Ольга Аро - Наследство для ведьмы [СИ]

Наследство для ведьмы [СИ] 119K, 23 с.   (скачать) - Ольга Аро

Ольга Аро
НАСЛЕДСТВО ДЛЯ ВЕДЬМЫ

Старое Вреласское кладбище насчитывало без малого тысячу могил, самым ранним из которых было около трехсот лет.

Окидываю взглядом полуразрушенные могилы, камни настолько старые, что выбитые в граните слова почти стерлись, затерялись под вездесущим ковром наступающего мха. Провалы в земле кажутся норами, скалясь отбитыми надгробными плитами. Ступаю вперед, по поросшей травой и мхом узкой тропинке, стараясь не задеть новой футболкой торчащую ржавую ограду.

Кругом деревья, огромные и древние, корнями взрыхляющие землю — они приподнимают гранит, ломая его. Наверняка, даже в городском парке не бывает таких толстых стволов и ветвистых крон, заслоняющих собой небо.

Петляю по кладбищу, а глаз не оторвать от имен, выбитых на замшелых камнях. Читаю их как номера автомобилей — не заставить себя отвести взгляд.

Над головой раздается птичий крик — точно тонкий женский голос, полный страдания. Поеживаюсь, коря себя за подобные сравнения. Впрочем, кладбище располагает к стенаниям души.

И все же я чувствую себя удивительно спокойно. Яркое летнее солнце бликами лучится сквозь листву. Кругом тень, дарящая прохладу.

Сумка, перекинутая через плечо, ремнем врезается в грудь. В ней тяжелая бутылка с водой, и я жалею, что не оставила вещи в машине.

Оглядываюсь, понимая, что заблудилась. Не была здесь почти десять лет и только теперь понимаю, что детские воспоминания обманули меня — найти старый семейный участок непросто.

Кругом одинаково покосившиеся заросшие травой могилы. Знаю, что я рядом, всматриваюсь, пытаясь различить свежую насыпь земли.

Бабушка умерла почти две недели назад.

Мать, узнав о ее смерти, и слезинки не проронила.

Ее безразличие к смерти родного человека покусывает меня где-то под ребрами, царапает коготками, возвращая к давним воспоминаниям.

Я помнила, как ребенком меня отправляли к бабушке на лето — год за годом, неизменно, пока мне не исполнилось двенадцать. Не знаю, что произошло между матерью и бабушкой, не знаю причин их размолвки и давно не ищу их, но в памяти часто всплывают громкие, полные эмоций восклицания, доносящиеся из гостиной.

Как бабочка, летящая на яркий свет, я выхожу из своей комнаты на втором этаже, ступая на лестницу.

Не могу видеть родителей, но слышу их, и сердце начинает часто колотиться в груди.

Прижавшись к деревянным балясинам, сажусь на ступени, цепляясь пальцами за край своего платья. Кусаю губы, чувствуя, что случилось что-то нехорошее, и, как любой ребенок в моем возрасте, злюсь от того, что родители ругаются, но не смею в этом признаться даже глубоко внутри.

Говорю себе, что меня не волнуют их ссоры, но мокрые ладони, которые я беспрестанно вытираю о цветастый подол, выдают мою тревогу.

Из череды невнятных слов улавливаю не имеющие смысла обрывки.

— Нечего ей там делать. Я просила ее, нo она стоит на своем! Твердит и твердит! Нет, хватит! Я пыталась по-хорошему, но мою дочь это не коснется! — голос матери дрожит от переполняющих ее эмоций.

— Да она обыкновенная выжившая из ума старуха. Сколько ей уже лет, сама подумай! — говорит отец так, словно объясняет простейшие истины.

— Она поумнее тебя будет, — насмешливо отзывается мать, — уж поверь. Поэтому Αйно я к ней больше не отправлю!

— Ты веришь в эти россказни? Да прекрати, — голос отца усталый, на пару тонов ниже, чем у матери. — Она просто запугала тебя, когда ты была ребенком. Хватит преувеличивать, это же детские сказки…

— Откуда ты знаешь, сказки это или нет? — неожиданно тихо произносит мать. — Ты никогда не верил мне. Но ты и близко не представляешь, кто она такая.

Вздрагиваю, потому что голос матери звучит непривычно холодно. Отец не отвечает, и я воочию вижу, как он разглядывает лицо жены, побледневшее, с запавшими глазами.

Чувствую себя так, словно смотрю на то, что не предназначено для меня, будто подглядываю в замочную скважину родительской спальни.

Знаю, что последует дальше.

Отец начнет возражать, повысит голос, а мать будет долго молчать, а потом заплачет и уйдет в ванную.

Поднимаюсь на ноги, и, стараясь не шуметь, исчезаю наверху, скрываясь в своей комнате.

В то лето родители оплатили мне спортивный лагерь, хотя я никогда не отличалась особой выносливостью и любовью к командным соревнованиям.

Я пыталась возражать, задавать вопросы, но всегда встречала пустые ответы, не несущие и доли правды.

— Бабушка занята и плохо себя чувствует. Ей не до тебя, — говорила мать, сдвинув брови. — Да и хватит тебе сидеть в деревне изгоем. Поедешь в лагерь, обзаведешься друзьями.

Друзьями обзаводиться не было никакого желания. С людьми я сходилась тяжело, предпочитая им общество книг или компьютерных игр.

Со временем я поняла, что произошедшее между бабушкой и матерью было куда серьезнее простого скандала. Мать прервала все контакты, и имя бабушки стало непроизносимым в нашей семье.

Пару раз я пыталась расспросить родителей о случившемся, но они всячески избегали разговора.

Я смирилась, хотя скучала по бабушке и ее просторному двухэтажному дому. Я часто вспоминала покрытую щебенкой подъездную дорожку, задний двор, на котором скрывался от посторонних глаз яблоневый сад и разросшиеся кусты крыжовника. Острые иглы куста царапали руки, оставляя тонкие красные полосы, но прятавшаяся за зелеными листами награда стоила того.

Вкус лопающихся на языке кисло-сладких ягод я помнила до сих пор.

Теперь этот дом принадлежал мне.

Данность, которую я никак не могла принять и осознать в полной мере.

Когда мать позвонила и сухим, лишенным эмоций голосом сказала, что бабушка умерла, я сидела в своей маленькой съемной квартирке неподалеку от университета, пытаясь заставить себя начать курсовую работу.

Я слушала мамин голос в трубке, не отрываясь смотря на мерцающий курсор текстового редактора.

Нотариус, который вел дела бабушки, сообщил, что свой дом она переписала на меня. Мать отнеслась к этому факту с долей презрения, обрывисто посетовав на то, что никакого толка от старой рухляди не будет и нужно поскорее избавиться от нее.

Голос матери дрожал от раздражения, а я недоумевала, почему она злится, а не плачет.

Ехать в бабушкин городок было необязательно — для вступления в права наследования должно было пройти полгода.

И все же я здесь.

Во Вреласе, богом забытом провинциальном то ли поселке, то ли городке, насчитывающем всего несколько тысяч жителей и гордящемся своей единственной церковью.

В однокупольной небольшой церквушке с одинаковым размахом проводили свадьбы и похороны. Разницы почти не было заметно.

