу Опаря.

Тот прибыл тут же. На лице его было написано крайнее недоумение.

— Долгих лет тебе, князь! — Он поклонился Микулинскому, потом повернулся к Савельеву. — И тебе тоже, Дмитрий Владимирович.

— Здравствуй, Петр Данилович. — Микулинский указал на скамью. — Присаживайся, воевода.

Тот сел на лавку, взглянул на тысяцкого и спросил:

— А в чем дело, Дмитрий Иванович?

Микулинский вздохнул, кивнул в сторону Савельева и ответил:

— Думаю, князь нам все объяснит.

Савельев не стал вдаваться в подробности предстоящих действий у Черного леса.

Он сказал только то, что должны были знать тверской тысяцкий и воевода Опарь:

— Объяснять-то особо и нечего. Просто я по пути в Новгород случайно задержал трех мужиков, шедших к Твери. Сам не знаю, почему они показались мне подозрительными. Но было в них что-то настораживающее. Приказал им остановиться, а они в бега ударились. Мои ратники догнали. Оказалось, что старший их тот самый Лавр Кубарь, изба которого сгорела, а семья исчезла. Все считали, что он почуял опасность, сам сжег свое подворье и подался в Черный лес к лиходеям. Но дело было по-другому. Жену и дочь Лавра убил Пурьяк. Кубаря тогда не было дома. Он испугался, двинулся к Новгороду, потом решил отомстить, нашел подельников и пошел с ними к Твери. По пути они и попались. Кубарь здесь будет нужен. Он много чего знает, а душой слаб, обязательно даст показания. Поэтому я и решил доставить его сюда. Обращаю твое внимание, князь, на то, чтобы Кубаря пока никто не допрашивал. Это дело новых следователей, Дмитрий Иванович. Надеюсь, ты меня услышал?

Микулинский пожал плечами и заявил:

— Да кому он нужен-то? Ладно, Дмитрий Владимирович, Кубаря ты доставил. А зачем тебе понадобился воевода Опарь?

— Тоже ничего особенного. До прибытия следствия я не мог не оставить двух своих людей смотреть за Черным лесом. В царской грамоте того не было, но в моей, особой, прописана моя свобода в принятии решений. Ты знаешь об этом, Дмитрий Иванович. Вот этими особыми полномочиями я и воспользовался. Скажу тебе, князь, что в лесу замечено какое-то движение. Что там происходит, мне неведомо. Но разбойники могут попытаться выйти из леса. А посему надо не допустить этого до подхода новых следователей и сильной дружины. Лиходеи должны оставаться в лесу. Для этого достаточно и сил воеводы Опаря. В общем, всего я объяснять не буду, скажу только, что ему сегодня же надо с двумя десятками конных ратников выйти к селу Дубино, вотчине боярина Воронова. Там выставить дозор, который смотрел бы за рощей. Если на опушке, обращенной к селу, появится человек с белым полотнищем и станет махать им, то Петр Данилович должен будет вывести своих людей от села, развернуть их в линию и идти к Черному лесу, обходя Гиблую рощу. Если разбойники выйдут из леса, то появление двух десятков конных, хорошо вооруженных воинов заставит их вернуться в болота. Это нам и надо. В дальнейшем, если такое произойдет, воевода закроет дорогу вдоль Черного леса и станет держать ее до прибытия новых следователей. Их глава определит, что делать дальше. Главное — не выпустить разбойников из леса. Мои люди уйдут с прибытием следователей и дружины. Вот такое задание, Петр Данилович. Ничего страшного и опасного.

— А если лиходеи решат вступить в схватку с нами? — спросил Опарь.

— Ну, Петр Данилович, ты меня удивляешь. Во-первых, вся шайка из леса не выйдет, а у тебя два десятка конных ратников. Во-вторых, ты всегда можешь подтянуть к лесу дополнительные силы.

— Это так, — подтвердил Опарь.

— Есть одно обязательное условие, Петр Данилович.

— Слушаю, князь.

— Тебе надо вывести десятки к селу так, чтобы из Черного леса их никто не заметил, так же скрытно выставить дозор и внимательно смотреть за рощей. Это понятно?

— Да, я все уразумел, князь.

— Ну и хорошо. Я поехал. Мне придется поторопиться. Возвращение сюда отняло время, которое теперь надо будет наверстывать.

— Наверстаешь налегке, Дмитрий Владимирович, — сказал тверской князь.

— Да, постараюсь. Будьте предельно ответственны в части того, что я передал вам. Из-за пустяка я не стал бы возвращаться. Дело важное и очень серьезное. Не будет иконы у государя, многие опале подвергнутся, а кто-то может и головой ответить. Бывайте! — проговорил Савельев, резко поднялся и быстро вышел во двор.

Князь Микулинский тщетно пытался понять, чем же так ценен Кубарь для следствия, что даже он, тверской тысяцкий, не может даже поговорить с ним.

А еще этот приказ воеводе Опарю! Его можно было бы отдать и при отъезде, но он был озвучен только что. Сделал это воевода особой дружины, подчиненный одному только царю. Савельев мог для передачи приказа и гонца отправить. Но явился сам. Князь поступил как простой воин. Да еще объявил, что двое его ратников и сейчас смотрят за Черным лесом. Как же тогда вся особая дружина уходила из Твери?

Князь Микулинский совершенно не понимал, что происходит в городе, вроде бы подчиненном ему. Он понимал одно: большая игра продолжается, но уже без него. Значит ли это, что опала государя неизбежна, поэтому Савельев и отодвинул тверского тысяцкого от серьезного дела? Или он просто не вписывается в игру на завершающем этапе?

От таких мыслей у князя жутко разболелась голова. Он повелел позвать лекаря.

Гельмут Рун дал Микулинскому порошок. Тот проглотил его, запил водой.

— Боль скоро пройдет, но у вас нехорошая бледность на лице, князь, — сказал доктор. — Вам надо меньше работать и полежать в постели.

— Полежишь тут, когда каждый день приносит подарки!

Немец вздохнул и проговорил:

— Да, у вас жизнь слишком быстрая, насыщенная. Такое ощущение, что русские все время куда-то спешат. Хотя и некуда. У нас все по-другому: размеренно, спокойно.

— На Москве так же суетно.

— О! Москва! Там вообще жизнь кипит.

— А скажи мне, Гельмут, ты точно уверен, что наместник Вербежа был удавлен?

— Да, я могу со всей ответственностью сказать, что он был убит. Но почему вы вспомнили об этом? Господин Коновалов похоронен, вместо него назначен другой человек, следствие по этому делу даже не начиналось.

— А потому, Гельмут, что убийца, коли Борис Владимирович действительно был задушен, находится где-то рядом. Возможно, он каждый день приходит ко мне. Кто знает, что у него на уме?

— Вы решили провести свое следствие?

— Я хотел бы знать, кто может быть убийцей.

— Тогда ищите того человека, которому смерть герра Коновалова была не просто выгодна, но и совершенно необходима. Я бы на вашем месте попробовал пощупать связи покойного наместника с боярином Вороновым.

Тверской тысяцкий внимательно посмотрел на доктора и спросил:

— Тебя только на лекаря учили?

Рун улыбнулся и ответил:

— Да, учили меня на доктора, но брат мой много лет занимается сыском, ловит разбойников. Его профессия всегда привлекала меня. Очень интересно знать, как сыщик силой своей мысли находит ту ниточку, которая ведет к преступнику.

— Воронов и Коновалов, — проговорил Микулинский. Да, боярин Всеволод Михайлович оказался главным зачинщиком похищения клада, имел связь с Меченым, главарем шайки. Вечером, как раз накануне смерти Коновалова, Воронов заходил к нему, для чего приехал в Вербеж. Хотя он и говорил, что у него там были другие дела.

— Вот вам и ниточка, князь! — воскликнул немец. Узнайте, для чего именно и к кому приезжал Воронов в Вербеж. Действительно ли посещение Коновалова являлось попутным? Кстати, а чем боярин объяснил свой визит к наместнику?

— Он говорил, что хотел прикупить какие-то земли, просил Коновалова ходатайствовать о том предо мной.