Слова мамы. Вспоминаю их и тускло улыбаюсь.

На похоронах бабушки я не была, узнав о них слишком поздно. Не стала выговаривать матери, собрала вещи, села в старую, едва тащившую свой зад машину, и приехала сюда.

Не знаю, что вело меня. Возможно, я просто чувствовала, что должна отдать дань уважения женщине, которая каждое лето баловала меня свежей выпечкой и вытирала мой сопливый нос.

Все необходимые мероприятия организовала Вреласская похоронная контора — матери оставалось только оплатить немалый счет. Заехав по пути на кладбище в ритуальное бюро, я узнала, что бабушку похоронили согласно ее воле на семейном участке, рядом с давно почившим дедом.

Я здесь, и, судя по всему, заблудившаяся и понапрасну теряющая время.

Вижу впереди развилку, кажущуюся смутно знакомой. Ускоряю шаг, сворачиваю налево, петляя между рядами могил. Новых захоронений встречается немного — Врелас хоть и небольшой городок, но кладбищ у него два.

Новое, разрастающееся за рекой, было современным и ухоженным, не чета этому.

Тяжело вздыхаю, замирая на месте.

Стоит развернуться и вернуться к машине, а потом, собравшись с мыслями, позвонить матери. Наверняка, она помнит дорогу к могиле дедушки.

Мысль окатила неприятной горечью. Узнав, что я здесь, мать не обрадуется. Представляя ее гневный голос, ощущаю, как напрягаются плечи.

Самым разумным было вернуться в похоронное бюро и попросить у них помочь найти бабушкину могилу.

Стыдно почти по — детски.

Хороши же родственнички — и на похороны никто не приехал и даже найти семейный участок не в состоянии.

Сжимаю губы, вдруг ощущая жажду. Достаю из сумки пластиковую бутылку, отвинчиваю крышку и с наслаждением прикладываюсь, ощущая, как льется по горлу благодатная влага.

А ведь недавно сожалела, что потащила с собой воду.

— Вы не заблудились? — спокойный голос звучит совсем рядом, за спиной.

Поспешно оборачиваюсь, встречаясь взглядом с замершим позади мужчиной. Стоит, чуть склонив голову к плечу, со сдержанным интересом разглядывая меня.

Примерно одного со мной роста, подтянутый и крепкий. Выглядит старше, кажется, ему лет двадцать семь, может, чуть больше.

Зеленые глаза смотрят с прищуром, ни тени улыбки на точно бескровных губах. Немного вьющиеся черные, словно вороново крыло, волосы падают на высокий лоб.

Бледен почти ненормально, точно сам из могилы вышел.

Одет странно, и я не понимаю, что меня смущает. Обыкновенная серая футболка и синие джинсы. Разглядываю его в ответ слишком долго, немилосердно затягивая возникшую паузу.

Не представляю, как не заметила его приближения. Вокруг — почти мертвенная тишина, лишь ветер играет в кронах деревьев.

Улыбаюсь собственным мыслям. Неужели я ожидала, что на кладбище должно быть иначе?

— Заблудилась, если честно, — опускаю бутыль, спешно завинчивая крышку. — Я не местная. Последний раз была здесь очень давно.

— Понимаю, — отвечает незнакомец ровным голосом, — может быть, я могу чем-нибудь помочь?

Очень странный. Смотрит оценивающе, открыто разглядывает — а глаза у него ярко-зеленые, неестественные, как два блестящих самоцвета. Притягивает и отталкивает одновременно.

Линзы, наверное.

— Не думаю, — пожимаю плечами, теряясь под не отпускающим меня взглядом. — Вряд ли вы знаете, где недавно хоронили мою бабушку.

Смущенно улыбаюсь, не встречая ответной улыбки.

И снова пауза. Хмурюсь, ощущая сковавшую меня неловкость.

— Забыла представиться, Αйно, — протягиваю раскрытую ладонь и замолкаю. Молчит и смотрит на меня, не давая руку. Медленно кивает, не называя своего имени.

Внутренне сжимаюсь, ощущая сухость во рту. Неужели он из тех, кто сторонится рукопожатий с женщинами?

Неловко и неприятно.

Опускаю руку, вытираю ладонь о джинсы, пальцы онемевшие, едва гнутся. Хватаюсь за ремень сумки и сразу чувствую себя лучше.

Схожусь с людьми, я, возможно, непросто, но правила приличия давно усвоила. А вот незнакомец, видимо, о них ничего не слышал.

— Возможно, я знаю, где хоронили вашу бабушку, — говорит мужчина, и взгляд его становится почти невыносимым. — На этом кладбище похороны редкость. Я провожу вас.

Напоминает мне эхо, бездушное и бессмысленно повторяющее чужие слова. Никак не могу избавиться от неприятного чувства, распускающегося внутри подобно колючему цветку.

Уйти бы от него, не оглядываясь.

Мужчина огибает меня, чуть не задев плечом, и молча идет по тропе. Изумленно оборачиваюсь, смотря ему в след. И тут же молнией пронзает понимание — он не надел обувь. Шагает босиком, ступая по поросшей мхом тропе.

Занимательно.

Мучаюсь сомнениями, но тут же ругаю себя — незнакомец явно не похож на маньяка, которому вздумалось убить меня посреди бела дня на городском кладбище.

Да, он странный и ненормально-бледный, будто солнца никогда не видел. И глаза у него слишком зеленые.

Во всем он какой — то… слишком.

Его пристальный взгляд и нежелание пожать руку неприятно удивили — но что хотеть от провинциала?

Не даю глупым и несуразным мыслям пустить корни.

Направляюсь за мужчиной, попутно запихивая початую бутыль с водой в сумку.

Тропа узкая, иду следом, разглядывая плечи и затылок незнакомца. Цепляюсь сумкой за покосившуюся ограду и тут же расстроенно шиплю — глубокая царапина рассекает коричневую ткань.

— Блин, — раздосадовано выдыхаю, рассматривая испорченную сумку. И царапина-то широкая, топорщится нитками.

— Пришли, — говорит мой провожатый, и я с удивлением вскидываю голову.

Пришли? Уже?

Действительно. Пришли.

Мужчина остановился. Лицо его кажется бесстрастным, глаза смотрят прямо, будто и не моргают.

Еще немного, и у меня от него мурашки по спине побегут.

Нахмуриваюсь, проследив за взглядом незнакомца.

Смутно знакомая низкая ограда — она ровная и покрашена в черный явно совсем недавно. Поднимаю глаза и вижу широкий могильный камень дедушки. А рядом — свежая насыпь черной земли.

В горле сухими ветвями оплетает, внутри как веревка натягивается. Выдыхаю, делаю шаг и подхожу ближе.

— Моя бабушка, — говорю зачем — то, — мы не виделись много лет. Так уж получилось.

Слышу виноватые нотки в тихом голосе и кусаю губы.

Смотрю на могилу, взглядом ощупываю блестящий глянцем могильный камень. Имя. Дата. Ни единого лишнего слова — мать не удосужилась заказать эпитафию.

— Вы внучка? — незнакомец медленно поворачивается и смотрит на меня. Взгляд у него неприятный, скользит по мне змеиным холодом.

— Да. Приехала вот уладить дела с наследством, — привираю, не желая вдаваться в подробности. Хочу, что бы мужчина оставил меня. Хочу так сильно, что ладони зудят. — Нужно посмотреть на дом, оценить, так сказать.

Натянуто улыбаюсь, а сама краем глаза наблюдаю за мужчиной, гадая, почему он не уходит.

— Вы собираетесь продавать его? — произносит равнодушно, и мне совсем не нравится его интерес.

Раздражение тихо просыпается, разворачивается кольцами, как красный змей.

— Да, наверное. Не жить же мне в этой глуши, — усмехаюсь, поворачиваюсь к проводнику и смотрю в его ярко-зеленые глаза.

Называю Врелас глушью сознательно, желаю задеть его, сделать что угодно, лишь бы он ушел.

Не моргает, не опуская взгляда. Смотрит ровно, пристально, рождая в глубине грудной клетки почти что тревогу.

Нет, он совершенно точно ненормальный. Нормальный человек не стал бы вести себя так бесцеремонно.

— Благодарю вас, что проводили. Вы очень помогли мне, — нетерпеливо вздыхаю, всем видом показываю, что хочу, наконец, остаться один.

Молчит долго, смотрит, не отрываясь, будто желая увидеть что — то в моем лице.

И все же злосчастные мурашки скатываются по плечам. Ежусь, как от холода, и опускаю глаза.

— Может быть, дом не хочет, чтобы вы его продавали, — произносит мужчина, и я невольно вскидываю голову, вновь смотря в его мерцающие зелеными самоцветами глаза.

— Что? — растерянно произношу, борясь с охватившим меня раздражением. Злюсь, пальцы с силой сжимают ремешок сумки.

— Вы ничего не принесли на могилу, — незнакомец медленно отворачивается и наклоняется, срывая простой желтый цветок, росший у самой ограды. — Она любила обыкновенные цветы.

Задерживаю дыхание, когда он тянется вперед, опуская цветок на свежую рыхлую землю. Хочу сказать что — то, но в легких будто ком встал. Сипло выдыхаю, наблюдая, как незнакомец разворачивается и покидает меня, в молчаливом размеренном спокойствии двигаясь по тропе. Провожаю его взглядом до самого поворота, пока стройная фигура не исчезает в тени склонившихся деревьев.

* * *

По днищу машины застучали камни, хлестнули по боковым окнам ветви почти завалившихся на подъездную дорожку деревьев.

Едва не проехала мимо, чуть не пропустив уходящую в лес прогалину; свернула по наитию, почти не узнавая старых мест.

— Прекрасно, — недовольно бормочу, останавливая машину у самого дома. Поворачиваю ключ зажигания: старый мотор, дернувшись, троит и замолкает.

Не спешу выходить из машины, чувствуя грохочущее в груди сердце. Волнительно и почти больно.

Наваливаюсь грудью на руль и долго рассматриваю бабушкин дом сквозь лобовое стекло автомобиля.

Не такой высокий, каким я его помнила. Темный, покрытый полувыцветшей краской, с окнами, закрытыми деревянными ставнями. Темно-бордовая крыша вся поросла мхом, водосточные желоба грязные, даже снизу видно, что засыпаны прошлогодними листьями.

Медленно выдыхаю, открываю дверь машины и выхожу, оставив сумку на пассажирском сидении. Под подошвами кроссовок хрустят мелкие камни щебенки, пока я иду к покосившемуся крыльцу.

У меня нет ключа, но я знаю, что бабушка всегда оставляла запасной под ступенями, спрятав его в металлической банке из-под консервов. Наклоняюсь, запускаю руку под крыльцо и, не особо надеясь на успех, силюсь нащупать хоть что — то, похожее на круглую банку.

Трава, занозистые доски, земля — мельком думаю, что оставила салфетки в машине.

Кончики пальцев касаются чего-то мягкого и теплого. Вздрагиваю, моментально отдергивая руку. Чертыхаюсь, слушая, как в ушах стучит мигом зачастившее сердце.

И тут же с протяжным мявом из-под ступеней выскальзывает черный кот. Бесшумно прыгает на крыльцо, худой и лоснящийся гладкой шерстью. Задирает голову и требовательно мяучит, обвивая мою ногу длинным хвостом.

Нервно посмеиваюсь, выпрямляясь. Испугалась дворового кота, ну не смешно ли?

Рассматриваю своего гостя, кружащего у ног. Обыкновенный беспородный кот, черный, без единого светлого пятнышка. Сероватый нос, треугольные уши и пронзительно-зеленые круглые глаза. Кот ловит мой взгляд и громко мяучит.

Голодный, сразу видно.

Интересно, чей он?

И тут же вспоминаю. Как искрой в темноте проносится перед глазами образ бабушкиного питомца. Οна, сколько себя помню, держала черного кота, который гулял по саду, таскал на порог дома мелких мышек-полевок, а вечером засыпал на подушке, кинутой на подоконнике.

Я относилась к нему настороженно, однажды получив болезненную царапину на щеке. Бабушка кота наругала, отшлепала свернутой газетой, но я предпочла больше не связываться с полудиким животным.

Конечно, тот кот, наверняка, давно умер. Неужели она завела еще одного?

Словно прочитав мои мысли, котяра вновь протяжно и почти жалобно мяукнул.

Замечательно. Лучше и не придумаешь. Нотариус не удосужился сообщить или не знал, что у бабушки остался бесхозным домашний любимец.

— Бедный, — жалостливо говорю и наклоняюсь, протягивая ладонь, чтобы погладить лоснящуюся спинку.

Кот тут же шипит и бьет меня лапой по руке.

Острая боль пронзает ладонь. Кот уворачивается, скользит между ног, задевая хвостом джинсы, и ныряет в траву, моментально исчезая с моих глаз.

— Обалдеть, — произношу растерянно, рассматривая кровоточащую царапину. Капельки крови собираются бусинками, поспешно слизываю их, ощущая медный привкус на языке.

Долбаный кот.

Ключ все-таки нашелся. Проржавевшая почти до дыр банка одним боком ушла в землю, но ключ по-прежнему был внутри.

На какой — то миг я подумала, что замок сломан, раз за разом проворачивая ключ, но наконец дверь открылась, проливая на меня темноту. Яркий дневной свет проник в темный дом, светлым пятном размазываясь на дощатом полу.

Перешагиваю порог, оказываясь в пахнущей затхлым прихожей. Впереди, чуть правее, вижу неясные в падающем солнечном свете силуэты, тянусь ладонью к выключателю на стене, щелкаю, но свет не загорается. Не сразу соображаю найти щиток и поднять автоматические выключатели. Распределительный щиток находится тут же, у самого входа, открываю крышку и поднимаю вверх главный рубильник.

Свет разливается в прихожей, рассеивая мрак.

Замираю, потому что становится трудно дышать. Ничто не изменилось с тех пор, как я была здесь последний раз почти десять лет назад.

Вешалка с несколькими старыми пальто и шляпами на верхней полке стоит справа по стене. Подставка для обуви притулилась слева; две пары сношенных женских туфель выглядывают сбитыми носами.