— А это требуется?

— Вообще-то наместник может сам распоряжаться свободными или непригодными землями. И вот только сейчас я подумал, а зачем Воронову земли в Вербеже, когда у него своих в Дубино хватает, тоже пустых?

Немец улыбнулся и заявил:

— Еще немного и вы, князь, сами раскроете преступление. Это будет весьма важным при приезде новых следователей.

— Ты прав. Надо еще раз допросить Воронова.

— Нет, князь, допрос ничего не даст.

— Как же узнать, для чего Воронов приезжал в Вербеж?

— Тут нужен не допрос, князь, а доверительный разговор. Вы столько лет вместе, вас наверняка объединяют какие-то дела, торговля. Воронов мог быть связан с купцами в Вербеже…

— Точно, Гельмут, Воронов был связан с купцом Тучко! — воскликнул князь Микулинский. — А тот, естественно, знал и наместника, был с ним в приятельских отношениях.

— Вот вам три человека, Воронов, Коновалов и Тучко. Один из них является главным зачинщиком похищения клада. Где гарантия, что к этому подлому делу не был причастен Коновалов? Ну а уж Тучко наверняка вмешался. Он купец. Через него можно было сбыть клад.

— Но зачем убирать сообщника?

— А если наместник в последний момент испугался и решил выйти из игры? В этом случае он не оставлял Воронову и Тучко другого выхода, сам заставил их пойти на преступление. Оба они имели доступ в дом Коновалова, знали, что его семьи сейчас в Вербеже нет.

Князь прошелся по зале, повернулся к лекарю и заявил:

— Ты, Гельмут, со мной об этом деле не говорил, понял?

— Конечно, князь. Я всего лишь дал вам порошок от головной боли. Кстати, как вы себя чувствуете?

— Гораздо лучше, спасибо.

Князь отправил доктора восвояси и прошел в пыточную избу, которая стояла за дворцом. Там же в подвальном помещении в отдельных камерах сидели Меченый, Воронов, холоп Мирон, Лавр Кубарь и купец Тучко, угодивший туда совсем недавно.

Воронов в доверительной беседе выдал купца и получил взамен обещания князя облегчить его участь, насколько это будет возможно. Но при этом он заявил, что убийство Коновалова связано с тем, что тот проведал о темных делах Тучко, не связанных с кладом. Впрочем, это не имело никакого значения, как и обещания тверского князя.

Но Микулинский набрал положительные очки, так нужные ему именно сейчас, перед приездом новых следователей. Он лично раскрыл убийство, отыскал еще одного участника заговора против государевой собственности.

Воевода Опарь выполнил приказ. Он даже чуть перестарался, вывел в балку у села Дубино не два, а три десятка конных ратников и выставил несколько дозоров на вершинах склонов. Опарь велел воинам спешиться и ждать приказа. Как стемнело, он сам поднялся на один из постов.

Воевода благодарил Господа за то, что тот отвел его от похищения царской грамоты по просьбе Воронова. Сделай он тогда это и загремел бы вместе с боярином сначала в темницу, затем в пыточную избу и прямиком на лобное место, под топор палача.

Как только начало темнеть, Савельев приказал всем собраться в осиннике. Воины встали на поляне, полукругом. В центре Савельев и Осин.

Дмитрий доходчиво объяснил ратникам обстановку, сложившуюся на данный момент. Князь сказал, что нисколько не верит заявлению Игната Брыло о выходе разбойников для сдачи. Лиходеи сейчас готовятся к прорыву. Воевода довел до ратников план действий, назначил маршруты выхода к месту засады, определил людей, которые должны были вместе с ним занять позицию в Гиблой роще.

Вопросов у воинов не возникло. Все они были готовы к выполнению задания.

Через полчаса ратники тремя путями двинулись из осинника к Черному лесу. Люди Осина гнали с собой лошадей с телегами.

Савельев провел своих людей на елань, где находился Баймак. Там всадники сошли с коней.

Служивый татарин подошел к воеводе и сказал:

— У нас все тихо, Дмитрий Владимирович, чего нельзя сказать о тропах слева и справа. Там вовсю идут работы. Разбойники пытаются не шуметь, но протаскивание по твердым участкам щитов и покрытие ими топких мест от слуха, как ни старайся, не утаишь.

— Вы выходили к тем тропам? — спросил Савельев.

— Ильдус ходил, покуда я смотрел за центральной тропой.

— Значит, лиходеи готовятся к прорыву?

— Да, покрывают тропы слоем в несколько щитов. Как бы они на конях из болота не выскочили.

— Разбойников уже ничто не спасет. Ты покажи Горбуну, где устроиться нашим воинам и спутникам Кубаря, которых я взял с собой чисто для счета. А я пройду к Агишу. Он ведь на посту?

— Где же ему еще быть? А людям я все покажу.

Дмитрий оставил коня на поляне и прошел к тому месту, где лежал служивый татарин. Он шагал вроде бы совсем неслышно, но тонкий слух Агиша уловил его приближение.

Он повернулся и указал Савельеву на кошму, постеленную на траве. Дмитрий лег.

— Приветствую тебя, князь!

— Услышал все же!

— Да еще саженей за десять. Но это только я. Хотя разбойников поблизости нет. Значит, кроме меня, и слышать некому было.

— Но Брыло должен выставить кого-то на основную тропу.

— Нет. Он решил поступить по-другому, куда проще и надежней. Дабы не позволить тебе совершить прорыв к стану, Брыло повелел снять щиты с топких мест на главной тропе. Так что теперь ее просто нет.

— Напрасно он сделал это. С трех сторон атаковать наш отряд было бы проще.

— Это если скрытно подвести по центральной тропе хотя бы десяток разбойников.

Савельев кивнул и сказал:

— Да, согласен. Но он мог это сделать. Скажу больше. Этим Брыло отвлек бы наше внимание от других троп. Наличие разбойников выглядело бы естественно. Ведь они должны выйти на сдачу именно тут.

Агиш улыбнулся и проговорил:

— Но Брыло не такой опытный воин, как ты, князь. Он, видимо, посчитал, что ему надо иметь больше людей по бокам.

— Черт с ним. Как посчитал, так пусть и делает. Он хочет обмануть меня, но выйдет все наоборот. Шайка обречена. Лишь бы разбойники не прикрылись бабами. Вероятность этого мала, но она есть.

Тут служивый татарин заметил:

— Князь, Брыло даже не Пурьяк. Вот тот какую-нибудь гадость нам обязательно подготовил бы. А у Брыло на это ума не хватит.

— Ильдус, нельзя недооценивать противника.

— Но и переоценивать его тоже не следует.

— Смотри за своим участком. Я с людьми подойду, как начнет светать. Будь готов вместе с нами выйти на дорогу.

— Почему здесь-то?

— Чтобы Брыло увидел нас, убедился в том, что мы повелись на обман.

— Значит, мы будем играть с разбойниками в кошки-мышки?

— Примерно так. Главное в том, что мышками окажутся разбойники, — сказал воевода, отполз, встал и прошел на елань.

Его люди разместилась у старого клена. Горбун как раз что-то говорил подельникам Кубаря.

Савельев услышал только окончание его речи:

— Глядите у меня! Коли что криво сделаете, я вас обоих лбами так ударю, что головы сплющу. Поняли?

— Да, воин, — пробормотал Иван Братин.

Дмитрий подозвал Горбуна и спросил:

— Уму-разуму учишь несостоявшихся лиходеев, да, Остап?

— Какой толк их учить-то? Предупредил просто, что с ними будет, если поведут себя неправильно.

— Тогда их смело можно брать с собой. После такого твоего предупреждения они будут исполнять все именно так, как и надо.

— А то! Никуда не денутся. А мы, князь, что, будем глядеть со стороны, когда бой начнется?

— Это, Осип, как раз бой и покажет. Будет надо, обязательно вмешаемся.

Горбун вздохнул и посмотрел на небо. Ветер по-прежнему гнал по нему рваные черные облака.

— Дождя не будет, и то ладно. Быстрее бы уж рассвело, — сказал воин.