Ступаю по серой ковровой дорожке, проходя вглубь дома. Оглядываюсь, отмечая каждую деталь, каждый возникающей в моей памяти штрих, всплывающий пузырем воспоминания.

Прохожу на кухню, на которой так много времени проводила с бабушкой. Включаю свет, рассеянно бросаю на пыльный стол ключи от машины, рядом кладу найденный ключ от дома.

Окна закрыты ставнями, сквозь которые почти не проникают лучи солнца.

На газовой плите стоит закоптившаяся кастрюля. Медленно приближаюсь и осторожно снимаю крышку. Пусто.

Не знаю, на что я надеялась и что желала увидеть, но глупое разочарование горечью отдается.

Кругом — старая посуда, грубая деревянная мебель, которая когда — то казалась мне выше и массивнее. Вокруг царит чистота и какой-то нежилой порядок, если не считать сухого запаха пыли, повисшей в теплом воздухе.

Тяжело сажусь на отодвинутый от стола стул с высокой спинкой.

Вот я и прибыла.

Приехала к бабушке, опоздав на пару недель. Так и не застала ее живой. Злюсь на мать, которая не пожелала рассказать мне о ее смерти, злюсь на себя, так и не нашедшую время вернуться сюда, пока бабушка была ещё жива. Все извечные отговорки, за которыми пряталась банальная лень и нежелание распутывать клубок чужих взаимоотношений.

Кот выглядывает из-за распахнутой двери, медленно, по-кошачьи втекает на кухню, плавно переступая черными лапами. Смотрю на него с деланным равнодушием.

Брошенное и никому более не нужное животное, лишившееся хозяина.

Мать говорила, что ехать во Врелас необязательно даже через полгода. Обещала найти тех, кто оценит имущество, продаст, а затем просто переведет вырученные деньги на мой счет. Согласившись, я даже не узнала бы, что у бабушки был этот диковатый и совсем недружелюбный питомец.

— И что мне с тобой делать? — говорю коту. Он моргает зелеными глазами, дергает ухом и бесшумно прыгает на стол. Не подходит, кружа у противоположного края.

— Ты мне в наследство достался, — сообщаю котяре и улыбаюсь, — но ты не особо этому рад, как я вижу.

Вздыхаю, рассматривая кровоточащую царапину.

— Смотри, что ты наделал? С таким поведением мне придется оставить тебя здесь, — большим пальцем растираю выступившие капли крови, покачивая головой.

Идея забрать кота с собой даже с первого взгляда кажется дурной.

Хозяин моей съемной квартиры был против домашних животных, о чем не преминул сообщить при подписании договора аренды. Да и кот не выглядел милым, ласковым и беспроблемным питомцем. Наверное, даже в лоток ходить не приучен, справляя свои дела на улице.

Стул скрипит, когда я поднимаюсь и продолжаю свое путешествие по дому. Кот спрыгивает со стола, оставляя на его пыльной поверхности цепочку следов, и убегает в открытые двери.

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Ладонь скользит по перилам. Отдергиваю руку, смотрю на кончики пальцев, испачканные серым. Прошло всего две недели, а столько пыли. Удивительно.

Дом будто оставили давным-давно. Привели в порядок, расставили все вещи по своим местам и покинули, словно хозяева уехали в путешествие, затянувшееся дольше планируемого.

Путешествие, из которого никто уже не вернется.

Чувствую гнетущую тоску, надсадно тянет под самым подбородком, и я глубоко вздыхаю, стараясь привести свое ноющее нутро в относительное спокойствие.

Едва выходит.

Старый пол жалобно скрипит под моим весом, кое-где доски ходят под застиранным половиком. Толкаю темную дверь и, щелкнув выключателем, прохожу в бабушкину комнату.

Не нахожу никаких мысленных образов, как не силюсь выудить из памяти поблекшие картинки былого.

Спальня оказалась почти пустой, аккуратной и даже строгой: большое, закрытое ставнями окно, под ним односпальная кровать, застеленная светлым покрывалом, подушки в изголовье; прикроватная деревянная тумбочка и стеклянная пепельница, в которой обнаружилось пару окурков.

Не помню, чтобы бабушка курила.

Сдвигаю брови, приближаясь к кровати. Окидываю ее взглядом и замечаю черные волоски на сером покрывале. Наклоняюсь и провожу ладонью, ощущая кончиками пальцев невнятное, почти кажущееся тепло.

Кот спал здесь? Но каким образом он проник в закрытый дом?

Значит, наверняка где-то есть лазейка.

Запрокидываю голову, поднимаю руки и приглаживаю собранные в хвост волосы. Смотрю в потолок, на старую люстру. Пожелтевший, треснувший у края плафон сверкает единственной лампочкой.

Кот мяукает громко и протяжно. Неспешно поворачиваюсь на звук его голоса и тут же замираю.

Сердце делает кувырок и падает в бездонную пропасть.

Вся противоположная окну стена, от самого пола до потолка обклеена фотографиями. Вглядываюсь, сипло дыша.

И холодный пот пробирает, каплями выступая на лбу. Виски сдавливает, волосы на затылке точно шевелятся.

Каждый сантиметр стены покрыт цветными, разных размеров и форм изображениями… меня.

Делаю шаг, всматриваюсь, надеясь, что ошиблась, ощущая, как дрожат руки.

Ошибки быть не может. Смотрю на стену и вижу сотни своих лиц. Ощупываю взглядом, провожу рукой по губам, вспотевшему лбу.

Детские фотографии. Я знаю их — такие же есть в альбоме моих родителей. Мне год, и я стою, держась за табурет. Детский сад, начальная школа. Я на колесе обозрения, обыкновенная школьница — машу рукой, смотрю вниз. Знаю, там стоит мама и машет мне в ответ.

А затем на стене словно невидимая черта. Незнакомые мне ракурсы, запечатленные моменты моей жизни, которые снимал неведомый фотограф.

Мне около пятнадцати, бегу по дороге, за спиной сумка, полная учебников. Края фотографии рваные, точно кто — то оборвал ее часть.

Гуляю с маминой собакой в парке, туго натянут поводок, смотрю в экран мобильного.

Мой школьный выпускной. Тот, кто снимал, стоял в толпе родителей. Я в синем платье, улыбаюсь, позируя с одноклассниками.

Сердце тисками сжимает, когда вижу снимок своей машины, припаркованной около высотного дома, где снимаю квартиру. Рядом кнопкой прикреплена фотография, на которой я вместе с подругой иду из бара. Обнимаю за талию, вишу на ней, посмеиваясь. Изображение рваное, кто-то немилосердно оторвал моей подруге голову, оставив только меня.

В ушах начинает шуметь, лицо горит жаром. С шумом втягиваю сквозь приоткрытые губы воздух, ощущая жуткое першение в горле.

Перевожу глаза правее и забываю, как нужно дышать.

Меня снимали спящей. Голова на подушке, веки прикрыты, между ног зажато скомканное одеяло.

Моргаю, не в силах поверить увиденному. Смотрю на светлые пижамные шорты, на цветную наволочку. На собственное умиротворенное лицо с заклеенной пластырем щекой.

И начинаю до противного мелко дрожать.

Менее трех недель назад я сильно поцарапалась о ветку дерева, вместе с веселящейся компанией сокурсников неудачно пролезая сквозь кусты, желая сократить путь до корпуса университета. Мелочь, глупость, но крови было немало, и я пару дней ходила с пластырем на щеке.

Трясет так, что начинают стучать зубы.

— Что это? — шепчу тихо, отступая назад от стены. — Что это такое, мать вашу?

Чувствую, как футболка липнет к взмокшей спине, тело горит, и холодный, контрастом бьющий пот льется по вискам и лбу.

Наступаю на подвернувшегося под ноги кота. Вздрагиваю всем телом, когда он громко мяучит и впивается зубами мне в ногу, прокусывая ткань джинс.

Боль разливается по ноге; матерюсь и пинаю кота под копчено-черный бок, а он лишь сильнее сжимает челюсти, словно и не кот вовсе, а вцепившаяся в меня змея.

Обалдело кручу головой, пятясь назад, дергаю ногой, пытаясь скинуть повисшее на мне животное. Громко вскрикиваю, наклоняюсь и хватаю кота за шкирку, силясь отодрать от ноющей ноги. Под джинсами становится тепло, краем глаза вижу выступающие на синей ткани красные пятна.

Невозможно.

Спотыкаюсь и теряю равновесие, глупо взмахиваю руками и падаю назад. Боль ударяет по затылку с такой силой, что перехватывает дыхание. Хватаю ртом воздух, широко распахивая глаза, а затем свет меркнет, погружая меня во всепоглощающую тьму.

* * *

Кажется, я вижу сон.

Мне холодно в окружающей, лишенной звуков темноте.

Синие дрожащие губы, ледяная кожа, покрытая инеем. Окоченелые пальцы. Пытаюсь поднять руку и ничего не чувствую. Не понимаю, не ощущаю своего тела.

Лежу на чем — то мягком, но холодном, как стылая земля кладбища. Может быть, это и есть земля, а я нахожусь в могиле. Пытаюсь открыть глаза, но ресницы сплошь в изморози. Вокруг темнота, в которой теряю себя.

Делаю вдох, грудная клетка поднимается, слышу, как трещит покрывающая грудь корка льда. Вдыхаю обжигающий морозом воздух, и легкие точно ножами режет.

Боль.

Чувствую боль. Она заполняет меня, но я цепляюсь за нее, будто за свое спасение в этой непроницаемой темноте. Единственное, что я могу ощущать — это покоряющий безжалостный холод и кромсающую сталью боль.

— Айно…

Слышу свое имя далеко-далеко, тихим полушепотом. Пытаюсь повернуть голову, стремясь к источнику звука, но ничего не ощущаю. Не знаю даже, есть ли у меня тело или я просто думаю, что оно есть.

— Айно…

Ближе. Голос мягко окутывает, и я открываю глаза. Трещат освобождающиеся ото льда ресницы, натягиваются веки, тонкие осколки ранят, царапают кожу.

— Айно.

Звучит у самого уха, окатывая теплом чужого дыхания. Ощущаю чье — то присутствие, тянусь вперед, не различая себя, не чувствуя движений.

Вокруг темнота, я дышу чернотой, я сама стала ею.

— Айно, иди ко мне, — тихо-тихо, обволакивая нежностью. — Позволь мне помочь тебе.

Глоток воздуха застревает в горле. Давлюсь им, вдыхаю по крупицам не кислород, а снег. Он проникает внутрь и оседает в легких, опутывая морозным рисунком.

— Ты… — выдавливаю из себя, превозмогая острую боль в середине груди, и вдруг — вижу. Облачка пара, рассеивающиеся в непроницаемой темноте.

— Твой кот, — слышу в ответ мягкий, подобный кошачьей поступи, голос.

Губы сами собой растягиваются в подобии улыбке. Хрустит на скулах тончайшая наледь.

Мой. Кот.

Почему мне снится этот сон? Почему именно кот?

Так темно. Непроницаемая, бесшумная абсолютная тьма, в которой ко мне пришел мой кот.

— Мне кажется… я вижу сон, кот, — тонкая кожа на губах трескается, когда я говорю. Болит и ноет, но упиваюсь болью как живительной влагой.

Не только всепроникающий, сковывающий холод — здесь, в реальности, созданной моим мозгом, есть еще и боль, такая же настоящая, как и лютый зимний мороз.

— Это и есть сон, — слышу, ощущаю наяву тихую улыбку. Чувствую жар у самого уха, и невозможно теплые мурашки волной скатываются по плечам. — Ты снишься мне, а может быть, мы оба снимся кому-то другому.

— Я… умерла? — голос дрожит, когда я произношу сокровенное. Боюсь услышать ответ, но жду его как неотвратимый приговор.

— Ты хочешь умереть? — шершавый язык касается виска, скользя по заиндевевшей коже.

Теплый. Живой. Настоящий.

— Коты не разговаривают, — произношу еле слышно, сосредоточившись на ощущении ласкающего меня кошачьего языка. Короткие движения, снизу вверх, вдоль уха, по линии роста волос.

Коты так лижут сметану. Что-то колет кожу, точно длинные топорщившиеся в стороны усы.

— Тогда, может быть, я не кот? — от каждого произнесенного слова веет теплом. Я смотрю в темноту, наблюдая, как тают в чернильной тьме облачка пара.

Будто дым от сигарет, которые никогда не курила моя бабушка.

— Кто же ты? — пытаюсь поднять руку. Думаю, что поднимаю ее. Хочу нащупать мягкий мех, погладить покрытые тонкой шерстью уши.

— Я буду тем, кем ты захочешь, — дыхание около щеки, ласковое, как и голос, звучащий в непроницаемой ночной тишине. — Позволь мне помочь тебе, Айно. Прими меня. Я ждал тебя так долго… — глубокий вдох, словно и не маленькое животное рядом, а человек.

— Мне стало казаться, что ты никогда не придешь.

Чуть заметная горечь в плавной речи или я выдумываю несуществующие чувства?

Молчу, потому что рука касается шерсти. Ладонь скользит в гладких прядях, и я понимаю, что это не шерсть. Мягкие, немного волнистые на ощупь волосы. Зарываюсь в них, пропускаю сквозь пальцы и чувствую дрожь замершего около меня человека.

Он не покрыт коркой льда, его тело не холодное и не колет кожу снежный узор. Тепло его совсем рядом, жар дыхания колеблется у моих губ, я втягиваю его — и снег в моих легких превращается в воду. Делаю глубокий вдох, и вода испаряется, как под палящим солнцем. Я выдыхаю и зачарованно наблюдаю, как поднимается в темноту светлый пар.

— Я знаю тебя всю жизнь, — невозможно нежные горячие губы скользят по моей щеке, опаляющее пламенем дыхание трогает ледяную кожу. — Я всегда буду рядом, а если пожелаешь, я уйду за тобой, когда придет время.

Безумная фантазия моего разума, завлекающая и очаровывающая.