— Да уж, хуже нет, чем ждать и догонять. Но потерпим, недолго осталось.

Постепенно начало светать. Слева и справа почти одновременно ухнул филин. Это означало, что основные силы заняли свои места и ожидают приказа. Ухнул в ответ и Дмитрий.

Этот самый звук тут же повторился еще дважды.

Савельев посмотрел на Горбуна и спросил:

— Что это?

— Разбойники сигнал подают.

— Как у нас?

— А может, это у нас так, как у них?

— Обычно они свистят.

— Это уже перед самым нападением.

— Не вспугнули ли мы их?

— Такие звуки в лесу не редкость.

Савельев подал команду. Его люди повели коней через рощу к дороге и встали напротив центральной тропы. Они то въезжали в рощу, то покидали ее.

На восходе солнца с востока и запада раздался разбойничий свист. Из леса тут же появились лиходеи, где-то по полтора десятка с каждой стороны от воеводы и его людей. На конях была половина, другие пешие, с саблями и рогатинами. Банда пошла на группу Савельева.

С востока ее вел Игнат Брыло. Он узнал в одном из своих противников князя и окончательно уверовал в то, что сумел обмануть его.

Дмитрий же нарочно изображал суету и растерянность. Он кричал, отдавал противоречивые команды. Всадники кружили около него, пытались выстроиться в круг, что получалось у них плохо.

Шайка приближалась. Разбойники улюлюкали, свистели. Было заметно, что они неплохо подзарядились водкой или дурманящим отваром из мухоморов.

До противника оставалось саженей двадцать, когда Горбун сжал ладони, и над лесом и рощей пронеслась соловьиная трель. Подельники Кубаря, от которых в драке не было бы никакого толка, тут же скрылись в лесу. Ратники же мигом встали спина к спине и подняли щиты.

Тревога ударила в грудь Брыло. Он почуял неясную опасность, но остановить своих разбойников уже не мог.

Лиходеи не дошли до Савельева саженей семь, как в спину им ударили люди Бессонова-старшего и Егора Осина. Царские ратники не кричали, не свистели. Они подошли быстро и молча. Кто-то из разбойников увидел их, но тут же был сбит с коня выверенным ударом копья.

Государевы воины в совершенстве владели всеми приемами рукопашного боя. В начале столкновения ратники, вооруженные саблями, наносили разбойникам прямые толкающие удары, наиболее эффективные во время таких вот групповых столкновений. Затем они принялись рубить врагов с плеча. Ратники с копьями били в основном пеших разбойников, не успевших выставить пред собой самодельные щиты и пустить в ход рогатины. Удар в тыл мгновенно решил исход схватки.

Брыло услышал сзади шум боя, повернулся и увидел, как его разбойники один за другим валятся на землю под беспощадными ударами всадников, появившихся неизвестно откуда. Он на мгновение оторопел.

Горбун воспользовался этим и рванулся к Брыло. Из всех разбойников один только новый главарь банды и имел защиту. На нем был панцирь, снятый с охранника одного из захваченных обозов. Игнат только занес саблю, как мощный удар шестопера проломил латы, сокрушил ребра и сбросил его с коня.

А Горбун только вошел в раж. Пред ним оказались трое разбойников. Все они мигом полегли от ударов страшного шестопера могучего воина.

Савельеву достался один противник, вывалившийся на коне из чащи. Дмитрий дуговым ударом снес ему голову. Конь встал на дыбы от запаха обильно пролитой крови, сбросил обезглавленного всадника, обезумел и рванул через кусты прямо в болото. Там он застрял и затонул, издавая душераздирающее ржание.

Бой закончился быстро. Вся шайка валялась на дороге. У леса и рощи никого не было. Ратники Осина отлавливали коней разбойников. Воины особой дружины по команде Савельева спешились и начали собирать тела разбойников.

К Дмитрию подошел Осин и сказал:

— Все у нас получилось, да князь?

— У тебя потери есть?

— Нет. Я беспокоился о тебе и о твоих людях. Разбойники могли броситься на вас, и тогда…

Савельев прервал его:

— Что теперь об этом, Егор? Да и отбились бы мы. Вон глянь, какой у нас богатырь. Это Осип Горбун. Он своим шестопером Брыло прибил и еще троих разбойников. Один с десяток лиходеев положил бы.

— Да, здоровый мужик. Сразу видно, что силища в нем огромная.

Горбун подошел к Брыло. Тот лежал и не дышал. Осип почесал затылок и пнул разбойника. Тот вскрикнул.

— Так ты, поганец, мертвым прикинуться хотел! — воскликнул Горбун, повернулся к Савельеву и сказал: — Дмитрий Владимирович, а главарь-то шайки живой, покалеченный только.

К нему подошли князь и воевода.

— Живой, говоришь? — спросил Савельев.

— Живой, князь. Латы его спасли, но мослы в труху. Хотя это ему теперь без разницы. Все одно на плаху. А туда помощники палача и затащат, коли сам идти не сможет.

Дмитрий присел пред главарем и проговорил:

— Ну что, Брыло, не удался тебе твой подлый план?

— Помог бы лучше. У меня ребра разломаны.

— А с чего мне тебе помогать, коли ты хотел всех нас на куски изрубить? Почему слово не сдержал?

— А ты сдержал бы?

— Да.

— Так я тебе и поверил. И перед государем слово не замолвил бы. Оно тебе не надо.

— Замолвил бы. Но теперь, понятное дело, данное обещание не действует.

— Тогда окажи милость, прибей меня прямо здесь. Ты же не злодей. Избавь от мук.

— Негоже воину добивать раненых. В темнице Твери тебе помощь окажут, отвечать будешь вместе с Меченым. А там как суд царский решит.

— А семья тоже под суд пойдет?

— Уж не знаю, как ваши бабы с детишками жить будут, но их царь не тронет. Они никого не грабили, не убивали. В чем вина детишек, если отец у них кровопийца? Баба тоже за мужа не ответчица.

— Без мужиков они пропадут.

— Не пропадают же те, которые теряют мужей и отцов в сражениях с басурманами или от смертельных хворей. И ваши выживут. Но о них вам раньше надо было думать.

— Вези быстрей в Тверь! Боль невыносимая.

— Нет, Брыло. Мы только начали наши дела. Не так, как договаривались. Я сдержал бы свое слово. Но ты решил пойти на обман. Значит, будешь валяться здесь, покуда мы не выведем из топей ваших баб и детей, не вынесем золото, а главное — икону, которая так нужна государю.

— Не дождется твой государь ни сокровищ, ни иконы.

— Это почему?

— А я двух мужиков в стане оставил. Как увидят вас, так сбросят короба и суму в болото, — сказал Брыло и попытался рассмеяться, но только вскрикнул от боли.

Савельев же сказал:

— Ну что же, тогда я не завидую ни тебе, ни всему вашему стану.

Со стороны донесся голос ратника из отряда Осина:

— Еще один живой! Оглушенный был, да рука посечена. А так цел.

— А ну-ка давай его сюда! — приказал Егор Осин.

Разбойник подошел к нему сам. Вся его одежа была в крови, но повреждения он и в самом деле получил не такие уж и серьезные.

— Кто такой? — спросил у него Савельев.

— Федот Щука.

— Семья на болотах осталась?

— Да. Жена Дина, сын пяти лет и дочь трехгодовалая. А чего?..

— А того, что жалко их.

— Неужто и баб с детьми перебьете?

— Бить их никто не будет, но и из стана я их не выпущу. Это страшнее казни. А ведь могли бы жить, не оставь Брыло на болоте двух мужиков, которые должны утопить сокровища и икону.

— Каких мужиков? Те, что были в болотах, все здесь.

— Точно?

— Да ты сам посчитай. Всего у нас в шайке было тридцать два мужика. Столько тут?

Осину уже доложили, что на дороге лежали тридцать трупов. Еще главарь с этим разбойником. Выходило тридцать два.

Савельев взглянул на Брыло и заявил:

— Опять обмануть хотел! Зачем?