— Не понимаю… — подобно слепцу кончиками пальцев ощупываю мягкие пряди волос. Легкое сожаление касается крылом, когда спускаюсь ниже, по шее, дотрагиваюсь до голых плеч — мне нравится ощущение волнистых прядок под пальцами. Сглатываю, с трудом сдерживая дрожь. — Этот холод… почему…

— Я согрею тебя, — отвечает мне в губы, касаясь невесомым прикосновением, проникая в меня своим дыханием. — Разреши мне стать твоим.

Я дышу вместе с моим котом, упиваясь жаром, который он дарит мне. Легкие расправляются, кожа теплеет, и я уже знаю, что существую на самом деле. Слышу удары собственного сердца в груди.

Смерть не пришла за мной сегодня.

Ощущаю, как тело оживает, пробуждаясь из-подо льда, разрушая ледяные оковы. Тонкие струйки растаявшего снега щекочут шею, стекают по плечам, скользят по бедрам.

Широко распахиваю глаза и тихо улыбаюсь.

— Моя бабушка… — вижу неясные очертания напротив своего лица, тянусь руками, трогаю несмело, чувствуя шелковистую кожу. Гладкие брови, нежная кожа прикрытых век, линия носа, мягкие губы. Изучаю каждый сантиметр чужого лица и слушаю. Слушаю каждое произнесенное котом слово.

— …хотела подготовить тебя, передать силу, открыть твой дар. Она не успела, не справилась, оставив это мне, — смутное движение навстречу, от которого заходится сердце. Прикосновение губ к уголку моего рта. — Прими меня, и я помогу тебе. Ты больше никогда не будешь одна, никогда в этой вечности. Мы достигнем так многого вместе, только позволь мне быть рядом.

Просит. Умоляет. Я слышу это в дрогнувшем голосе, ощущая телом его близость.

Искушает одним лишь проникновенным звуком каждого произнесенного слова.

Подобно демону.

Может быть, потому что мой кот и есть демон.

Не удивляюсь ни единому услышанному слову, не ставлю под сомнение, принимаю истину как тепло, которое стремительно наполняет мое тело.

Понимаю все его мотивы и желания с невозмутимым и совершенно ненормальным спокойствием.

Давние образы и размытые видения прошлого наслаиваются друг на друга, и среди череды серых картин я выделяю одну.

Разбитая коленка и слезы, текущие по грязным щекам. Бабушка качает головой, вздыхает и сажает меня на кухонный стул, склоняется надо мной, вытирая мокрым полотенцем бегущую струйками кровь. Плачу, нижняя губа дрожит, вытираю рукавом нос и всхлипываю.

Легким прикосновением гладкой шерсти к лодыжке ощущаю кота. Шершавый язык дотрагивается до кожи, слизывает кровь.

Бабушка смотрит, как черный кот приподнимается на задние лапы, мягко кладет передние на мою ногу. Лижет кровь, а глаза прикрыты от удовольствия, бжввидв усы топорщатся в стороны, треугольные уши прижаты к голове.

— Не время, — бабушка раздраженно шугает кота. — Не бери то, что не твое.

Отталкивает его рукой, и он бесшумно исчезает в глубине дома.

Черный диковатый кот с зелеными глазами.

Тепло чужого дыхания вливается в продрогшее тело, гонит прочь обосновавшийся там холод. Воспоминания роятся вокруг, мешают чувствовать, и я отталкиваю их все до единого.

Нет ничего в этой темноте, кроме проступающих очертаний человека рядом и жара его обнаженного тела.

Мы оба обнажены — два нагих существа, нашедших друг друга в ночи, разлитой вокруг черной гуашью.

— Как?.. — выдыхаю коту в губы. Пальцы ласкают его скулы, проводят ниже, под колющимся подбородком, касаются выступающего кадыка и замирают, когда я слышу ответ.

— Разреши мне взять свою кровь. Свяжи нас. Навсегда… — не мольба уже, а тихий стон.

Прикосновение горячих рук к моей груди обжигает. Кажется, что кожа плавится там, где касаются его ладони.

Задерживаю дыхание, замираю, наслаждаясь распространяющимся от его рук теплом. Оно струится по венам, как вода стремится по ветвям нуждающегося в ней иссохшего дерева.

Но кровь не вода.

Она горит во мне, пылает пламенем, заполняет всю меня, бурлящая и несущая жизнь.

Молчу, потому что наконец вижу глаза, смотрящие с бледного лица. Ярко-зеленые, светящиеся в темноте двумя изумрудами.

И в глазах этих плещется что-то невообразимое, не имеющее описания — различаю обожание и преданность, мягкую горечь и ожидание, сдобренное страхом как острым перцем.

— Кто ты… на самом деле? — разлепляю ноющие губы и задаю вопрос, ответ на который уже знаю.

— Скажи «да», Айно, — говорит обрывисто, и мольба уже не кажется — она бьет набатом в неуверенном голосе.

Замолкает и долго смотрит на меня немигающим, почти нечеловеческим взглядом.

А затем снова просит, и губы его дрожат.

— Пожалуйста. Потому что… все это время… я…

Не раздумываю почти. Сон это, похожий на явь или явь, похожая на сон — границы стерлись.

— Да… — отвечаю тихо.

Кот, мужчина с зелеными глазами и бледным лицом, не произносит ни слова, лишь мучительно медленно склоняет голову.

Горячий и влажный язык касается моих ключиц, ведет вверх, неторопливо лижет, оставляя мокрый след на коже.

Прикрываю веки, стирая его образ.

Стон срывается с губ, когда боль разливается по шее. Острая, немилосердная, она отрезвляет, заставляет сжать пальцы, выгнуть поясницу.

Обхватываю кота руками и обжигаюсь о пламя его напряженного тела. Каждая мышца под бархатной кожей как натянутая тетива. Пальцами скольжу по позвоночнику, ощупываю изгибы, наслаждаюсь линиями безупречного тела.

Жаром заливает шею, горячим воском плавится кожа, и не вспомнить уже былого холода.

Кровь льется по плечам, чувствую ее, как и поцелуи, которые оставляют мягкие губы. Они скользят по моему телу, ласкают со всей возможной нежностью, кончик языка выписывает узоры на вздымающейся груди.

Открываю глаза и вижу красное. Это огонь, который поднимается на моем теле. Язычки пламени играют вокруг, я горю, но не чувствую боли. Кожа не чернеет и не покрывается пузырями. Поднимаю руку, на расслабленной ладони огонь, шевелю пальцами, завороженно наблюдая, как горю, не сгорая.

Невозможно прекрасно.

Мурашки вихрем проносятся по телу, приятные, исчезают в кончиках пальцев ног.

Кот лижет мою кровь. Не пьет ее, а лижет, долгими и плавными движениями нежного языка обволакивая жаром.

Опускаю горящую руку, наблюдая за алым следом, который оставляет в темноте красный огонь. Точно шелковый платок колеблется в водах, подталкиваемый спокойным течением.

Обнимаю мужчину, чей язык слизывает мою кровь. Дрожит под моими руками, и я глажу его по гладкой спине, между лопаток, задевая выступающие позвонки, вниз по линии поясницы. Рука поднимается вверх, оставляя в темноте красный пламенный след, и снова повторяет свой путь.

Завороженная, растворяюсь в движениях языка, прикрываю веки, запрокидываю голову, выдыхая.