— Затем. Все одно не видать вам сокровищ и икону. Жена моя Авдотья утопит. Я ей такой наказ дал. А она у меня баба послушная.

— Посмотрим. Егор, Гордей! — позвал Савельев десятника и своего помощника Бессонова. — Соберите в кучу трупы. Этих недобитков под стражу. Гордей, передай Агишу наказ выйти на ту сторону рощи и помахать белой тряпицей. Это знак для тверского воеводы Опаря и его людей.

— А они-то нам, извиняюсь, князь, зачем нужны? — спросил Бессонов.

— Баб с детьми принимать станут. Или ты хочешь смотреть, как они биться о землю будут, страдая по мужикам своим?

— Нет уж, избави бог.

— Тогда исполняй приказ.

— Слушаюсь, воевода!

Ратники взялись за работу.


Глава 10

Савельев с Осиным уединились на опушке рощи и начали обсуждать свои дальнейшие действия.

— Как мыслишь, Егор Михайлович, идти нам в лесной стан или нет? — спросил Дмитрий.

— Поначалу надо разобрать проход по одной из двух троп и сразу же предупредить об этом баб, находящихся в стане. А то ломанутся они туда вместе с малыми детишками, да и потонут.

— Это верно. Накажешь своим людям сделать так. Закроешь западную тропу.

— Добро.

— Ну а я с пятью ратниками двинусь в лес по восточной.

— Не мало ли берешь людей с собой?

Савельев улыбнулся и спросил:

— Думаешь, что бабы возьмутся за рогатины и станут оборонять свой стан?

— А что, разве такое не может случиться? Они запуганы, ждут мужей, а тут ты с ратниками. Им сразу станет ясно, что мужиков их побили либо пленили и увели в Тверь, на лютую смерть. Испугаются, тем более что Брыло наверняка застращал баб. Мол, и вас с детьми ждет казнь, если нам не удастся прорваться. За себя бабы не станут драться, а вот за детей своих они с голыми руками на медведя бросятся. Матери все же.

Князь ненадолго задумался, затем произнес:

— Придется мне убеждать их в том, что казнить их никто не собирается.

— Они тебе поверят?

— Думаю, уговорю, а нет, оставлю в покое. Захотят сидеть на болоте, ну и пусть их остаются. Но только если отдадут короба с сокровищами и икону.

— Не так просто будет все это получить, — сказал Осин, взглянул на князя и продолжил: — Дмитрий Владимирович, бабы в лесу не обычные. Все они — разбойничьи жены и дочери. Завидев тебя, могут закрыться в какой-нибудь клети да поджечь себя вместе с детьми.

— Успеем затушить. Дерево на болоте влажное, так просто не разгорится. Собьем огонь, если что.

— Эх, и не знаю, как лучше. Может, двумя отрядами налететь да силой их оттуда вытащить?

— Нет, — ответил Савельев. — Так мы только хуже сделаем. Сила здесь не поможет. Надо уговором действовать.

— Ты тут начальник, тебе и решать, князь Дмитрий.

В это время на дороге объявился тверской воевода Опарь, с ним с десяток ратников. Они остановились у кучи мертвых тел.

— А вот и наши геройские воины.

— Они-то тебе зачем в таком числе?

— У Опаря два десятка ратников и лошадь с телегой. Пусть оцепят дорогу и закроют проход в рощу, чтобы бабы сдуру не вздумали разбежаться. Лови их потом.

— Да уж, это дело неблагодарное.

— Но задание Опарю я сам определю. Ты ступай к своим. Закрывайте западную тропу. Кто знает, вдруг на сухих местах вдоль нее разбойниками запасные щиты заготовлены? Бабы бросят их на топь и пройдут. Вот тогда нам точно по всему полю до самого села за ними бегать придется.

— Добро, сделаю.

Савельев подошел к Опарю и сказал:

— Приветствую тебя, воевода!

Опарь выглядел растерянным. Он видел дружинников Савельева и Осина, которых здесь никак не должно было быть.

Но лишних вопросов воевода задавать не стал.

— Доброго здравия, Дмитрий Владимирович! — сказал он. — Лихо вы этих разбойников порубили. Сколько же их всего было?

— Тридцать. Двое живы, Брыло в том числе.

— Это тот, которого все считали за Меченого?

— Он самый. Пойдет к своему двойнику Пурьяку вместе с рядовым лиходеем.

Ратники Опаря стали появляться повсюду.

— Сколько же ты людей взял с собой, Петр Данилович? — спросил Савельев.

— Три десятка.

— А сказано было сколько взять?

— Два, князь Дмитрий Владимирович. Но я же как лучше хотел. А вдруг разбойники прижали бы вас, на болотах их оказалось бы больше, чем вы думали? Тут-то я и помог бы.

— Ладно. Один десяток отправь на середину поля в сторону села. Второй расставь вдоль рощи вон там. — Савельев указал место выхода восточной тропы. — Третий пусть держится на дороге. В общем, перекрой все пути, по которым можно бежать отсюда. Ты понял?

— Вопрос дозволь, Дмитрий Владимирович?

— Спрашивай.

— Зачем надо людей в поле выводить?

— Тебе честно ответить?

— А как же еще?

— Ну, коли честно, то я не хочу, чтобы они мешались тут. Если кто из баб или подростков побежит, пусть поймают. Особливо предупреди своих стражников насчет того, что баб и детей, вышедших из леса, я и пальцем не позволяю трогать. Узнаю, что кто-то плеть в ход пустил, прикажу самого выпороть! И ни слова осуждения или обиды. Молча все делать. За это ты по всей строгости ответишь.

— Это что же, бабам лиходеев и слова супротив сказать не можно?

— Им еще много чего наговорят. Так ты меня понял?

— Понял, князь.

— Исполняй и сам будь у выхода тропы.

— Добро.

— Ступай!

Дмитрий отправил прочь тверского воеводу, собрал своих ратников и объявил:

— Кузьма, Осип, Тарас, Бажен и Филат, пойдете со мной в разбойничий стан.

Новик, Горбун, Дрога, Кулик и Черный вышли вперед.

Князь объяснил им суть задания и добавил:

— Ведем себя вежливо, так же спокойно, как с обычными, мирными селянами. Вам молчать, разговаривать с бабами буду я. Предупреждаю, что бы ни происходило, насилия не применять ни в каком виде. Если, конечно, не возникнет прямая угроза жизни или здоровью кого-то из вас.

Горбун не сдержался и спросил:

— А если возникнет угроза?

— Тогда защищайтесь, только без перебора. Каждый из вас может скрутить бабу или оглушить ее. Но не рубить! Наша главная задача — завладеть иконой, если получится, то и сокровищами, а вывод семей разбойников — дело третье. Они могут и отказаться, тогда мы оставим их в стане.

— Вот это верно, — воскликнул Гордей Бессонов. — По-человечьи. Бабы и детишки не в ответе за мужей и отцов. Раз они сумели уйти из холопства и не были пойманы сразу, то сейчас это свободные люди. Им и выбирать, как жить.

— Так-то оно так, — проговорил Новик. — Да ведь сгинут они на болотах.

— Захотят, выйдут, — парировал Гордей. — Главное, не принуждать их. А потом выйдут. Бабам самим жрать что-то надо, детей кормить. Да и хвори все больше народу валить начнут. Их уже ныне лечить надо.

— Все! — поставил точку Савельев. — Названные ратники, за мной! Остальным быть в подчинении у Бессонова. — Князь повернулся к помощнику. — Тебе же, Гордей, велю глядеть за людьми из отряда Опаря. Чтоб они тут насилия не устроили. Это пресекать жестко, даже в отношении воеводы.

— Понял, князь!

Вскоре дружинники во главе с Савельевым вступили на тропу, ведущую к разбойничьему стану. Сначала они шли по воде, которая доходила до краев сапог, но не переливала через них. Потом воины шагали по крепким дощатым щитам, надежно закрывавшим бездонную топь.

Вскоре они увидели остров довольно больших размеров. Многие деревья на нем были срублены. Оно и понятно. Для строительства нужен лес, для топки печей — дрова. Зимой здесь, на болоте, холоднее, чем в поле. Сперва воины заметили землянки, а потом и два сруба, один жилой, другой хозяйственный. И никого из людей!

По конструкции, напоминающей сходни, дружинники перешли на остров. Кругом стояла тишина, только птицы щебетали в кустах.

— Закрывайте тропу! Никого без моей команды не выпускать! — приказал Савельев Черному и Кулику.

— Почему? — с удивлением спросил Черный. — Ведь у дороги целое войско стоит.

— Да потому, что бабы здешние могут икону отсюда вынести да перепрятать. Ищи потом ее.

— Ага, понял.

— Но обращаться с ними так, как я говорил.

— Само собой.

— Остальные за мной, оружие не вынимать!

Савельев, Новик, Горбун и Дрога вышли на центральную площадку у хозяйственного сруба, за ним увидели крохотную часовню. Все же разбойники иногда молились. Площадка же явно использовалась для схода всего лесного лихого народа. Сейчас же стан будто вымер.

— Осип, пройди к первому срубу. Это наверняка жилище Брыло. Отрежь выход из дома к болоту, — сказал Савельев Горбуну.

— А как отрезать-то, князь, если эти самые болота со всех сторон?

— Значит, не допусти, чтобы кто-то из дома выскочил и добежал до болота в любую сторону.

— Понял, — буркнул Горбун и ушел.

Савельев же крикнул:

— Люди! Мы ратники особой государевой дружины, нас всего шесть человек. Выходите, не бойтесь, худого не сделаем, поговорим, разрешим кое-какие вопросы. Я, князь Савельев, обещаю, что никто вам не причинит ничего худого.

В ответ — тишина.

Дмитрий крикнул второй раз, третий.

Наконец из ближней землянки показалась худая бабенка с младенцем на руках.

Она выглянула, осмотрелась и так же громко выкрикнула:

— Сестры, их тут действительно мало, и сабли у них в ножнах. — Женщина подошла к Савельеву и сказала: — Я Марья Колупаева, жена Андрея, который на рассвете ушел со всеми. Отвечай, мой муж жив?

— Тяжко мне, Марья, такое говорить, но скрывать правду я не привык. Твой муж мертв.

Ратники ожидали, что женщина с младенцем упадет на землю и забьется в рыданиях, но она только покачала головой и сказала:

— А ведь говорила я ему, что не следует сюда идти. Тут смерть. Да разве мужик послушается бабу? Вот и нашел Андрей погибель свою. Как он помер-то?

— О том, что произошло между лесом и рощей, я расскажу сразу всем бабам. Пусть выходят, не боятся. Я, князь Савельев, никогда не нарушаю своих обещаний.

Но бабы и без зова Марьи начали выходить из землянок. С ними были младенцы, детишки постарше, подростки лет двенадцати, но тех мало, особенно девчонок. Все они встали полукругом и настороженно глядели на ратников.

Савельев посмотрел в сторону жилого сруба. Горбун перехватил его взгляд и пожал плечами. Это означало, что там тихо, никто не выходил.

Вскоре толпа стала большой. Дружинники оказались в плотном кольце. Савельев поднял руку. Все замолчали.

— Новость у меня для вас печальная, — проговорил воевода. — Из ваших мужиков в живых остались только двое: Федот Щука и Игнат Брыло, изрядно подраненный. Их доставят в тверскую темницу, где уже сидят главарь шайки Меченый и его подельник боярин Воронов. Вскоре они предстанут перед государевым судом.

Кто-то закричал, кто-то заплакал, но, в общем, толпа не распалась, не забилась в истерике, не разбежалась.

Савельев продолжил:

— А ведь еще вчера я встречался с Игнатом Брыло. Он сообщил мне, что шайка готова сдаться, вернуть сокровища и икону, похищенные из царского обоза. В этом случае ваши мужики не погибли бы. Царь Иван Васильевич милостив. Он следует правилу, гласящему, что повинную голову меч не сечет. Без наказания не обошлось бы, конечно. Государь всех отправил бы в ссылку, на тяжкие труды, но ваши мужья остались бы живы. Но что сделал Брыло? Вместо сдачи он удумал совершить прорыв. Намеревался с мужиками уйти, оставив вас здесь, потому как с семьями далеко не убраться. Тем более пролив кровь и другой царской дружины. Я ждал Брыло там, где мы договорились. Вместо этого на мой отряд налетели разбойники с двух сторон. Мы были готовы к этому, отбили нападение и уничтожили шайку. Теперь ответьте мне, кто виноват в том, что ваши мужья, отцы, братья полегли в бою? Я, воевода царской дружины, готовый исполнить уговор, или Игнат Брыло, погнавший мужиков на верную гибель? Молчите? Значит, все понимаете. Вот такая горькая судьба постигла ваших мужиков.

— И что нам теперь без них делать? — выкрикнула бледная молодая женщина.

— Вернуть нам сокровища и икону, отнятые у царской дружины, и выходить из леса. То, что вы храните в своих закромах, нас не заботит. Это все ваше.

— А дальше что? Ссылка, подневольный труд, жизнь в нищете и лишениях?

— Бог милостив. Вы это знаете и без моих слов. Таков же и царь Иван Васильевич. Его суд будет справедлив. За что вас наказывать, коли вы не ходили на разбой? Злодейства совершали ваши мужья, отцы, братья, но вы за них не в ответе. Даю слово, что буду просить царя отпустить всех. У вас есть дети, они вырастут, парни женятся, девушки выйдут замуж. Возникнут новые семьи, у них родятся детишки. То, что было здесь, станет страшным сном, а потом и вовсе забудется. Я предлагаю вам собраться и пройти по правой от острова тропе к дороге. Там вас встретят тверские ратники и проводят до города. Князь Микулинский обещал мне, что вы будете обеспечены жильем на первое время. На днях в Тверь должны прибыть царские следователи. Они окончательно решат, куда вас отправить, дабы вам здесь не мстили те люди, у которых ваши разбойники убили таких же мужей, отцов и братьев. Но непременное условие вашей скорой свободы — это возвращение иконы и коробов с сокровищами, похищенными из обоза уничтоженной царской дружины.

— А что с нами будет, коли мы откажемся уходить отсюда? — спросила все та же бледная женщина.

— Что ж, дело ваше. Верните сокровища и икону, и мы уйдем. Вы же можете убрать за нами щиты на топях, и никто не пройдет к вам. Но и вы лишитесь возможности вернуться к нормальной жизни. Желаете остаться на болотах и помирать, так и делайте, принуждать не буду. Отдайте короба да икону, и мы оставим остров. Слово князя!

Бабы начали переговариваться. Одни утверждали, что верить ему нельзя, другие заявляли, что все одно их силой выведут с болота, и тогда пощады не жди. Надо выходить, иначе всех загубят.

Савельев терпеливо ждал.

Большая часть женщин уже начала склоняться к согласию, как вдруг из окна жилого сруба, которое выходило не к болотам, а к площади, раздался крик:

— Что, бабы, решили на поклон убийцам ваших мужей пойти? Так вы им без сокровищ и иконы не нужны. А они у меня. Я их не отдам! — Женщина выставила из окна зажженный факел: — Пусть сгорит икона, которая так нужна царю, пусть все здесь пылает, ноне будет по-ихнему. А вы, бабы, коли не хотите подохнуть вместе с детьми, бейте князя и его ратников, снимайте щиты с топи. Как-нибудь проживем.

Ее крик произвел действие на баб. Они стушевались, стояли, переглядывались, пребывали в большом смятении.

Горбун тоже услышал этот вопль. Он обошел сруб, одним ударом выбил факел из руки жены Брыло, а потом вытащил женщину на улицу. Она была настолько худа, что пролезла бы не только в оконце, но и в щель под дверью. Осип затушил факел, связал взбесившуюся бабу, встал и посмотрел на Савельева. Мол, все в порядке, воевода.

Тот оглядел толпу и спросил:

— Вы знали, что Брыло прячет у себя похищенные сокровища?

Бабы молчали.