Чужие волосы приятно касаются подбородка, задевают скулу, а затем влажный рот накрывает мои приоткрытые, гудящие тихой болью губы. Язык мокрый и горячий, он проникает внутрь почти неуверенно, не смея предъявлять права хозяина.

Не может, но желает.

Знаю, чувствую всем пылающим телом.

Язык ласкает мягко, осваиваясь, встречается с моим и нежно играет, дразня и завлекая.

Отвечаю на поцелуй, ощущая соленый привкус крови. Своей крови. Не противлюсь, даю волю. Разрешаю взять верх и овладеть мной без доли колебаний.

— Прими истинный дар свой, — шепчет мне в рот едва слышно. Глотаю каждое слово-горящий уголь, чувствую, как обжигает горло, проникая внутрь, распространяя пламя.

— Сделай меня вечным спутником твоим… — глубокий выдох и жар заполняет глотку. Чувствую толчок, будто во рту у меня что-то живое, и пламя скользит по горлу вниз, разливая тепло.

Не мыслю, не соображаю, не испытываю и доли страха, не различаю сна и яви.

Ничто больше не имеет значения.

Внутри меня огонь, заполнивший тело, стремящийся к самому сердцу.

Бьется в самих венах.

Делаю вдох, легкие агонизируют, пылают, пожираемые беспощадным, жестоким пламенем, которое я ношу в себе.

И снова податливая мягкость чужих губ, и неторопливая ласка влажного языка.

Никогда не целовала губ нежнее этих. Не могло больше в мире существовать губ нежнее тех, что принадлежали мужчине с ярко-зелеными кошачьими глазами.

Прикрываю веки и стираю реальность, ныряю в темноту как в бездонный океан. Черные воды смыкаются над головой, из глубины сознания всплывает странная и покоряющая мысль.

Все так, как и должно. Впервые за многие годы — все правильно.

Вспыхивает затухающей искрой и меркнет. Глубокая безмятежность обволакивает тело.

Темнота.

* * *

Открываю глаза.

Голова болит так сильно, что жмурюсь от боли, со стоном прикладывая ладонь ко лбу. Виски как металлическим обручем сдавило, грохочет в ушах тяжелый молот.

Будто похмелье, только разница в том, что я не пила.

Пальцы утопают в светлом пледе, матрас пружинит подо мной, когда я тяжело сажусь на бабушкиной кровати. Низко наклоняя голову, провожу рукой по вспотевшему лбу.

Веки точно свинцом налитые, не поднять от боли. Сильно же я ударилась при падении. Вспоминаю вцепившегося в ногу кота и тут же ощущаю дергающую боль в лодыжке. Прокусил, зараза.

Чертов долбаный кот. Чтоб ему издохнуть где-нибудь в кустах.

Шепчу тихие проклятия, сжимая двумя пальцами переносицу. Тру неподъемные веки, и, кажется, даже слышу собственный стон.

С досадой пытаюсь вспомнить, осталось ли обезболивающее в бардачке машины.

И тут же совершенно не связанная мысль озарением на темном небосводе — как я оказалась на кровати?

Не успеваю додумать ее — шея ноет так сильно, что с трудом поворачиваю голову, словно на сквозняке продуло. Когда только успело?

Рассеянно тянусь ладонью и тут же шиплю от укола резкой боли. Вздрагиваю, отнимаю руку, и сердце замирает, когда вижу капельки крови на подушечках пальцев. Смотрю на испачканные красным пальцы, растираю капли и буквально теряюсь в нахлынувших воспоминаниях о сне.

Сон, невозможно похожий на явь. Заполняющая все темнота и мужчина, который называл себя моим котом.

Слышу звук, левее от меня — движение, еле различимый невнятный шорох.

Распахиваю глаза, стискиваю пальцами плед, с трудом поворачиваю голову и замираю.

Адреналин мгновенно холодит в самой середине груди. Стучит в груди так сильно, что ребра начинают ныть.

— Что за?.. — губы дрожат, сухие и потрескавшиеся; с трудом разлепляю их, что бы сипло выдавить бессмысленные слова, а внутри уже буря, от которой темнеет в глазах.

Он стоит у стены, обклеенной фотографиями, скользит взглядом по снимкам, пальцами бережно касаясь бумажных краев.

Мужчина с зелеными радужками, которого я встретила на кладбище.

Мой кот, который привиделся мне в бреду.

Серая футболка натягивается на плечах, когда он поднимает руку и бережно обводит пальцем контур случайной фотографии. На его ногах по — прежнему нет обуви и я почему-то, не отрываясь, смотрю на босые ступни.

— Боль скоро пройдет, пожалуйста, не волнуйся, — произносит спокойно, а ладонь спускается ниже, точно не желая упустить ни одного изображения. — Создание любой связи не дается легко. Впрочем, и разрушение тоже.

Едва заметно ухмыляется и наконец опускает руку, медленно поворачиваясь ко мне.

— Какого хрена ты здесь делаешь?.. — рассматриваю его жадно, как наркоман, принимающий дозу. Его черные, немного волнистые волосы, бледное лицо, почти серые губы. Смотрящие прямо на меня кристально-чистые зеленые глаза, четкие линии скул и шеи.

— Я здесь живу. Где мне еще быть? — отвечает, чуть пожимая плечами. — Правда, теперь это твой дом, и, если пожелаешь, я могу уйти.

Молчу, потому что растеряла весь словарный запас. Наверное, выгляжу глупо, но это меньшее, что заботит меня в эту минуту.

Аккуратно, точно немощная старуха, спускаю ноги с кровати. Подошвы кроссовок касаются пола, хочу встать, но не решаюсь, пригвожденная взглядом зеленых глаз.

Соображаю с трудом, моргаю часто, будто надеюсь, что он вдруг исчезнет, рассеется дымкой.

Но он не исчезает.

— Что за… дерьмо здесь происходит? — морщусь, потому что голос звучит почти жалобно. — Что это…

Сглатываю и наконец выжимаю из себя обрывки беснующихся в голове мыслей:

— А, это… мои фотографии…

Не могу сказать что-то осмысленное, совершенно не нахожу нужных слов. Голова раскалывается на части, кривлю губы, прижимая пальцы к вискам.

— Потерпи еще немного, скоро станет легче, — говорит мужчина, и взгляд его становится мягче, окутывая меня необъяснимым теплом.

Почти как во сне.

Он неспешно разворачивается и делает шаг, направляясь ко мне.

Внутри возникает с трудом преодолимое желание вскочить с кровати и убежать. Промчаться по лестнице вниз, схватить забытые на кухонном столе ключи от автомобиля, хлопнуть входной дверью, сесть за руль и больше никогда не возвращаться в этот дом.

Мне страшно. Мне действительно страшно, потому что сон обретает абрис реальности.

— Тяжело не видеть тебя… — мужчина мягко улыбается. Его улыбка вдруг кажется приятной, не отталкивающей, и я невольно расслабляю плечи, внезапно зачарованная, наблюдая за ним. — Тяжело знать, что ты живешь свою жизнь, в которой нет меня. С тех пор, как ты перестала приезжать, как твоя мать заподозрила… мне было сложно.

Он подходит совсем близко, встает рядом с кроватью и смотрит сверху вниз, почти касаясь синими джинсами моих колен.

— Заподозрила… что? — сглатываю снова и снова, а в горле суше, чем в пустыне.

Воды бы, хоть один глоток.

— Что все разговоры о твоей бабушке — правда, — говорит спокойно, будто озвучивает само собой разумеющиеся, очевидные всему миру истины.

Перехватывает дыхание, когда мужчина опускается на колени, глаза его совсем близко, теперь я смотрю на него чуть свысока. Он приподнимает подбородок и заглядывает в мое лицо, а глаза горят, полные невысказанной, прорвавшейся наконец муки.

Не верю в то, что вижу. Невозможно. Все происходящее похоже на дурной сон, разве что сны не могут быть такими реальными.

— Я ждал тебя так долго, — скованно улыбается и кладет ладонь на мою ногу. Вздрагиваю, когда пальцы нежно сжимают колено. — Ты все поймешь со временем. А пока… я хочу попросить тебя. Пожалуйста, дай мне имя.

Просьба звучит так внезапно, что я теряюсь, не сразу осознав услышанное.

Иррациональность происходящего накатывает стремительной волной, унося с собой последнее разумное, что еще протестует, кричит и воет аварийной сиреной.

— Имя? Какое имя ты хочешь? — запинаюсь, а мысли все сосредоточены на ощущении его пальцев на моей ноге. Тепло, словно горячий кот лежит на коленях. — О чем ты?

— Я приму любое, каким ты пожелаешь меня называть, — снова улыбка, осторожная и неуверенная.

Рука дрожит, когда я поднимаю ее и, не отдавая себе отчета, тяну вперед. Пальцы ходуном ходят, отводя черную волнистую прядь с бледного лба. Веду выше, пропуская прядки сквозь пальцы, ласкаю бессознательно, и мужчина у моих ног прикрывает веки, склоняя голову.

Я уже трогала эти волосы, я уверена. В своем сне.

Смотрю в бледное лицо в обрамлении черных волос и никак не могу вспомнить, как бабушка звала своего кота. Кажется, у него действительно не было клички.

Неправильно.

У моего кота должно быть имя.

* * *

Стою около бабушкиной могилы. Сжимаю в ладони букет обыкновенных розовых гербер, купленный в небольшом магазинчике близ кладбищенских ворот. Продавец предлагала мне взять пышные и роскошные розы, но я настаивала на простых, непримечательных цветах. Герберы сложно назвать такими, но особого выбора у меня не было — ассортимент магазинчика не предполагал скромные ромашки.

Бросив быстрый взгляд сквозь стеклянную витрину на мою старую машину, продавец наверняка посчитала меня бедной студенткой, а потому даже сделала небольшую скидку. Но я выбрала розовые герберы не потому, что у меня не было денег.

Смотрю на бабушкину могилу. Сердце противится разуму, сжимается и ноет.

Так много хочется озвучить, за столько несовершенных поступков попросить прощения. Сказать спасибо.

Но я молчу, потому что не умею разговаривать с мертвыми.

Пока не умею.

Ухмыляюсь двусмысленности мелькнувшей мысли.

Ненавижу долгие прощания, от которых рвет душу. К тому же, возможно, когда-нибудь мы ещё встретимся с бабушкой, и я скажу ей все, что не успела.

Наклоняюсь и бережно кладу букет на рыхлую землю. Прощально постукиваю костяшками пальцев по оградке, разворачиваюсь и возвращаюсь назад. Иду по узкой тропинке, с легкостью находя обратную дорогу.

Не понимаю, как я могла заблудиться здесь. Улыбаюсь, солнце ласкает лицо, редкими лучами пробиваясь сквозь плотные кроны высоких деревьев.

Миную приоткрытые створки кладбищенских ворот; кованая решетка, скрипнув несмазанными петлями, выпускает меня на яркое солнце.

Щурюсь, всматриваясь вперед. Улыбка снова растягивает губы, когда взглядом встречаюсь со своим фамильяром. Стоит около моей машины, небрежно прислонившись к двери. В этот раз не забыл надеть обувь.

В черных волнистых волосах играет легкий полуденный ветерок, бледная кожа словно обветрилась на солнце, покрывшись налетом чуть заметного загара.

Кто знает, может быть, этому виной вовсе не солнце, а моя кровь.

Шея все еще болит, хотя прошло уже больше недели. Каждое утро, прежде чем приклеить новый пластырь, он целует мою ранку, осторожно касаясь кончиком мокрого языка, а потом, прикрыв веки, прижимается щекой к моему плечу.

Диковатый человек с повадками ласкового кота.

Мне еще многому придется его научить, но плохому он научился сам.

Щелкает зажигалкой, подносит ее к зажатой в зубах сигарете, глубоко вдыхает, выпуская облачка пара через ноздри. Поднимает на меня взгляд ярко-зеленых глаз.

— Все в порядке, Айно? — спрашивает, опуская руку с зажатой между пальцев сигаретой.

— Да, конечно. Не волнуйся, — лезу в задний карман джинс и достаю автомобильный брелок с символикой моей развалюхи на четырех колесах. Ключи тихо звенят, когда я кидаю их в протянутую ладонь фамильяра. Ловит с кошачьей ловкостью, зажимая в кулаке.

— Честно, все еще сомневаюсь, что ты умеешь водить машину, — признаюсь откровенно, наблюдая, как он подносит к губам сигарету. Подхожу ближе, замирая в шаге от носков черных ботинок.

— Я наблюдал за тобой всю твою жизнь, а ты даже не знала об этом. Думаешь, у меня нет водительского удостоверения? — ухмыляется, выдыхая дым в сторону.

Дотрагиваюсь до серой футболки. Веду ладонью вверх по плоскому животу, ощущая под мягкой тканью вмиг напрягшееся тело.

— Ты правда был у меня в комнате, когда я… спала? — смотрю в зеленые глаза, поглаживая твердую грудь. — И фотографировал меня? Но… как?

Молчит какое-то время, не отводя взгляда. Сигарета тлеет в отведенной в сторону руке.

Солнце играет в черных волосах, ласкает лицо, лучами скользя по чуть приоткрытым губам.

Когда начинает говорить, то голос его звучит твердо.

— Я уже объяснял тебе, что быть с тобой рядом — моя потребность, а как — не имеет значения.

— Потребность? — подаюсь вперед, вжимаясь в него бедрами, пряча улыбку в мягком поцелуе. Губы его нежные и покорные, раскрываются послушно, впуская мой язык. Целуемся неторопливо, делясь незатейливой лаской.

Ощущаю горький привкус сигарет, и мне это чертовски нравится.

Тянется подбородком вперед, шепчет ругательства, трясет рукой, отбрасывая тлеющую сигарету, а затем обхватывает меня за талию, а горячий и влажный язык нетерпеливо проникает в рот, обретая силу.

Сердце разлетается на осколки и вспыхивает, обращаясь в пепел.

Мой кот целует меня, и я чувствую его настоящий вкус.

Вкус ярко-алого, как кровь, обжигающе-горячего пламени, в котором я горю, не сгорая.

X