— Думаете, что Меченый, Брыло или их ближние торговцы поделились бы с вами? Да они бросили бы вас тут и ушли бы с сокровищами в Ливонию или Литву, а весь царский гнев пал бы на вас. Но время идет. Если не желаете уходить, скажите, уйдем мы. Только подумайте о своей судьбе и участи своих детей, покуда мы заберем то, что по праву принадлежит государю.

Он кивнул ратникам, и они пошли к дому, в котором жил Брыло.

Горбун уже был там. На скамье у печи лежал паренек. Ему явно нужна была помощь. Но Авдотья не думала о родном сыне. Ей, как и мужу, золото затмило очи.

Короба и суму дружинники нашли в погребе и достали оттуда. Савельев распахнул суму, развернул холстину, и перед ратниками предстала чудотворная икона. Дмитрий поцеловал ее, аккуратно положил на стол. Все воины перекрестились. Слава богу, икона была цела.

Горбун открыл короба и воскликнул:

— Вот это да! Тут ведь…

Савельев прервал его.

— Во втором коробе тоже сокровища? — спросил он.

— Да.

— В погребе все посмотрел? Там ничего из клада не осталось?

— Нет. Там ничего, кроме него, и не было, — ответил Осип.

— Выходим отсюда. Новик, Дрога, Кулик и Черный — несете короба, я — икону. — Воевода взглянул на Горбуна и приказал: — Осип, ты прикрываешь! Мало ли что. Дойдем до тропы, там вы встанете. Я вернусь и узнаю, что порешили бабы.

Ратники вышли на улицу и увидели, что там уже никого не было. Женщины и дети выносили из землянок узелки.

Савельеву все стало понятно. Он остался на площадке, а воины пронесли короба до тропы.

К Дмитрию подошли две первые семьи с тремя детьми от четырех до шести лет.

— Мы готовы, князь.

— Подождите немного. Соберутся еще три семьи, тогда вместе и пойдете. Я сейчас подойду. — Савельев прошел к ратникам с сокровищами и иконой и приказал:

— Выносите! Но аккуратно, смотрите под ноги. Не дай вам бог сойти с тропы или сорваться со щитов. Короба тяжелые, золото быстро уйдет в топь.

Новик улыбнулся и заявил:

— Донесем, Дмитрий Владимирович. Теперь уж это добро никуда не денется.

— На дороге короба с иконой сразу в телегу, под охрану наших ратников.

— Нам вернуться сюда? — спросил Дрога.

— Вам, Тарас, после прохода до дороги отдых будет нужен. Да и зачем вы здесь? На острове мы с Горбуном управимся.

— Лады.

Ратники подхватили короба и понесли их по тропе.

Савельев вернулся на площадку. Там уже собрался десяток семей, готовых к выходу из стана.

Князь выбрал пять и спросил:

— Как идти, вы сами знаете или вам проводник нужен?

— Помним, как заходили. После ничего не менялось, только щиты крепче ставились. Тут один вопрос возник, князь.

— Спрашивайте.

— На дальней опушке табун и небольшое стадо. Как бы их взять с собой? Или они нам больше не потребуются?

— Коней и скот выведем. Потребуются они или нет, станет ясно позже, но никто не тронет и их.

— Ясно.

Первая пятерка пошла вслед за ратниками. Так вот, по пять семей, Савельев переправил к дороге всех обитателей разбойничьего стана.

Отказалась идти только одна старуха. Она сидела на пне и теребила в руках передник.

Савельев подошел к ней и спросил:

— А ты что, бабка, не пошла?

— Куда мне старой идти? Это у молодых новая жизнь, может, и сложится, а мне поздно что-то начинать. Здесь помру.

— Так ведь и похоронить будет некому.

— Мой муж перед самой своей смертью наказал затопить его тело в болоте. Так и я сделаю, лягу на тонкий щит среди топи и дождусь кончины.

— Это не по-христиански.

Старуха посмотрела на Савельева и проговорила:

— Вся наша жизнь сволочная, не христианская. С малолетства тяжкий труд, немного счастья, когда с мужем встретилась да свадьбу сыграли, потом опять это проклятое холопство. Очень уж гадостный и злой у нас боярин был. Никого не отпускал на волю. Продавал людей, как скот. Бежали мы, как Игнат и Козьма нас позвали. Сюда пришли. Думали, вот она, свобода. Но что это за свобода такая, когда живешь в землянке на острове, а вокруг болота? Была у меня икона. Молилась я каждый вечер, чтобы Господь смилостивился, сделал нашу жизнь хоть немного легче. Без толку. Утопила я ту икону в грязной жиже, а с ней и свою веру. Потому-то, наверное, так и вышло, что скоро сын погиб, а потом и муж помер. Вот только меня Господь не принимает. Я не нужна ему. Да и что мне сказать на Страшном суде? Так что нет у меня будущего. Ни тут, ни в царстве небесном. Какая тогда разница, что с телом моим будет, если душе суждено вечно маяться?

— Это ты зря. Пошла бы в монастырь, покаялась бы. Крови на тебе нет. Там сестры помогли бы, а померла, так по-людски и похоронили бы.

— Нет, князь, не пойду. Хочешь, тащи силой. Только доволочишь ты меня до первой топи, не дальше.

Савельев вздохнул и сказал:

— Ладно, оставайся. Тропа будет открыта. Передумаешь, выйдешь к людям.

Князь обошел логово разбойников, в последний раз оглядел его. Горбун подхватил связанную Автодью и понес на плече легко, как перо.

Они вышли на дорогу, когда появилось солнце, лучи которого пробили поредевшие тучи. Светило стаяло в зените.

«Как же быстро время летит! Я вроде бы только что голову ломал над тем, как бороться с шайкой, а уж все позади», — подумал Дмитрий.

Горбун бросил Авдотью в телегу с золотом.

К Савельеву подошли Опарь и Осин.

— Князь, твой замысел удался полностью, — сказал Егор.

— Вот теперь радости во дворце будет! — воскликнул Опарь. — Только князь Микулинский очень удивится.

Савельев взял суму с иконой, забросил ее на плечо и дал команду в обход села Дубино идти в Тверь, к Васильевским воротам.

Опарь тоже выслал вперед гонца.

Поэтому встречать объединенную дружину вышла едва ли не вся Тверь. Началось с посада, жители которого приветствовали славных ратников, грозили бабам, женам, сестрам, детишкам разбойников. Но никто не кинул в них ни камня, ни горсти земли. Ратники плотно обступили баб и детей.

За рвом у моста стоял князь Микулинский. Позади него держалась небольшая свита.

Савельев окликнул Опаря, и тот подъехал к нему.

— Ты послал гонца в город, Петр Данилович?

— Я, князь. Не сдержался, хотел поделиться великой радостью.

— А разве я разрешил тебе делать это?

— Но, Дмитрий Владимирович, что в том плохого?

— А то, воевода, что нам надо было тихо войти в Тверь. Зачем этот шум?

— Думаешь, найдутся смельчаки, готовые еще раз посягнуть на клад?

— Здесь, в городе и округе, таких точно не будет, а вот дальше — не знаю. Богатство слишком уж велико. Ради него лихие люди пойдут на все. Но ладно, что сделано, то сделано.

Князь Микулинский с распростертыми объятиями подошел к Савельеву.

Тот соскочил с коня, но обниматься не стал.

— Это лишнее, Дмитрий Иванович, — сказал он. — Тебе уже доложили, что золото и икона у нас, весь клад взяли. Прикажи Опарю доставить его в безопасное место и выставить усиленную охрану, в которую, кроме его ратников, войдут и мои люди.

— Конечно, Дмитрий Владимирович! Я сделаю все, что надо. Но ты меня удивил! Это же надо было такую игру затеять! Сам будто в Новгород поехал, а собрал войско тут, у меня под носом, выманил лиходеев из топей и перебил. Но ты имел полное право на это.

— Это ладно. Что-нибудь о новых следователях известно?

— Да, вечером они должны быть здесь. Главным у них князь Земнов-Орехин Борис Александрович, с ним пять бояр да дружина числом в сотню. Воевода Дмитрий Глебов. Они с утра вышли из Каменки и сейчас уже где-то на половине пути. Я недавно послал людей навстречу им.

— После того как получил сообщение о том, что нам удалось вернуть вторую часть клада с иконой и побить шайку?

— Признаюсь, Дмитрий Владимирович, да.

— Понятно. Мы, как видишь, привели с собой семьи разбойников.

— Вижу. Я им устрою веселую жизнь. Они узнают, как идти против власти.

— Их вины ни в чем нет.

— Как это нет, Дмитрий Владимирович? Это же жены и дети кровавых лиходеев.

— И что? Это вина?

— Беглые холопы.

— Коли смогли убежать так, что их не поймали, то уже и не холопы. Разве нет?

— А что же мне с ними делать?

— Я смотрю, тут настоятельница монастыря.

— Да, матушка Ольга.

— Попроси ее, чтобы забрала к себе баб и детей, пока жители не устроили самосуд, за который тебе придется отвечать головой, князь. Да помощь в монастыре оказать надо. Хворых много, есть и дети.

— Я решу этот вопрос.

— Еще вот что. В стане разбойников осталась старуха. У леса пасутся кони, домашний скот. Старуху надо силой доставить в монастырь, коней и скот перегнать туда же. Для этого используй ратников. После чего вели им сжечь все на острове, щиты разобрать. Троп к этому разбойничьему логову не должно остаться.

— Добро, Дмитрий Владимирович, сделаю.

— И немедленно, князь, до приезда следователей.

— Прямо сейчас займусь этим.

— А покуда повели народу разойтись.

— Да, князь.

Дмитрий вошел к себе и с немалым удивлением увидел в комнате гонца князя Крылова.

— Петр, ты? Откуда и зачем? Как ты прошел во дворец, что Микулинский не узнал об этом? Или ему известно о твоем прибытии?

— Приветствую тебя, славный воевода, князь Дмитрий Владимирович Савельев! — с улыбкой проговорил гонец.

— И тебе долгих лет! Ты на вопросы-то мои ответь.

— Отвечаю по порядку. Откуда я? Вестимо, из Москвы, от князя Крылова Юрия Петровича. Зачем? Дабы передать тебе наказ государя. Как прошел во дворец? При таком столпотворении сделать это было нисколько не сложно. Знает ли тверской тысяцкий о моем прибытии? Нет. И не должен знать, покуда ты не исполнишь наказ государя.

— В чем наказ?

— Государь был уверен, что особой дружине удастся выполнить задание. А когда Юрий Петрович Крылов передал ему твою просьбу заменить людей Осина, он понял, что работа по кладу близится к успешному завершению. Посему и послал меня к тебе. А передать велел следующее. Коли сокровища, а главное — икона у тебя или в кремле, то тебе не надо дожидаться приезда царских следователей. Ты должен забрать разбойника Меченого, боярина Воронова, клад и икону, потом вместе с десятком Осипова покинуть Тверь. Сделать это следует скрытно. Князю Микулинскому, коли у него возникнут вопросы, ответить одно: таково повеление государя. Более никаких речей не вести, а самому тысяцкому наказать держать в тайне ваш уход.

— А скажи, Петр, с чем связана эта спешка?

— С тем, князь, чтобы обеспечить безопасность сокровищ и иконы. Государь полагает, что найдутся и другие злодеи, желающие овладеть золотом и иконой. Это может быть не шайка местных разбойников, а куда более серьезная сила.

— У Ивана Васильевича есть данные о том, что кто-то готовит еще одно похищение клада?

— Нет. Но государь привык просчитывать все до мелочей. Разве он не прав, поступая так?

Савельев погладил бороду и ответил:

— Конечно, таких негодяев может найтись много. Тем более что теперь, после похищения клада шайкой Меченого, о нем знают все встречные и поперечные не только в Твери, но и на Москве. Петр, государь, конечно же, прав.

— Тогда думай быстро, как устроить тайный выход дружины с ценным грузом.

— Это я сделаю. Икона со мной. Забрать короба, вытащить из темницы Меченого и Воронова — дело недолгое. Выйти сейчас, когда князь Микулинский ожидает прибытия следователей, тоже будет несложно. Если что, я успею его предупредить, наказать, чтобы лишнего не говорил, но вот как нам идти? Слишком уж многим людям было известно, каким путем пойдет дружина Ивана Кузнеца. Ты знаешь, чем это закончилось.

Емельянов поднялся и сказал:

— Государь подумал и об этом. — Он достал из-за пазухи свиток, протянул Савельеву. — Здесь, князь, начертан путь, по которому следует идти тебе и Егору Осину.

Савельев развернул свиток, посмотрел на ломаную линию, проведенную по чертежу, и спросил:

— Государь предлагает нам идти так?

Емельянов ответил:

— Он не предлагает, Дмитрий Владимирович. Это приказ. Идти только так!

— Значит, этот путь определил сам Иван Васильевич? Ого, через Старицу, удельное владение князя Владимира Андреевича, двоюродного брата нашего государя!

— Только так, Дмитрий Владимирович. Далее на Волоколамск, но не заходя в город. Вы обойдете его через большое село Глебово и двинетесь на Москву.

— Почему нам велено обойти Волоколамск?

Гонец пожал плечами.

— О том не ведаю. Наверное, на то есть свои причины.

— Остановки в Старице, у Жуковки и у села Старое, которое в дневном переходе от Москвы. Крюк получается немалый, более пятидесяти верст. Спокойная стоянка только в Старице, на подворье удельного князя. Остальные в поле и в бору. А это не постоялые дворы. Придется еду с собой брать. Что по срокам?

— Погоди, Дмитрий Владимирович, еще не все насчет пути.

— Говори, Петр.

— В десяти верстах от Москвы дружина Осина должна пойти прямо, а ты двинешься к Воробьево, где встретишься с Иваном Васильевичем. Там произойдет передача клада, главаря шайки, продажного боярина Воронова, а главное — бесценной иконы. На чертеже это не отмечено. Мне велено было на словах передать.

— Понятно.

— Но Осин до времени не должен знать, что вам предстоит разойтись у Москвы. А теперь по срокам. Нынче шестнадцатое августа. У Воробьево тебе следует быть до наступления темноты двадцатого числа. Там тебя будет ожидать сам государь всея Руси.

— Для клада, пленных и припасов придется купить на посаде две лошади и пару телег. Те, что есть, брать не следует. Выход с ними из кремля будет слишком заметен. А вот их приобрести скрытно не получится.

Гонец улыбнулся и сказал:

— Об этом велено было позаботиться мне.

— И что?..

— Пошли пару ратников на торговый посад, к купцу Евдокиму Стренину. Лошади и телеги у него во дворе стоят. Стренин не ведает, для чего они. Воинам следует одеться попроще и сказать купцу, что они от Петра Емельянова, рязанского торговца.

Савельев рассмеялся и спросил:

— И давно ты стал рязанским торговцем?

— Нынче с утра и уже перестал им быть. Но тебе…

— Петр, я знаю, что мне делать.

— Понял, князь, молчу.

— А ты останешься здесь до приезда следователей?

— Нет. С вами пойду. Но для этого мне надо так же скрытно уйти из города. Посему, покуда народ не разошелся, двину сейчас и буду ждать вас у Гиблой рощи. Ее, как ни крути, не объехать.

— Хорошо, будь со стороны, ближней к Черному лесу.

— Уразумел.

— Добро. Если у тебя все, то иди.

Гонец князя Крылова покинул палату Савельева.

Дмитрий же князь прошел до Осина, смотревшего, как обустраиваются на отдых его ратники:

— Егор! — позвал Савельев.

Тот повернулся.

— Да, князь?

— Подойди.

Осин подошел. Савельев довел до него повеление государя.

Как ни странно, тот не удивился этому, сказал лишь:

— Разумный шаг.

— Тебя ничего не смущает?

— Нет. Государь полностью прав. Он сам определил нам путь, заботился о нашей безопасности и, конечно же, о сохранности клада. Это очень разумно.

— Ладно. Твои люди пусть отдыхают, но по первой команде сбор. Отправь двоих ратников в обычной одежде на торговый посад. Пусть твои люди найдут купца Евдокима Стренина, скажут ему, что они от рязанского купца Петра Емельянова, и заберут у него пару лошадей с телегами и съестными припасами. Остальным надо будет выйти к месту нашей схватки с шайкой Меченого. Через разные ворота, по два-три всадника. Я так же скрытно постараюсь увести из города свой отряд. Встретимся на дороге между Черным лесом и Гиблой рощей и начнем ночной переход до Старицы. Там отдых.

Осин кивнул и сказал:

— Понял. Приказ на выход я получу лично от тебя?

— Его может передать тебе любой из моих ратников.

— Добро.

Савельев направился к пленным. В коридоре он встретился с князем Микулинским. Тот выглядел озабоченно и в то же время по-деловому.

— Что-то новое, Дмитрий Иванович? — спросил Савельев.

— Только что прибыл гонец от князя Земнова-Орехина. Государевы следователи и охранная дружина находятся в двадцати верстах от города.

— Это значит, что где-то после вечерней службы они подойдут к городу.

— Да, так.

— Готовишься?

— А как же иначе, Дмитрий Владимирович?

— Мне нужен доступ к сокровищам, а так же к Воронову и Меченому.

— Зачем, князь?

— Не могу сказать. Напоминаю о царской грамоте и моих особых полномочиях, прописанных в ней.

Князь Микулинский тяжело вздохнул, полез в карман, достал ключ и сказал:

— Это от подвального замка, где находятся сокровища, а икона и так у тебя. Охране я повелю исполнять все твои приказы. Но…

— Что? — спросил Савельев и взглянул на него.

— Скажи, князь, что ты задумал.

— Об этом ты, Дмитрий Иванович, узнаешь. Но все, что бы я ни делал, следует держать в тайне. Таково высочайшее повеление государя.

— Даже от высоких гостей?

— Главному среди них говори. Более никому.

— Опять загадки.

— И еще, Дмитрий Иванович, стража, оберегающая сокровища и преступников, должна оставаться на постах до твоего особого распоряжения. Тебе придется отдать его по прибытии следователей, никак не раньше. А насчет загадок скажу, что вся наша жизнь — сплошная тайна.

— Тут ты прав, Дмитрий Владимирович. Я подчиняюсь.

— А иначе предстал бы перед суровым судом государя. Но я не хочу пугать тебя. Ты достоин высочайшей милости. Твоя заслуга в возвращении сокровищ и иконы, в успешных поисках зачинщиков похищения, убийства ратников царской дружины, неоценима. Я так и доложу царю.

— Да, Дмитрий Владимирович, ты уж отметь меня.

— Но при условии, что мой приказ будет исполнен должным образом.

— За это не беспокойся.

Начало смеркаться, когда к темнице подошла лошадь с телегой и возницей, ратником дружины Осина. Возле заднего входа во дворец встала вторая повозка. Исполняя приказ тысяцкого, стража пропустила ратников. Им потребовались считаные минуты на то, чтобы погрузить в телеги короба и связанных пленников, накрыть их рогожей.

Темнело быстро. Обе дружины по два-три человека вышли в посады, из них, минуя село Дубино, двинулись к Черному лесу и Гиблой роще. Они встретились на месте сражения с разбойниками и направились к дороге, ведущей на Старицу.

Через полчаса после этого в Тверь въехали царские следователи во главе с князем Земновым-Орехиным.

Уж что там было далее, то нам неведомо.

Сводный отряд под общим командованием князя Дмитрия Владимировича Савельева прошел путь в триста семьдесят верст и благополучно добрался до небольшой деревушки Самга, расположенной в десяти верстах от Москвы. Невдалеке от селения воевода приказал всем остановиться.

Дмитрий подозвал к себе Осина и сказал:

— Все, Егор Михайлович. На этом наше совместное путешествие закончилось. Теперь твоей дружине надо идти прямо через деревню.

— А вы? — спросил Осин.

— А у нас другой путь. Не взыщи, Егор, на то воля государя. Большое тебе спасибо за все. Думаю, на Москве встретимся, вдоволь попьем хлебного вина.

— Ничего, Дмитрий Владимирович, не понимаю, но мне того и не надо. Повинуюсь. А насчет встречи да вина, так мое подворье недалеко от твоего. Людей спросишь, они подскажут. Отчего не погулять после работы?

— Давай, Егор, веди дружину дальше.

Дружина Осина ушла в деревню. Дмитрий же повел своих ратников на то место, которое было им уже знакомо.

На холмы недалеко от Воробьево дружина вышла, когда солнце приближалось к закату, строго в установленный срок.

Горбун, шедший в передовом дозоре, обернулся и крикнул:

— Князь, впереди царь и Крылов, за ними стража. Они уже ждут нас.

Савельев посмотрел вперед. Да, так оно и было.

Завидев дружину, от стражи отделились два всадника. Впереди держался государь всея Руси Иван Васильевич Грозный.

Ратники особой дружины спешились, встали в строй, держа коней за уздцы. Савельев передал своего скакуна Бессонову-старшему, пошел вперед.

Государь подъехал к дружине и соскочил с коня. За ним спешился и Крылов.

Савельев доложил:

— Государь, твое задание выполнено. Ордынский клад и икона, похищенная с Афона, найдены, отняты у разбойников и доставлены сюда. Шайка истреблена, захвачен ее главарь Меченый, он же Козьма Пурьяк. Взят и тверской боярин Всеволод Михайлович Воронов. Именно он и московский боярин Толгаров задумали это преступление.

— Где икона? — спросил царь.

Савельев снял с плеча суму, достал из нее икону, протянул государю.

Тот встал на колени, поцеловал икону, истово перекрестился, поднялся и обнял Савельева.

— Благодарствую, князь. Ты сделал великое дело.

— Я, государь, всего лишь исполнял твой приказ.

— Да, но исполнить его мог только ты и твои ратники.

Царь прошел вдоль строя и обнял каждого ратника. Те сильно засмущались. Горбун даже начал икать. Никто не ожидал подобного.

Иван Грозный повернулся к Крылову и проговорил:

— Князь, всем ратникам выдать по десять рублей. Сокровища определить в казну. — Иван Васильевич даже не посмотрел на содержимое коробов, показал, что икона для него была куда важнее. — С преступниками будет отдельный разговор. Тебя, князь, я награжу особо в кремле, куда ты должен прибыть, хорошо отдохнув. Да и всем твоим ратникам покой не помешает. Покуда две недели, дальше видно будет.

Крылов подозвал стражников, те забрали короба с сокровищами. Царь еще раз сердечно поблагодарил ратников, вскочил в седло и пошел прямой дорогой на Москву. Князь Крылов и стража следовали за ним.

Ратники особой дружины расслабились. Надежа Дрога ударил по спине Горбуна, не перестающего икать, и заявил:

— Да что же это за напасть-то такая с тобой?

— Вина бы выпить, — проговорил Горбун. — Тогда пройдет.

Ратники рассмеялись.

Заботливый Бессонов подал товарищу небольшой бурдюк.

— Держи вот, лечись, а то надоела уже твоя икота.

— Я что, разве виноватый? Как царя увидел, вроде и не в первый раз уже, а все одно дыхание перебило. — Он взял у Бессонова бурдюк, сделал несколько глотков, которыми умудрился опустошить емкость, звонко крякнул, вытер усы и бороду. — Ну вот, теперь совсем другое дело.

Ратники рассмеялись громче.

Савельев же приказал:

— По домам, друзья! Уходим по двое-трое. Как обычно. Послезавтра приглашаю всех к себе на подворье. С меня добрый обед.

— Это дело! — сказал Горбун и улыбнулся.

Ему стало совсем хорошо.

— Ну а сейчас, Горбун, Дрога, Балаш, пошли!

Как стемнело, на холмах не осталось никого.

Особая дружина достойно выполнила и второе задание царя. Теперь ратникам можно было и отдохнуть перед тем, как выйти на следующую схватку с ярыми врагами государя всея Руси.




Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • X