Ольга Аро - За гранью тьмы [СИ]

За гранью тьмы [СИ] 419K, 91 с.   (скачать) - Ольга Аро

Ольга Аро
ЗА ГРАНЬЮ ТЬМЫ


ГЛАВА 1

Я чувствую Зов.

Снова и снова вторгается в мое существо, полощется в груди, сжимает внутренности и влечет, беспощадно прорезая реальность.

Я погружен в подобие сна. За закрытыми веками — чернильная темнота. Уютная и бархатная, я погружаюсь в нее каждый раз, когда Зов отступает, оставляя меня наедине с собой. Волны привычной реальности, омывающие тело, теплые и подсвечены черным — в них не таятся никакие чудовища и невиданные монстры. В них нет ничего, что может напугать меня — только бездна времени, потерявшего смысл.

Вокруг безграничный безжизненный космос или бездонный неизведанный океан — все едино. Пустота вокруг, я ощущаю ее, она неизменна, сколько могу вспомнить. Вокруг ничего и никого нет, никогда не было и никогда не будет, сколько бы быстротечного неисчислимого времени не минуло.

Здесь лишь я один, застывший в ожидании, существующий от Зова к Зову, оживающий, когда зудом распространяющееся неудобство становится слишком сильным.

Зов пробуждает.

Он приходит извне, слышится тонким комариным писком, а затем возрастает точно по спирали, усиливаясь. Громче. Громче. Дерет где-то глубоко внутри, там, где я должен ощущать свое сердце. Я знаю, что должен, но не ощущаю.

Моему вечному неподвижному парению в кромешной тьме приходит конец. Вновь.

Открываю глаза и вижу серебристую паучью Нить, маячившую прямо перед лицом. Колышется на ветру, порывов которого не может существовать там, где забвение каждый раз забирает меня в свои объятия. Мерцает, ускользая, и вновь возвращается. Играется будто, насмехаясь и скрывая улыбку.

Это моя выдумка. Нить только Путь, она — ничто, не существует даже, а лишь кажется. Знаю это без причин и объяснений. Просто знаю.

Она впервые такая тонкая и серебристая. Никогда прежде я не видел Нити подобной красоты. Искрится, распространяя вокруг тонкий рассеянный свет. Завороженно любуюсь, вглядываясь вдаль, слежу за тем, как она тянется в темноте, становится все менее видимой и наконец исчезает за самым краем.

Нити всегда красные, как кровь. Редко — серые, как пыль или пепел. Но никогда — серебряные.

Протягиваю руку, желая дотронуться, ухватиться, прочувствовать и — наконец — последовать за Нитью, скармливая ее грызущему меня Зову.

Вижу свою ладонь, длинные пальцы. Видение показывается лишь на краткий миг, а затем по плоти, едва отличимой от настоящей, проходит рябь. Она исчезает, скрывается за истинным обликом.

Густой туман клубится и колеблется языками черного пламени, повторяя мое движение.

Нет больше длинных худых пальцев с ровными полукружиями ногтей. Нет тонких волосков на светлой коже, нет проглядывающей синеватой вязи вен на запястье.

Только смутные прежние очертания, размытые черным туманом.

Это — настоящий я.

Черный цвет тоже бывает разных оттенков. Темнота вокруг похожа на чернила, на южное плотное небо, но туман выделяется, кажется еще чернее и гуще. Нефть, разлитая в небе — таким я кажусь себе.

Серебристая паутинка кокетливо ускользает, тянусь за ней, ведомый Зовом. Станет легче, стоит лишь дотронуться, ощутить сплетение чужой жизни, увидеть Путь.

Прикосновение обжигает. Серебро плещется вокруг черного тумана, обвивает меня там, где должны быть пальцы, становится ярче будто. Размеренно мигает маячком, то приглушая свет, то разливая его вокруг.

Чувствую. Удивленно распахиваю глаза, невидящим взором смотрю перед собой, ощущая ритмичную пульсацию Нити в своей туманной руке.

Биение сердца, совсем еще молодого.

Каждый раз изумляет. Каждый раз по-новому. Никогда не привыкну, сколько бы течение времени не несло меня в своих волнах.

Ребенок лет шести. Девочка. Мокрая насквозь, холодная осенняя вода пропитала одежду и длинные темные волосы. Потемневшие от воды джинсы облепляют худые ноги, свитер задрался, блестит влажная полоска кожи на животе. Одного кроссовка нет — покоится на дне озера.

Кожа ледяная, посиневшие губы. Длинная челка кажется черной, прилипла к бледному лбу. Лежит на берегу, на жухлой, смятой по-осеннему траве. Земля сырая, но она не чувствует холода.

Она — мертва.

Перед мысленным взором мелькают цветные картинки — приоткрытые окна в чужое прошлое, быстрые вспышки реальности на черном небосводе существования. Вижу рождение ребенка, полное боли и крика.

Нежеланная, вымученная. Оставленная в живых по счастливому стечению обстоятельств. Ненужная еще до своего появления, не по своей воле неправильно начавшая жизнь.

Вижу муки матери и ее кроваво-красную Нить, исчезающую в руках черного тумана. Вспышка — и лезвие перерезает алую паутинку. Обрывки Нити трепещут, в последний раз мерцают красным и бесследно рассеиваются в темноте.

Слабо светящийся дух сопротивляется, оборачивается, оглядывается на пищащего в пластиковой колыбели младенца. Склонившиеся спины врачей в зеленых халатах напряжены, вижу их суетливые движения, но уже знаю — время пришло.

В этот раз оно не будет ждать и не превратится в размытую субстанцию, не имеющую начала и конца.

Картина исчезает, серебряная Нить в моей туманной руке словно гореть начинает, тяну ее на себя. Натягивается, почти звенит, лунным светом сверкая в окружающей черноте. Приближаю ее к лицу, чуть вдыхаю незнакомый аромат. Пахнет пряностями и чем-то сладким. Запах ванили и мороженого.

Улыбаюсь. Нити пахнут по-своему, особенно. Смешение запахов, каждый из которых знаком и привычен, рождает нечто новое, первозданное, единственное. Делаю глубокий вдох и замираю.

Новое видение мелькает перед глазами.

Едва стоящая на ногах малышка держится ручками за края деревянной кроватки. Маленькая, смотрит круглыми темными глазами прямо на меня.

Это ложь — меня там нет, путь в прошлое схлопывается с каждой минувшей в лету минутой. Ребенок смотрит на кого-то, чьими глазами я вижу былое, жмется животом к прутьям кроватки и тихо хнычет.

Разглядываю ее приспущенные на коленях колготки и переполненный, свисающий тяжелым комом подгузник. Знаю — малышка голодна, но боится плакать. Грязная кофточка рваная и холодная, одеяло в старых пятнах и скомканное, валяется в самом углу.

Ребенок переступает с ножки на ножку и смотрит, едва слышно хныкая.

Под обшарпанной кроваткой на грязном полу россыпь стеклянных пивных бутылок. Закатились, затерялись в пыли.

Не ощущаю ничего, лишь легкую смиренную усталость от сюжета, который я наблюдал сотни, тысячи, несчетное количество раз.

Чувства, когда-то терзавшие меня, пытающие тело, несущие тревогу и боль, исчезли давно, целую вечность назад. Раздражение, злость, гнев, и самое жестокое — безысходность, — эмоции кажутся рассказанной второпях чужой историей, такой же, как и те, что я вижу, когда Зов обретает силу. Они давно превратились в тени самих себя, я слышу лишь слабые отголоски, не причиняющие беспокойства.

Нить дрожит в моей руке и видение исчезает, будто сметенное порывом.

Зов овладевает мной, вкушает по частям, шепчет неразборчиво, и я осторожно касаюсь серебристой Нити второй рукой.

Еще немного, еще чуть-чуть, прежде чем глаза мои застит ночь, должная смениться ярким светом.

Громкий крик, звук шлепка. Детский плач. Никаких картин в этот раз, только отдаленные звуки как послание из прошлого. Крик становится громче, слышу свист, будто тонким прутом расчерчивают воздух, и визг ребенка разрывает уши.

Жесткие обрывистые слова льются потоком.

Не понимаю значения, не знаю языка. Когда-то я знал их все до единого — воспоминание об этом еще живо в моей памяти. Множество переплетений слов, бесконечное количество созвучий и сочетаний, обретающих смысл.

Мне не нужны слова, чтобы понимать чужие судьбы. У меня нет ни единой причины говорить с теми, за кем я прихожу.

А потому я забыл языки, каждое значение, вычеркнул из памяти, разбросал в темноте своего мира, потеряв навеки.

Отец бьет свою дочь — обыденность, которая не удивляет. Неважная деталь существования, мелочь бытия.

Почему именно эта сцена? Что она несет в себе?

Ответ приходит сам собой, стоит мне задать его.

Мельком, на краю зрения, как ускользающее видение, замечаю грязно-серого толстолапого щенка. Сидит в коробке, притащенный с улицы, грязный, с подтеками гноя под слезящимися глазами. Его Нить коричневая, переливается оттенками, яркая, как почти у всех животных.

Слышу стук маленького сердечка, напуганного громкими звуками. Вглядываюсь, силясь рассмотреть подробности, но окно стремительно захлопывается, открывая новое.

Последнее.

Зов почти нестерпим, скручивается ремнями, канатами, тянет за собой, лишая воли. Терплю, едва находя силы.

Вижу девочку, сидящую в старой надувной лодке. Деревянная скамья грязная, вся в пятнах. Скрипят металлические уключины, с тихим плеском врезаются в воду пластиковые весла. Движения весел неуверенные, разболтанные. Мужчина, держащий весла в грубых руках, покачивается, взгляд его расфокусирован.

Девочка бледная, оглядывается на мужчину, теребит в руках край синего застиранного свитера.

Я подобрался очень близко. Вот оно. Осталось так мало — и Зов исчезнет, разливая жар удовлетворения, позволяя смежить веки, погружая меня в дремоту, чтобы спустя время, не имеющее обозначения, вновь пробудить меня.

Удивительно солнечно.

Свет разливается вокруг, девочка щурится, опасливо косясь на молчаливого мужчину. Сглатывает, отворачивается — движения даются тяжело, она боится. Тело выдает ее, сотрясаясь крупной дрожью.

Боится пьяного отца, затащившего ее на середину глубокого озера, пообещавшего порыбачить, научить нацеплять червя на крючок, но снова сорвавшегося, напившегося так сильно, что того и гляди, перевесится через край лодки и завалится в воду.

Девочка боится за себя, потому что отец всегда бьет ее, когда выпьет. Боится за отца, который едва удерживает в руках желтые пластиковые весла. Потому что мать девочки давно умерла, ознаменовав своей смертью новый, смердящий алкоголем путь для отца, а старая бабка, единственная, кому девочка еще небезразлична, нещадно ругающая своего пропойцу сына, выжила из ума так сильно, что заботиться нужно о ней самой.

Девочка старается смотреть в сторону, уводит взгляд, потому что если не смотреть — то плохое может и не случится. Своеобразная мантра, волшебное заклинание, в которое она верит.

Но плохое, конечно, случается.

Весло вылетает из уключины, падает в воду, мелькает раз-другой в ровной глади, а затем исчезает в темноте илистого озера. Отец девочки пьяно наклоняется, тянется руками, старается ухватить весло, лодка опасно кренится.

Девочка зовет отца, кричит, хватается до побелевших пальцев об упругие резиновые края лодки.

Она не умеет плавать — понимаю это прежде, чем мне предстоит в этом убедиться.

Знаю, что произойдет дальше. Мне не нужно смотреть до самого конца — я видел похожее кино тысячу тысяч раз.

Достаточно.

Видение расплывается, дергается, покрытое волнами.

Зов становится жгучим, ядовитым. Печет изнутри, требует свое, как раскаленная печь жаждет топлива. Держу серебристую Нить взглядом, медленно погружая ее в себя, в самое нутро, туда, где находилось бы мое сердце, будь оно у меня.

Отдаю Зову необходимую жертву.

Чернота сгущается, становится плотной и осязаемой. Пальцы — черные языки тумана — держат серебристую паучью Нить, вкладывают ее туда, где горит жарче всего, туда, где находится самое средоточие меня, не потерявшее свой огонь. Где находится то, что заменяет мне сердце.

Медленно закрываю веки.

Кромешная густая тьма вокруг, — и лишь брезжит впереди точка света. Приближается медленно, но уверенно. Неторопливо разгорается, увеличиваясь в размерах, приноравливается будто, а затем яркой вспышкой ослепляет.

Жмурюсь, как и каждый раз, когда реальность стремительно меняется. От яркого света слепит глаза. Розовые пятна мерцают под веками, почти физически больно.

Мираж.

Давнее воспоминание о боли и не более того. Мне не может быть больно.

Лица касается ветер. Настоящий, теплый, ласкающий кожу. И снова морок, воссоздающий иллюзию жизни. Все вокруг меня — ложь. Даже сам я.

И все же мне нравится возвращаться. Нравится чувствовать запахи и прохладу. Окунаться в мороз и погружаться в знойную жару.

Реальность — это таинство. Игра света и тьмы, в которой всему сущему отведена лишь жалкая роль наблюдателей. Игра, пронзающая меня до самой глубины, переворачивающая мир, заставляющая чувствовать или думать, что чувствую.

Различие не так уж велико.

Открываю глаза.


ГЛАВА 2

Вновь вижу прилипшие ко лбу волосы, мокрый свитер, облепляющий худое тело. Но это больше не видение — реальность вокруг осязаемая и объемная.

Настоящее. Не дразнящее прошлое, не неизведанное пока будущее, а самое истинное Здесь и Сейчас.

В этот самый миг, в момент, когда мое тело, сотканное из черного тумана, обретает форму, я ощущаю течение времени. Часы и минуты вновь обретают смысл.

Солнце слепит, не по-осеннему жарко. Хороший день для рыбалки, вода озера темна и непрозрачна, в ней прячутся скользкие рыбы.

Ирония, которая могла бы вызвать улыбку, но мои губы — ощущение губ — плотно сжаты.

Делаю шаг, приближаясь. Длинный, чуть ниже колена, приталенный плащ из плотной ткани скользит по ногам, порыв ветра приподнимает полы. Ноги ступают по желтеющей траве. Земля проминается, пружинит, я наслаждаюсь каждым шагом, чувствами, которые дарит мне этот мир.

Пусть мои ощущения лишь грезы, пусть исчезнут, как только Нить будет перерезана, но я жажду их каждый раз. Предвкушаю как награду за то, что обрываю чужие жизни.

Опускаю взгляд, оглядываю себя с едва проснувшимся интересом. В моем облике никогда и ничто не меняется уже последние… сколько лет? Не помню. Не знаю.

Высокие ботинки — сплошь ремни и тускло блестящие пряжки на черном. Узкие штаны кажутся второй кожей, на бедрах продета в шлевки штанов серебряная цепочка — звенья плоские, но увесистые. Один край свисает по ноге до середины бедра, покачивается при ходьбе, а на самом конце — роза ветров. А, может быть, символическая звезда.

Легкая ткань расстегнутой до середины груди рубашки свободно струится.

Меняются цвета сверкающих Нитей, меняются истории, картины, которые я вижу в распахнутых окнах прошлого. Чужие судьбы проносятся мимо, сливаясь в вереницу мазков краски, но я всегда неизменно в черном.

Вытягиваю руку, смотрю на собственную ладонь. Узловатые худые пальцы, светлая кожа. Никакого тумана — не здесь, не в этом мире. Сжимаю пальцы, разжимаю, наблюдая, как перекатываются под кожей мышцы.

Это я… настоящий? Или лишь мимикрия под чуждую мне реальность?

Когда-то я знал ответ. Думаю, что знал.

Поднимаю руку и накидываю на голову глубокий капюшон плаща, скрывая лицо.

Это излишне, потому что на мне маска.

С внутренней стороны она теплая, точно живая. Касается лица нежно, знакомо. Она всегда на мне, когда я прихожу в этот мир.

Смотрю вперед сквозь узкие прорези. С той стороны глазницы словно пустые, зашиты нитями веки, рот крест-накрест стянут крупными стежками. Кожа — как мел белая.

Маска кажется живой, возможно, она и есть живая. Под ней — мое лицо. Лицо, которое я не помню. Не знаю, как выгляжу, не знаю, есть ли оно там на самом деле, под ужасающей личиной. Или, сдернув маску, можно увидеть лишь клубящийся языками черного пламени туман.

Душа девочки — худая прямая фигурка, стоит над своим телом и смотрит, как отец, сложив ладони в кулаки, бьет по ее грудной клетке. Хрупкое тело подбрасывает, руки безвольно падают на траву. Слезы текут по покрытому каплями озерной воды лицу мужчины. Кричит что-то, зовет, рот кривится, зияя черным провалом.

Горе не украшает. Знаю это — видел слишком много страданий и печали.

Девочка чувствует мое приближение, вероятно, слышит шаги, или ощущает что-то вокруг, почти неуловимое изменение в воздухе. Что-то, что заставляет ее оглядеться в спешке и изумленно застыть, не в силах отвести влажный взгляд.

Не отличима от себя, лежащей неподвижно на холодной земле, разве что волосы ее сухи — того и гляди взметнутся надо лбом, подхваченные ветром.

Только, в отличии от меня, души не способны чувствовать тепло или холод, а ветер не замечает их, проносясь мимо.

Темные глаза широко распахиваются, с опаской разглядывают мое лицо, пытаясь заглянуть под капюшон.

Бледнеет тонкая кожа щек, губы потрескавшиеся, обкусанные, кончик языка быстро скользит от одного уголка рта до другого — испуг выглядит реальным, когда девочка шарахается в сторону, рассматривая в деталях маску Смерти на моем лице.

Неизменно одно и то же.

Души ищут, пытаются понять. Найти в моем облике что-то способное объяснить, дать ответы.

Но это невозможно. Я существую не для того, чтобы разъяснять придуманные не мною истинные законы бытия.

Повторяющие свой земной облик, лишенные ран и увечий, болезней и боли, души всегда просят меня о чем-то, кричат и восклицают. Их умоляющие голоса доносятся эхом.

Никогда не слушаю, не ищу смысла в наполненных слезами словах. И чаще всего они смиряются.

Некоторые же не прекращают свои мольбы, даже когда видят занесенную Косу.

С безразличием наблюдаю последние штрихи их былого существования, не удивляясь бледности кожи, расширенным зрачкам, заполнившим радужки, трясущимся рукам. Они выглядят как живые, не подозревая, что между жизнью и смертью их протянута тонкая паутинка, настолько прочная, что только Коса одного из Жнецов Смерти способна ее рассечь.

Серебристая Нить плавно колышется, тянется от девочки, из самой середины груди. Держу второй ее конец в своей руке, не торопясь оборачиваю единожды вокруг ладони. Иду вперед без спешки, а Нить проседает, ложится петлей на траве.

Девочка сглатывает, отступает на шаг, страшась моего приближения. Трава не колышется, не сминается под ее ногами. Тело лежит в стороне, безутешный отец склоняется над ним, вдыхает воздух в полные воды легкие.

Опустевшая оболочка еще жива. Я чувствую холод озерной воды, заполнившей грудную клетку, слышу шум замедляющей бег крови в венах, ощущаю, как застывшее сердце теряет тепло.

Останавливаюсь в шаге от замершего, запрокинувшего голову ребенка. Сколько земных лет она прожила? Мысленно задаю вопрос и мгновенно получаю ответ. Он возникает в голове как данность.

Неполных семь лет.

Смотрит на меня снизу вверх, затаив свое иллюзорное дыхание. В пронзительно-карих, как спелые каштаны, глазах блестят слезы.

Повисли на длинных ресницах, грозясь скатиться по нежным, покрытым пушком щекам.

Я привык к тому, что вызываю ужас. Лишь совсем еще малыши, не мыслящие словами, живущие образами и ощущениями, никогда не боятся. Смеются и гулят, тянут маленькие ручки, а я улыбаюсь им.

Под маской.

Когда-то мне было жаль забирать детей. Когда-то я ощущал несправедливость происходящего.

Когда-то очень давно.

Смотрю на девочку, не отводя взгляда.

Медленно отвожу выпрямленную в локте руку в сторону, в предвкушении разжимаю пальцы. Призываю Косу одним своим желанием.

Теплое, совершенно точно живое древко привычно ложится в ладонь. Ощущаю немалый вес, глубоко вдыхаю свежий осенний воздух.

Зов, как проголодавшийся зверь, оскаливает пасть, едва Коса появляется в этом мире. На длинном изогнутом лезвии играют солнечные лучи. Черное древко длинное, почти с мой рост, блестящее, великолепное своей нездешней красотой.

Кончики пальцев знакомо покалывает, тело как пружина, ощущаю каждую мышцу — чувствую себя частью этого мира всякий раз, когда держу древнее как мир оружие в руках. Продолжение моей руки, превращающее существо без имени в слугу Смерти.

Всего один взмах — и яростный зуд; терзающий меня Зов наконец исчезнет, получив свою жертву.

Девочка ежится будто от холода, плечи ее сотрясает лихорадка. Слезинка обрывается с ресниц и катится по щеке, скрываясь под подбородком. Странное выражение мелькает на миловидном лице, не сразу могу понять, прочитать. Будто за стеной страха прячется что-то еще, проглядывает несмело, неуверенно.

Затухающая искорка надежды на спасение, которое она ищет во мне.

Ну не смешно ли?

Нахмуриваюсь, скрывая свои эмоции под надежной маской.

Ребенок смотрит на меня, смаргивает слезы, колеблется. Тихонько поскуливает, поднимает дрожащую руку и вытирает рукавом под носом, размазывая вполне реальную слизь по вытянувшемуся свитеру.

Напугана, несомненно. Не понимает, почему видит себя со стороны, неподвижную, мокрую насквозь, с бледным помертвевшим лицом; почему отец ее рыдает в голос, прижимая темноволосую голову к груди.

Хочу сказать ей, что бояться не нужно, но молчу. Потому что не знаю слов, не знаю языка, на котором говорит эта девочка. Не уверен даже, что смогу произнести хоть единый звук — не помню, когда последний раз слышал собственный голос.

Ребенок вдруг словно решается, сдвигает тонкие брови — на лице ее настоящая мука. Протягивает руки навстречу и ступает вперед как слепая, спотыкаясь и в самый последний миг удерживая равновесие. Вспыхивают бледно-розовым щеки. Кусает губы, всхлипывает от смущения, тянет ладони и хватает меня за рубашку, цепляется сильно, натягивая ткань.

Прижимается всем телом, тихонько поскуливая.

Делаю вдох и замираю. Мир, кажется, застывает навсегда.

Движение прекращается, бесконечные песчинки песочных часов вдруг становятся осязаемыми, они висят в воздухе, дробят пространство на миллиарды крошечных объемных точек.

Небо над головой трескается со звоном лопнувшего стекла; превратившаяся в лед молния расползается ветвями по небосводу.

Время словно пепел, медленно оседает вокруг, его можно потрогать — только протяни ладонь.

Магнитные полюса моего существования сбиваются, изменяют свое положение.

В один краткий, неуловимый миг меняется все.

Смотрю вперед, поверх темной макушки прижавшегося ко мне ребенка, мимо лежащего на земле тела, на спокойные воды озера. Почти на самой середине мелькает что-то бесформенное. Перевернутая надувная лодка. Понимаю это отчужденно, не задумываясь.

Чужие руки ныряют под полы плаща. Обхватывает меня за талию, сжимает крепко-крепко, так, как это могут делать только дети.

И мир оживает, сбрасывая ледяную корку.

Слышу пение птиц, жужжание насекомых, плеск волн о поросший травой берег. Звуки вокруг объемные, проникают в уши не спрашивая позволения. Запрокидываю голову, смотрю в темно-синее небо. Вытянутая рука, держащая Косу, дрожит от напряжения.

В груди становится тесно. Шумно выдыхаю, вдруг понимая, что дышу. Дышу так, как это делают люди.

Девочка, будто ища утешения, трется щекой о мой живот, волосы елозят по черной ткани рубашки.

И тут же что-то тянет внутри, там, где заходится запутавшееся сердце — там, где оно должно быть — выкручивает до боли, отзываясь на неожиданное прикосновение. Теряюсь совершенно, не понимая.

Беспощадный вихрь буквально обрушивается сверху, сносит немилосердно, лишая почвы под ногами.

В груди как провал зияет — черная пустота завывает ледяным ветром.

Потому что я не знаю, как реагировать. Потому что никто и никогда не пытался обнять меня.

Руки девочки сомкнуты на моей пояснице, голова упирается в живот, сминает струящуюся ткань рубашки. Обнимает изо всех сил, что-то шепчет тихо, слов не разобрать, да и разбери я их — не пойму.

Она реальна.

Дух мертвого ребенка совершенно реален. Я чувствую ее плоть, прикосновения и тепло. Она, испуганная, жмется ко мне, плачет, а черная рубашка намокает от ее слез. Пропитывается влагой, как будто все это происходит на самом деле.

Коса в моей руке ходуном ходит. Ошарашенно поворачиваю голову, смотрю, как мелко трясется всегда сильная рука.

Ребенок обнимает меня, а я просто стою, замерев, сосредоточившись на ощущениях, подчинивших мое тело.

Лихорадит всего, тело ощущается тяжелым, непослушным. Невозможный холод пробирает насквозь, и игра солнца на лезвии кажется насмешкой.

Девочка мертва, и нужно всего лишь завершающее движение, один взмах, расставляющий все точки.

Но я медлю.

Смотрю на черное, отполированное собственными прикосновениями древко Косы и медлю.

Девочка шевелится, острый подбородок упирается мне в живот. Медленно отвожу взгляд от Косы. Смотрю вниз, на шелковистую макушку, на непослушные темные волосы и заметно вздрагиваю, когда ребенок, задрав голову, встречается со мной взглядом.

Она не может видеть моих глаз, но я хорошо вижу ее.

Карий цвет радужек почти слился с черными бездонными зрачками, тонкие веки подрагивают, густые ресницы влажные. Девочка с надеждой смотрит, глаза ее бегают из стороны в сторону, выискивают под белой маской что-то, что дало бы надежду. А пальцы сжимают сильнее, вбирают в кулаки черную ткань, не расслабляя объятие ни на мгновение.

Непрошенная улыбка растягивает губы. Улыбка проигравшего.

Там, под маской, я улыбаюсь, смотря на вцепившегося в меня ребенка.

Удивительно ненормальны чувства, обуревающие меня при взгляде в карие глаза. Они как давнее воспоминание, доносятся эхом, полузабытым сном, который выскальзывает из рук, как ни старайся ухватить.

Имя. Мне нужно ее имя, и я ищу его в блестящих глазах.

Оно возникает на языке, невысказанное и такое, как я и ожидал — краткое, нежное, но несущее в себе силу.

Тео.

Малышка Тео, сумевшая обмануть саму Смерть.

Коса исчезает в вечности, сжимаю кулак, бессильно опускаю уставшую руку.

Обманул ли меня этот испуганный несчастный ребенок? Нет. Не существует игр, в которых Жнец Смерти мог бы проиграть.

Я обманул себя сам.

Налетевший ветер порывом поднимает полы черного как ночь плаща. Нестерпимо хочу снять опротивевшую вдруг маску и почувствовать теплый воздух, скользящий по коже. Если там, под маской, прячется мое лицо.

Не время.

Едва осознавая свои действия, очень аккуратно дотрагиваюсь до волос девочки слабым прикосновением и тут же отдергиваю пальцы.

Пришел мой черед пугаться. Ее волосы мягкие. Настоящие. Это… невероятно.

Ощущение гладких прядей под руками кажется самым удивительным, что я помню за долгое, очень долгое время.

Она лишь дух, видение, идеальная копия живой себя. Снова мираж, пародия на жизнь, последняя перед забвением, созданная только для одного зрителя — меня.

Кем и почему — ответа не найти, возможно, его просто не существует.

Поднимаю руку, кончиками пальцев зарываюсь в темные пряди, смотрю в карие глаза и знаю, что не посмею отнять у девочки жизнь. Не в этот раз.

В благодарность за прикосновение к себе.

За то, что позволила вспомнить, каково это — чувствовать особенное, ни с чем не сравнимое тепло объятия.

За то, что не испугалась самой Смерти.

Выпускаю серебряную Нить из руки, кладу ладони на плечи заплаканной девочки и аккуратно отстраняю его от себя. Вяло сопротивляется, ощущаю ее нежелание, пальцы до последнего удерживают черную ткань рубашки.

Тонкая паутинка тихо шевелится у наших ног, пульсирует. Мне жаль расставаться с теплом, подаренным девочкой, с мимолетной лаской детского объятия, искреннего и невероятно настоящего.

Но здесь, в реальном мире, время утекает по песчинкам, просачиваясь сквозь пальцы. Нельзя больше ждать. Смотрю поверх головы ребенка на скорчившегося у тела дочери мужчину. Плечи сотрясаются от рыданий, воет в небо диким зверем.

Меня ждет мука, которой нет названия. Боль, которая будет казаться реальнее самой природы мира — этого ли, полного ветра и солнца, или того, где властвует черная ночь.

Я желал чувствовать, и мое желание будет исполнено.

Наверное, я мог бы рассмеяться, наконец услышав свой позабытый голос, но слишком тороплюсь. Времени почти не осталось, если я не хочу обречь доверившуюся мне девочку на жестокое существование в почти мертвом теле.

Оставляю ее, растерянную и поникшую, за спиной, слышу зовущий тонкий голос, но не оборачиваюсь.

Приближаюсь к лежащему на земле телу. Лишенное жизни, оно напоминает брошенную пластиковую куклу. Незримая тень забвения уже скользит по посиневшим губам, трогает обескровленную кожу.

Мужчина больше не плачет, съежился рядом, склонившись лицом к собственным коленям, точно желая спрятаться от закрывшей свет безысходности.

Присаживаюсь на корточки рядом с телом и низко склоняюсь. Скрипит кожа ботинок, полы плаща ложатся на зеленую траву. Мелькают тонкие ноги в темных заношенных джинсах, бросаю быстрый взгляд — девочка стоит напротив, по другую сторону тела. Кулаки сжаты, губы лишены красок, шмыгает носом, но молчит.

Поднимаю руку к лицу, пальцы подцепляют края маски, тянут вверх — и свет ослепляет. Капюшон падает на спину, и я чувствую ветер, играющий в моих волосах. Бережно опускаю маску на землю.

Тепло солнечных лучей трогает кожу, мягко скользит по щекам ветер.

Это чистый незамутненный восторг. Закрываю глаза, делая глубокий вдох. Наполняю легкие до предела, до легкой распирающей боли.

Красота всего мира обтекает меня своими чарующими волнами. Свет и тепло, огромный махаон, черная бабочка расправляет крылья в самой груди, щекочет нежно — и я чувствую, что живу.

Всего на миг, а затем…

Затем я слышу тихий изумленный вздох.

Медленно открываю глаза. Поднимаю взгляд на замершую напротив девочку.

Смотрит прямо на меня, в мое лицо, жадно и по-детски пытливо.

Чувствую укол необъяснимой тревоги, сжимаюсь от ожидания, от неминуемой реакции, словно имеет значение, что увидит ребенок в моем лице.

Почему-то имеет.

Губы девочки растягиваются в неуверенной улыбке. А на лице ее… восхищение.

Теряюсь, потому что ожидал иного. Страха, отвращения — любой гримасы неприятия. Возможно, в наилучшем из возможных вариантов — равнодушия. Но не того, что озаряет лицо подобно солнечному свету.

А время жизни утекает, рассеивается по ветру, и я опускаю глаза, рассматривая линию полураскрытых губ лежащей у моих колен мертвой девочки. Две родинки на левой щеке, мокрый, потемневший от воды локон, прилипший к виску.

Тео.

Имя, которое я запомню.

Склоняюсь совсем низко, длинные волосы цвета темной меди скользят по лбу, свисают вдоль лица тонкими прядями.

Мои волосы, оказывается, лишены черного. Удивительно, ведь я — сама вездесущая тьма.

Невесомо дотрагиваюсь ртом до посиневших губ. Они холодны и пахнут озерной водой.

То, что я делаю — глубоко неправильно. Мои действия нарушают созданный задолго до меня порядок.

Все еще могу призвать Косу и решить дело так, как должно. Отказаться от овладевшего мною порыва, забыть имя, которое назойливо вторглось в разум. Хочу произнести его вслух, услышать звучание, ощутить силу, которая покорила даже Жнеца Смерти.

Серебряная Нить колеблется в воздухе, парит над кажущимся почему-то очень одиноким телом.

Прикрываю веки и жаром выдыхаю прямо в приоткрытый рот, делая выбор.


Меня сметает боль.

Вокруг кромешная непроницаемая темнота и бесконечная, терзающая тело боль. Зов, не получивший свое, пожирает меня, выкручивает веревками, обвивает колючей проволокой, терзает с силой бушующей стихии.

Я не чувствую себя — только боль. Полуослепшие глаза с трудом различают черный туман, бывший мною, моими руками.

Тело горит, полыхает, пламя пожирает снаружи и раздирает изнутри. Черный деготь, разлитый вокруг, обволакивает, но не дарит облегчения.

Схожу ли я с ума? Не знаю. Возможно.

Вероятно, я давно не в себе, потерявший счет времени, переставший замечать проносящиеся мимо века. Древнее существо, одно из многих слуг Смерти, я совершил ошибку, сохранив серебряную Нить целой.

Знаю это с непоколебимой уверенностью, как и то, что кем-то не без причины мне было даровано право не только отнимать жизнь, но и дарить ее.

Все защитные барьеры давно пали, сокрушенные Зовом, сгинули под неудержимым напором.

Когда крик прорывается из глотки, я наконец слышу свой голос. Не узнаю его, обезображенный страданием.

Кричу вновь, и крик звенит в ушах, повязнув в окружающем меня эфире, и длится это вечность. Боль сама становится вечностью.

И нет выхода, кроме как утолить нечеловеческий голод Зова.


Мне не нужна ничья Нить, чтобы найти Путь.

Вижу темнеющий край неба; холодеющий вечерний воздух ощущается всем телом. Поднимаю взгляд, смотрю сквозь прорези маски на темно-синие облака — гонимые усиливающимися порывами, бегут по сумрачному небу.

Солнце как расплавленное, все еще немного греет, пронзенное тучами, закатывается за кромку горизонта.

Какова цена одной человеческой жизни?

Древко Косы мягко ложится в ладонь. Зов горит во мне — становлюсь черным пламенем, сплошь ведущим меня инстинктом, неодолимой потребностью.

Медленно перевожу взгляд с бескрайнего неба на длинную мощеную набережную, наполненную людьми. Облицованная камнем, тянется вдоль спокойной реки, почти во всю ширину большого города.

Уличные фонари уже зажглись, на аккуратных скамеечках любуются закатом поглощенные друг другом парочки и усталые старики.

Ветер несмело, точно пробуя силы, дует в спину. Полы плаща задевают по ногам, когда я ступаю вперед.

Тускло блестит лезвие, кроваво-красный закат отблеском скользит по металлу.

Не веду счет, лишь прислушиваюсь к Зову, жадно пожирающему чужие жизни.

Даю ему волю, отпускаю и забываюсь, растворившись в слепом чувстве древнего как мир желания.


И с каждым взмахом, рассекающим тянущиеся вверх сверкающие Нити, мне становится легче. Зов расслабляет челюсти, из яростного становится раздраженным, а затем успокаивается будто и стихает, забирая с собой всю боль.

Цена жизни только начавшего свой путь человека по имени Тео равна многим жизням ушедших в слепую безвестность людей. Ушедших раньше отведенного времени. Цена высока, но мне не жаль.

Я не чувствую ровным счетом ничего. В моем несуществующем сердце есть место только для одного — воспоминания о крепком объятии темноволосой девочки.

Останавливаюсь у самого гранитного парапета, слышу многоголосые крики, поднимающиеся в вечернее небо, звук искореженного металла, когда полный людей рейсовый автобус все-таки срывается с набережной.

Солнце совсем скоро утонет в реке, и наступит прекрасная осенняя темная ночь.


ГЛАВА 3

В моем измученном сомнениями мозгу то и дело звучит непрерывный собачий лай. Отдаленный и глухой, он срывается на визг, а затем стихает. И наступает долгожданная тишина.

Медленно открываю веки, потому что не могу больше слушать. Собачий лай повторяется — те же интонации, тот же полный боли визг и снова тишина.

Бесконечное количество повторов.

Поначалу не обращаю внимания, приняв за признак собственного безумия, за сон, который снится и никак не желает заканчиваться. Мое спокойствие нарушено, покой потревожен, но не ощущаю и крупицы Зова.

Собака лает снова и снова. Визжит и затихает, оставляя мне несколько мгновений тишины только затем, чтобы продолжить снова — временная петля замыкается.

Касаюсь двумя пальцами виска, они бесплотны и полны черного тумана, делаю глубокий вдох — думаю, что делаю его — и тянусь на звук хриплого собачьего лая.

Путь как далекое пламя свечи, едва теплится, замечаю его, чувствую легкое дуновение прохлады.

Яркий свет слепит, зажмуриваюсь, прикрывая глаза ладонью. Ступаю вперед по широкому тротуару, сквозь не замечающий меня людской поток. Асфальт под подошвами ботинок твердый, ощущаю его с приятным чувством. Рычат моторы автомобилей, гудят клаксоны, из динамиков уличного кафе звучит незапоминающаяся музыка.

Мир оглушает звуками, ослепляет смешением запахов. Течение времени, мягкие ласкающие волны касаются кожи как нечто живое.

Прислушиваюсь к прорывающемуся сквозь песнь города нескончаемому собачьему лаю, сворачиваю в узкую арку, ищу глазами, ощущая легкий укол интереса.

Что-то новое в устоявшемся порядке моего дрейфа в волнах эона.

Вхожу в полутемный двор, минуя грязное, все в окурках, заднее крыльцо какого-то магазинчика. Квадратные окна, слепо смотрящие, отражают серые облака, на уровне первого этажа на ровных, с подтеками ржавчины стенах красуются не несущие для меня никакого смысла давние, поблекшие граффити.

Под ногами хрустит битое стекло. Опускаю взгляд — разбитая бутылка.

Ничто не удивляет, все знакомо и привычно.

За красивым фасадом умиротворенной уличной толчеи скрывается извечная неприглядная изнанка.

Все большие города — несчетное количество, что я видел — похожи на этот, стремятся казаться лучше, чем они есть. Самообман привычен, заключен глубоко в природе людей, он поддерживает их на плаву, закрывает черное белым. Абсолютно безвредный — кажется понятным, если можно назвать этим словом чувство, которое ощущаю, каждый раз возвращаясь в мир под солнцем.

Во мне нет места смятению, я принимаю законы и порядки человеческой реальности как данность, не вмешиваюсь и не выношу суждений.

Природа человека не тайна, она полна скверны, скользящей под водой бесформенными тенями. Не замечаю их, оставляя на самом краю зрения, там, где глаз уже не может различить очертаний.

Но в этот раз, кажется, мне придется взглянуть в самое лицо затаившегося на глубине монстра.

Собака заходится лаем совсем рядом.

Смотрю на невысокую фигуру, которая тянет магнитом, точно держу в руках Нить.

Но Нити нет.

Узнаю мгновенно и сразу же сердце, обретшее плоть, отзывается, ударяя по ребрам. Вглядываюсь с интересом, жадно, будто испытывающий жажду прикладываюсь к желанному роднику. Словно чувствую вкус воды на языке, приоткрываю губы и тихо выдыхаю до опустевших легких.

Оказывается, минуло несколько лет.

Я не заметил их, погрузившись в свои видения, не различая сна и яви, существуя лишь Зовом, следуя его указывающей воле.

Девочка, чью серебристую Нить я когда-то держал в ладони, вытянулась, превратившись в угловатого подростка. Ей тринадцать, в заостренных чертах уже видна женщина, какой она станет спустя годы. С легким интересом замечаю очки, удлиняющие ее и без того узкое лицо.

Узнаваема не потому, что я чувствую трепещущее серебро ее Нити, не потому, что некая невообразимая связь привела меня к ней — Тео выделяется на общем фоне пространства, кажется объемнее, все в ней особенное, точно не правильное, мешает взгляду.

Останавливаюсь шагах в десяти, наблюдаю из-под белой маски.

Темные глубокие глаза смотрят сквозь квадратные стекла очков затравленно, бледные губы сжаты, шоколадного цвета волосы беспорядочно падают на плечи. У самых ног старая низкорослая собака, седая шерсть всклокочена, из ощеренной пасти раздается лай. Зад пса упирается в туфли девчонки, хвост поджат. Собака боится, а потому истошно лает.

Брошенный коричневый рюкзак валяется за мусорным баком, выглядит жалко, испачканный в грязи.

Вокруг Тео трое подростков постарше, окружили кольцом у мусорных баков. Окидываю их взглядом, замечая в руках одного, более рослого и смелого, складной нож.

Подростки смеются, голоса насмешливые, говорят что-то, а затем один из них сплевывает, попадая Тео на грудь. Пенистая слюна скатывается по ткани красной ветровки, девчонка передергивает узкими плечами, закусывает нижнюю губу.

Сжимают круг, приближаются вплотную. Не боятся хриплого пса, видя его старость и страх. Ощущаю их злобу, почти переходящую в экстатическую ярость от вседозволенности.

Осмелевшая стайка шакалов, загнавшая глупого детеныша в западню.

Кривится уголок моего рта, когда очки, сбитые уверенным движением хлестнувшей по лицу ладони, падают под ноги Тео. Она шарахается назад, бледнея. Подслеповато щурится, лицо ее становится беспомощным и растерянным. Наклоняется под дружный издевательский смех, смаргивая выступившие слезы, дрожащие пальцы сжимаются на пластиковой дужке.

Собака лает без остановки, пока не получает удар сапогом под брюхо от одного из подростков, визжит и замолкает. Пасть дергается, желтые зубы оскалены.

Тео кричит, приседает, пытается закрыть собаку руками.

Безрассудно смелая, не в силах защитить себя, она забывает обо всем, стараясь уберечь дряхлого пса.

Собака щерится и огрызается, глаза ее закатываются, сверкая белками. Не соображая, слепо кусает Тео, оставляя на рукаве ветровки рваные зацепы.

Девчонка вскрикивает от боли, жмется в сторону — промедления достаточно, чтобы один из обидчиков успел схватить попытавшегося извернуться пса за ошейник.

Недолго думая, в добавок ногой толкает Тео, небрежно, как будто даже нехотя, словно боясь прикоснуться к чему-то грязному. И тут же, подбадриваемый довольными возгласами приятелей, со всей силы прибавляет удар по спине, оставляя на ткани куртки Тео грязный отпечаток ботинка.

Девчонка валится за мусорный бак, тихо ойкает, явно больно ударившись коленями, пальцы проезжаются по сгнившим очисткам. Всхлипывает униженно, приподнимаясь на руках. Грязная вонючая жижа расползается под ее ладонями, бессильные слезы стекают по щекам, оставляя заметные дорожки.

Наблюдаю безучастно, прислушиваясь к тому, что происходит в самой глубине, там, где прежде стояла мертвенная тишина.

Из всей человеческой музыки, какофонии звуков и голосов, я всегда выделял скрипку. В ней слышался мне звон дождя и свист ветра, плеск волн и жар полуденного солнца. Полная страсти или тоски, она всегда напоминала о человеческих чувствах, влекущих и покоряющих, но притягательно недосягаемых.

Заслышав мелодию случайно, ненароком, льющуюся из окон домов или звучащую из-под самих струн уличного музыканта, я завороженно внимал ей, ощущая необъяснимое давление в груди, почти боль — тревогу, капающую в глубокую чашу.

И никогда я не давал чаше наполниться.

Но сейчас, рассматривая сидящую в грязи Тео, я точно слышу мелодию, произведенную самим мастером. Она льется как свет, греет плечи и затылок подобно палящему солнцу, распускается бесконечно-прекрасным цветком в груди, заполняет до предела и тоненькой струйкой стекает из переполненной чаши вниз.

Неспешно двигаюсь вперед, когда нож вонзается в бок взвизгнувшей собаки. Эмоции захмелевшего от собственной смелости подростка окатывают на мгновение, проносятся мимо, непринятые мною. Отталкиваю их с долей презрения.

Собака корчится, парень кидает дергающееся мохнатое тело на асфальт и, совершенно опьяненный самим собой, смеется.

Пес протяжно скулит и замолкает.

Остальные двое напуганы. Замерли в нерешительности — не ожидали, что пустые угрозы претворятся в жизнь.

Игра зашла слишком далеко, а дети так и не выучили правил.

Тео вскидывает голову, кричит, и слезы брызжут из темных глаз. Поскальзываясь в грязи, отталкивается руками от мусорного бака, поднимается на ноги, обливаясь слезами. Безрассудно, не различая дороги сквозь застившую глаза влагу, бросается вперед, прямо на ненароком выставленное окровавленное лезвие.

Миг понимания.

Серебристая паутинка легко взлетает над головой Тео, сверкая и переливаясь.

Прекрасная.

Беззащитная.

Ледяные мурашки, не спрашивая позволения, скользят по спине вниз сокрушительным цунами.

И точно стальной стержень пронзает позвоночник. Выпрямляю плечи, вскидываю ладонь, хватая пространство пальцами. Сжимаю, ощущая плотность времени, дыхание утраченных мною секунд. Быстро, уверенно, так, словно делал это несчетное количество раз прежде.

Каждое мое действие продиктовано давним инстинктом, я едва узнаю его, ищу ему определение, но отбрасываю тщетные попытки.

Исчезаю, превращаясь в черную пыль, туман или нечто иное, не имеющее описания.

Ни единого колебания, ни краткой мысли — ничего, кроме ведущего меня инстинкта. Вокруг меня тьма, я сам — тьма, а впереди серебристая паутинка, волосок, который я не позволю оборвать.

Время замедляется, теряет четкость, размываются границы реальности.

Я зашел так далеко, как не заходил никогда прежде.

Но мелодия еще не отзвучала.

Ни боли и стонов, испуга на потерявшем краски лице и тихого всхлипа, сорвавшегося с губ. Тео вскидывает голову, безумные, полные слез глаза смотрят на меня снизу вверх. Перемещение в пространстве произошло в доли секунд, неуловимых человеческим взглядом.

Возвышаюсь над ней, склоняю голову, разглядывая дрожащие ресницы с повисшими на них капельками слез. На мне должная испугать маска с зашитыми губами — она смотрит на нее, и я вижу белое отражение в широко распахнутых глазах.

Слева в боку становится тепло, как от угольев. Достаточно осознания — и сразу разгорается, начиная полыхать, пожирать меня изнутри.

Боль человеческого тела совершенно удивительна. Замираю, прислушиваясь к полузабытым ощущениям.

Когда-то я знал ее, она была моим давним другом, но те времена канули в лету вместе с размытыми воспоминаниями.

Питаюсь страданием плоти, изумленный, завороженный. Медленно прикрываю веки, делая глубокий вдох, заполняя тело настоящей материальной болью. Наслаждаюсь, впитываю ее, хочу больше и больше.

Чарующая и такая же далекая, как свет холодных звезд, она видится мне прекрасной.

Затравленный придушенный вскрик слышится сзади, поспешные неуверенные слова. Ощущаю движение внутри моего тела, когда лезвие складного ножа покидает плоть.

Выдыхаю, морщась — слишком чувствительно. Боль совсем другая, чем та, что пытала мое тело в окружении непроницаемого черного эфира. Она ощущается жаркими толчками и не сразу понимаю, что так пульсирует мое сердце.

Неисчислимое количество проскользнувших мимо лет и веков я летел сквозь вязкую тьму, забывшись в вечности. Жил Зовом и редкими минутами До и После, когда тела моего касался ветер этого мира.

А теперь я кажусь себе живым.

Не оборачиваясь, слышу тяжелое прерывистое дыхание, быстрые, полные ужаса возгласы, а затем топот бегущих ног.

Хватило бы одного удара сердца, чтобы вызвать Косу, ощутить ее теплое древко в сжатой ладони. Представляю разящее движение руки и почти слышу тихий звук, с которым рвутся Нити.

Но глаза Тео, полные слез и неуверенного испуга, останавливают, сдерживая цепями.

Она смотрит прямо на меня.

Будучи живой, она видит меня. Как видели и сбежавшие подростки.

Мы остаемся втроем — я, испачканная в грязи девчонка и лежащий около мусорных баков мертвый пес. Кровавое пятно расползается по выщербленному асфальту, впитываясь в шерсть.

Ткань моей рубашки прилипает к коже, пропитывается теплом. Опускаю глаза, поднимаю руку и тянусь пальцами ниже ребер, под плащ. Ощупываю, чувствуя горячую влагу.

Красным окрашивает подушечки пальцев, смотрю на них непозволительно долго, а затем опускаю ладонь, переводя взгляд на замершую, будто не смеющую сделать вздох Тео.

Мое тело материально, а заполняющая его боль жестока. Ветер, касающийся кожи и одежды, минует изгибы тела — вполне реальное препятствие.

Безумен ли я? Возможно, мой разум давно пленен выдуманными грезами, возможно, я вижу сон, который хочу принимать за явь.

Серебряная Нить Тео исчезла, не видна глазу, а значит ей ничто не угрожает. Даже я.

Она жива и смотрит на меня, сверкающими в испуге глазами разглядывая маску на моем лице.

Разлепляет обкусанные потрескавшиеся губы и произносит что-то.

Не понимаю. Слышу вопросительную интонацию, но ни слова понять не могу.

Глаза девчонки бегают, перемещаются с маски на рану, она говорит и говорит, звук голоса слышится досаждающим препятствием. Наслаждаюсь оттенками звучания, но хочу, чтобы она замолчала. Или хочу понимать сказанные слова.

Придется вспомнить, поднять из самых глубин заблудшего в веках разума давнее знание. Но не сейчас.

Сейчас я желаю коснуться ее. Дотронуться до волос и вспомнить их мягкость. Казалась ли она мне тогда, или ее волосы действительно были… такими? Невероятная, с трудом преодолимая тяга — почувствовать их шелковистость, пропустить сквозь пальцы, наклонить лицо и сделать глубокий вдох…

Под маской мое лицо кривится, дергаю губами, понимая, что не посмею.

Боюсь напугать еще больше, а потому отступаю в сторону, забывая про кровь, щекочущую кожу, про жгучий жар, полыхающий в боку. Смотрю на лежащую на замызганном асфальте старую собаку, чей безостановочно повторяющийся лай выдернул меня из черного эфира.

Пытаюсь найти ответы, но не могу сформулировать вопросы. Слишком много мыслей в голове, слишком много образов и картин.

Коричневая Нить оборвана, лопнула сама. С животными всегда… проще.

Не хочу, чтобы Тео боялась меня. Не хочу видеть слезы в ее темных, завораживающих глазах.

А потому не спеша подхожу к мертвой собаке, наступая в разлившуюся лужу крови. Подошва липнет к асфальту, делаю шаг и замираю.

Мне придется снять маску. Колеблюсь, чувствуя на себе застывший взгляд девчонки. И вместе с тем ощущаю боль в боку, там, где нож, чей удар предназначался Тео, прошел сквозь кожу и мышцы.

Стискивая зубы, присаживаюсь на одно колено. Режет в боку так, что в глазах на миг становится темно. Серые мушки кружат перед взором, дурнота поднимается по проснувшемуся вдруг желудку.

Удивительно.

Человеческое тело удивительно.

Кончики пальцев задевают за край маски, тянут ее наверх. Вонь от мусорных баков не мешает мне насладиться ощущением обнаженной кожи, прохлады, коснувшейся лица.

Тихий вздох раздается сбоку. Краем глаза вижу несмело подошедшую Тео. Стекла очков испачканные, замызганные. Моргает часто, непрестанно кусая губы, не отводя от моего лица взгляда.

Шепчет что-то и крупицы раздражения искорками жалят, потому что не понимаю. Не понимаю ни слова.

Голова становится мутной, зрение на миг уплывает, и я больше не медлю. Времени осталось мало, чувствую каждую прожитую секунду иголками на коже и оттого наклоняюсь к мертвому псу, выдыхая прямо в седую морду.

Прикрываю веки, рука бессильно срывается с колена и едва не падаю, ощущая укол боли в боку. Пальцы касаются грязного асфальта, пачкаются в крови собаки. Полы плаща мокнут в красной луже, сглатываю, пытаясь унять поднявшуюся тошноту.

Мне следует уйти, время на исходе, но я жду, будто желая убедиться в том, что все сделал правильно.

На плечо ложится ладонь, сжимаются пальцы на ткани черного плаща. Вздрагиваю от прикосновения, резко поворачиваю голову, сталкиваясь со взглядом Тео. Как молнией пронзает, пробирает всего насквозь.

Девчонка стискивает мое плечо, смотрит прямо на меня, в темных зрачках сверкает отражение — и сердце падает в пропасть, не имеющую дна.

Воспоминание как след на берегу моря, оставленный во влажном песке. Еще немного — и исчезнет, смытый хлынувшей пенистой волной.

Когда-то я не носил маску и знал, как выглядит мое лицо. Знал цвет своих глаз.

Смаргиваю, опуская взгляд, не в силах принять увиденное. Дышу часто, задыхаясь от боли и чувств, которым не могу подобрать слов. Внутри, под ребрами, ноет и тянет, и я не знаю, в чем истинная причина этих ощущений — в том ли, что тенью мелькнуло забытое прошлое, погребенное в веках, или в прикосновении Тео к моему обретшему плоть телу.

Рассыпается в прах моя вера в иррациональность происходящего, в собственное безумие, потому что Тео мягко улыбается. Улыбка ее несмелая, нерешительная, но очарование ее покоряет.

Улыбается, а слезы текут по щекам. Очки мешают, она жмурится, всхлипывает, свободной рукой снимает оправу и рвано смеется. Цепляется за мое плечо, стискивая дрожащими пальцами ткань плаща. Пальцы грязные, пачкают плащ, но я смотрю в бледное лицо Тео и желаю, чтобы она никогда не убирала ладонь.

Собака вскакивает на лапы, шумно отряхивается и слабо виляет хвостом. Прижимается носом к моим ботинкам, обнюхивая.

Когда пальцы Тео отпускают мое плечо и тянутся к лицу, я перестаю дышать. Замираю, теряя себя.

Ощущаю невесомое прикосновение к щеке. Микровзрывом внутри чувствую последний удар сердца, прежде чем исчезаю из этого мира.


Я кричу.

Так кричат, когда сгорают заживо.

Рву глотку, выплескивая в черный непроницаемый деготь свое помешательство. Кричу и не могу заставить себя замолчать.

Слышу свой надрывный голос, от которого звенит в голове, и кричу снова и снова. Вопль охватывает мой мир, будто поднимается к самым горам и обрушивает их вершины вниз, вызывая лавину.

Выплескиваю то, что не могу объяснить, то, что заполняет меня до предела.

Мне не больно — это что-то другое, разрывающее изнутри. Не менее жестокое, оно не знает пощады, поглощая меня, забирая мое спокойствие.

Девчонка с темными глазами… Тео.

Она как давно потерянный осколок, вставший на место, превративший витраж в законченное целое.

От бескрайнего горизонта чувства, которому нет обозначения, захватывает дух. Невыносимо.

Не могу… не выдержу…

Так много всего, что я мечусь, захлебываясь криком.

Тео.

Заставившая меня вновь нарушить законы мироздания, вновь ступить на неизведанную почву.

Тео, серебристая ли Нить которой притянула меня в этот раз, или нечто иное — сила, незнакомая прежде — но все мое существование изменилось с этого мига. Знаю это с нерушимой уверенностью.

Замолкаю с хрипом, закрывая веки. Внутри все дрожит, волнами исходит, вибрациями.

Смогу ли разобраться, смогу ли воздвигнуть стену, что остановит уничтожающий поток проснувшихся эмоций?

Воспоминания и давние видения как злая издевка сметают вихрем, ледяной бурей. Звучит в голове эхо былого, погребенного под вековой пылью. Сознание во всей полноте возвращается медленно, моментами озарения освещая воспаленный разум.


Слепое ощущение отчаянной схватки, изматывающая боль и гложущее отчаяние.

Сломленный. Лишенный маяка, потерявшийся во тьме.

Смирение и как итог — сущее безумие померкшего разума, забывшего обо всем, пожелавшего кануть в вечность, потерять течение времени.

Впереди пропасть, которую не преодолеть, влекущая и лишенная света. Там, на самой глубине, таятся монстры, схороненные под печатями прошлого.

Нарушив запреты, я понесу наказание.


Вытягиваю руку. Смотрю на абрис черного на черном, шевелю пальцами, наблюдая за густым туманом, повторяющим мои движения.

Проснувшаяся память услужливо подталкивает очевидное знание.

В той бездне, что не имеет дна, самый страшный монстр, скованный невидимыми цепями, заключенный во тьму — я.


ГЛАВА 4

Пропускаю время между пальцев, не замечая смены дня и ночи, пребываю в черном густом эфире, стараясь спрятаться от самого себя. Послушно следую Зову, утоляя ненасытный голод, но каждый раз, когда подошвы ботинок касаются земли мира Тео, ощущаю незримое колебание серебристой Нити.

Как бы далеко девчонка не находиль от меня, я чувствую ее.

Колючей россыпью иголок касается кожи страх и волнение, испытываемые Тео, нежным пером трепещут под ребрами ее смех и радость. Стоит лишь податься вперед, потянуться к незримой фигуре — и Путь открывается подобно широким вратам, ослепляя белым светом.

Не могу найти этому объяснений и со временем перестаю их искать. Кроме окружающей темноты мне некому озвучить свои тревоги.

Желаю встреч, но избегаю их, потому что не понимаю, что хочу найти в карих глазах человеческой девчонки.

Иногда украдкой наблюдаю за Тео, издалека, оставаясь незамеченным. Приглядываю за ней словно незримый сторож, непрошеный хранитель хрупкой, как стекло, жизни.

Знаю — не позволю кому-либо причинить ей вред.

Не существует внятных причин этому прочно обосновавшемуся внутри ненормальному чувству, как нет объяснения моей связи с серебристой паутинкой.

Сомнения погребены во мраке, я не колеблюсь, приняв для себя истину — ничто не происходит без причины.

Но не ищу ответы.

Незнакомые прежде или, возможно, давно позабытые чувства овладевают моим существом — следую пробудившемуся инстинкту, находя это правильным. Ненормально правильным.

Кажется, глубокое безумие затронуло меня, задело крылом, испачкав сажей.

Видения былого забредают в воспаленный разум, пробираются украдкой, рисуя картины под закрытыми веками. Гоню их прочь, потому что они рассказывают о том, кем я был.


Мне мнится серая церковь, башня, пронзающая шпилем небо. Строгая, темная, по-особому суровая, она кажется вырубленной из цельного камня. Смотрю на нее будто со стороны, издалека — она возвышается над низкими крышами распростершегося внизу города, мрачный фасад ее темен, в узких окнах не горит свет.

Церковь влечет меня, шепчет тихо, зовет по имени, и я не смею противиться. Легко поднимаюсь в воздух, становлюсь птицей, сотканной из черного тумана, устремляюсь навстречу острому шпилю, едва различая тихий голос.

Шепотом звучит мое имя. Снова и снова.

Не ведаю страха и тревоги. Уверенность наполняет меня, ни единое раздумье не затрагивает разгорающийся интерес. Представляю воочию голубые глаза — завораживающий взгляд из-под опущенных светлых ресниц — улыбка не на губах, а в сверкающих радужках, от которой заходится жаром тело.

Она зовет меня и власть ее надо мной сильнее беспощадного Зова. Но это не мука — это бескрайнее, как океан, счастье, захватившее меня в своей плен. Капелька за капелькой, миллиарды капелек чувства, пролившихся на сердце.

Она одна во всем мире знает мое истинное имя, которое теперь надежно погребено под саркофагом забвения.

А потому стремлюсь на шепот, зовущий и манящий; черные крылья, несущие по ветру, затмевают собой небо.

А затем… щемящая и глухая пустота.

Видения исчезают, сменяясь слепым ощущением заслуженного наказания, но я не знаю преступления. Не могу вспомнить и не уверен, что желаю этого. Отречение и усталость дыханием прошлого доносятся из глубины веков, забивают мысли расплывчатыми очертаниями, пляшущими тенями в сгустившемся мраке.

Извожу себя, опутанный тревожными и мучительными сомнениями. Не могу найти скребущее изнутри знание о канувших в вечность событиях.

И все чаще задаю себе один вопрос.

Мое забвение — искупление или освобождение?


С досадой отбрасываю неясные образы, не поддающиеся разумению, и с раздражением возвращаюсь к тому, что не дает покоя здесь и сейчас, к тому, что в моих силах понять и контролировать.

Язык, на котором говорит Тео, кажется недостаточно чистым, но красивым и изящным. Иногда в связке произносимых слов проскальзывают грубые созвучия, мешающие слуху, нарушающие мелодию. Пытаюсь вспомнить позабытый язык, тщетно терзая свою память.

Я говорил на нем. Обрекал свои мысли в слова и владел письменностью.

Злюсь, не в силах уловить ускользающие смыслы.

Ищу, цепляюсь за слова, выискивая среди них те, что могли бы указать мне на Ключ. Прислушиваюсь к разговорам на улицах, рассматриваю вывески, обвожу взглядом угловатые буквы. Трачу время бесцельно, понимая, что ничего не выйдет. Я следую не тем путем.

Необходимо просто вспомнить.

Существо, чей разум пронесся над мириадами временных циклов, не может не знать языки земного мира.

Я помнил их все когда-то. Алфавиты и иероглифы, вязь и рисунки. Каждый звук, произнесенный губами человека, имел значение, обнажал свою суть.

Мне стоит лишь найти Ключ, который откроет забытое знание. Ключ языка, на котором говорит девчонка с глазами-каштанами и темно-шоколадными волосами.


Нахожу ее в полупустом кинотеатре.

Дешевый дневной сеанс, из целого зала занято лишь несколько кресел. Тео сидит посередине длинного пустого ряда рядом со своим другом, долговязым лопоухим парнишкой.

Гейл. Учится с Тео в одном классе. Не вызывает у меня никаких эмоций, кроме равнодушия.

Неожиданно для всех сдружились — худая и взъерошенная Тео, неразговорчивая отличница, носящая на носу очки, и Гейл, тугодум, часто опаздывающий на уроки и взявший в привычку перед дверями класса списывать домашние задания с аккуратных тетрадок своей приятельницы.

Дружат давно, с младшей школы — конечно, вызывая насмешки у старшеклассников. Таких, как они, одинаково не любят, считают неудачниками, с ленцой отвешивая унизительные подзатыльники.

А иногда загоняют к мусорным бакам и угрожают складным ножом.

Невольно сдвигаю брови, сжимая губы.

Прошел год, и старая собака Тео, вернувшаяся с Той стороны, все еще жива. Наблюдаю за коричневой Нитью ее жизни с завидной периодичностью. Истончается, слабо теплится, отведенное ей время неминуемо иссякает, не по редкой капле, а будто тонкой струйкой сочится.

Вмешиваться не планирую, достаточно и единожды нарушить порядки мироздания, облекая на себя гнев тех, чьи образы почти стерлись из моей памяти.

А я преступил неписанные законы дважды.

Избежавшие расплаты обидчики Тео ожидаемо отступили, позабыв свои дурные намерения. Лишь опасливо перешептывались в коридорах школы, когда она проходила мимо. Не заговорили с ней ни разу за прошедшее время, не дразнили и опускали взгляды, встречая на своем пути, заодно позабыв и о существовании ее непутевого друга.

Спасли себя тем самым, не подозревая, что вторая попытка поиздеваться над Тео закончилась бы так и не успев начаться.

Смерть не умеет шутить.

Тень хмурой усмешки скользит по губам, поднимаю взгляд и рассматриваю затылок Тео.

Длинные темные волосы лежат на плечах, взъерошенные пряди топорщатся на макушке. Треснутая пластиковая дужка перемотана черной изолентой — задаю в пустоту немой вопрос и мгновенно получаю ответ — пару дней назад с разбега уселась на позабытые в кресле очки, да так и не сподобилась попросить у отца денег на новую оправу.

Тут же ругаю себя, потому что неправильно узнавать ее так. Потому что обещал себе не смотреть сквозь зашторенные окна чужого дома, постучаться в дверь которого не хватает смелости.

Сижу за три ряда кресел позади и чуть в стороне. Вижу в приглушенном свете кинотеатра искрящиеся ожиданием глаза, Тео роется в рюкзаке и вытаскивает пакет высушенных картофельных пластинок. Название закуски звучит глупо, набор пустых свистящих звуков, но я наполняю их смыслом.

Узнаю яркую обертку, не пробуя содержимое шуршащего пакета на вкус — вглядываюсь в незнакомый мне предмет и черпаю образы от Тео, впитывая знания о ее мире по крупице.

Когда Гейл прикрывает рот рукой и смеется, его подруга с оглушительным хлопком раскрывает пакет. Вдвоем пригибаются, плечи их весело трясутся, а я вдруг осознаю, что, кажется, нашел Ключ.

Смыслы и формулы все это время были прямо перед глазами, а я не мог их заметить, точно глупец, слишком долго смотрящий на яркое летнее солнце.

Легкое сожаление горьковатым привкусом оседает на языке.

Воздушный пузырь всплывает на темной поверхности озера, на дне которого покоится мое прошлое — и лопается, награждая непрошеным знанием.

Когда-то я ориентировался в стремительном водовороте людской жизни будто сам был человеком.

Подражал существу, век которого короток и быстротечен, но полон… чего?

Жизни, вероятно.

Гейл сует в рот картофельные чипсы и чуть подталкивает Тео локтем в бок. Смеются, озираясь по сторонам. Никто не делает им замечания, и это веселит их еще сильнее.

Прогуливают занятия, конечно, воодушевленные собственной смелостью, будто совершают настоящее преступление.

Чуть подрагивают губы, растягиваясь в чуждой мне улыбке.

Приятное тепло касается середины грудной клетки, разливается неторопливо, заставляя сделать глубокий вдох. Не понимаю себя, оставляя все попытки.

Медленно гаснут светильники, и на несколько секунд воцаряется темнота, нарушаемая отчетливым шуршанием пакета с чипсами.

На экране начинается реклама — значение и образы черпаю от Тео почти непроизвольно.

Свет освещает ее лицо, скользит по коже, игрой теней красуется на ровных худых щеках — и не могу отвести взгляд.

В чертах ее нет изящества или утонченности, идеальных линий и безукоризненной красоты.

Тео… обыкновенна.

Я мог бы найти недостатки в изгибах ее губ или форме носа, во взлохмаченной небрежной прическе и в цвете глубоко посаженных глаз, но даже не пытаюсь.

Волшебство эмоций, которые греют изнутри, когда я смотрю на Тео, завораживают. Желаю отвести взгляд и не могу — окаменевший, упиваюсь жаром, скользящим по венам, вынуждающим мое сердце биться.

Смотрю пристально, глаза широко раскрыты, узкие прорези маски мешают, но не осмеливаюсь снять ее, почти страшусь этого, словно скинуть ее — значит обнажиться.

Делаю глубокий вдох, силясь привести себя в относительное спокойствие.

И все же…

Она мой сон.

Тео похожа на видение, на чарующий морок, на затягивающий омут, но вода в нем не полна тьмы. Она светла и прозрачна, пугает зеркальной гладью. Решаюсь заглянуть, отбросив колебания, и вижу свое отражение. Клубящийся черный туман и ничего человеческого за ним — тьма и есть я, а потому…

Моргаю, опуская взгляд. Смотрю на собственные колени, затянутые в неизменно черное.

Горьким ядом в крови струится безысходность. Нет ни одного пути, который привел бы меня к приветливо распахнутой двери, той, за которой скрывается ненадежное, ранимое человеческое сердце.

Украдкой прячущийся позади во мраке, не имеющий имени и забывший собственное лицо, я останусь давним воспоминанием, поблекшим с течением короткой человеческой жизни. Поднимаю голову от резкого звука — на экране что-то взрывается, переворачивается автомобиль. Свет от картинки плещется по рядам сидений, скользит по волосам завороженных увиденным зрителей.

На коленях у них рюкзаки, тихо шуршит молния, и Гейл вытаскивает бутылку сладкой газировки.

Смотрю на темные волосы Тео, она поворачивается к другу и шепчет ему на ухо. В стеклах очков отражается бегущая картинка.

Пробудившийся Зов гложет под ложечкой, пока еще аккуратно, почти лаская, но безжалостно напоминая о себе.

Тем лучше — я уже порядком задержался в этом кратком временном отрезке, в срезе чужой жизни, незваный наблюдатель, украдкой прикоснувшийся к недостижимому.

Знаю — мне нет места под небом цвета лазури, а потому достаточно завораживающих помыслов о прекрасном.

Пальцы сжимают пластиковый подлокотник, с глубоким вздохом поднимаюсь с кресла.

Иду неспешно, растягивая последние мгновения нахождения рядом с той, кто влечет меня с неодолимой силой. Медлю, минуя пустые кресла, оказываюсь в широком проходе, прямоугольная табличка «выход» горит зеленым.

С сожалением бросаю на Тео последний взгляд и застываю.

Скользит по губам неконтролируемая дрожь, делаю вдох, слушая гудящую в висках кровь. Разгорающимся пожаром подымается в небо алый жар.

Невозможно.

Но глаза Тео, прищуренные и вглядывающиеся, устремлены на меня. Развернувшись в кресле, смотрит внимательно, а в отражении очков мелькают цветные кадры.

Она видит меня. Видит меня вновь, нарушая все известные законы этого мира.

Потому что не произошло ничего, что сделало бы мое тело материальным, настоящим, чувствующим. Потому что я не желал быть живым, оказавшись в темноте кинотеатра, не изменял реальность, подчиняя ее своей прихоти, едва понимая, как это удалось совершить однажды.

Тео судорожно сглатывает, пихает свой рюкзак Гейлу и приподнимается с кресла. На лице друга рисуется удивление, но девчонка будто не слышит его торопливых слов, не желая замечать ладонь, схватившую за рукав легкой куртки.

Гейл оборачивается, хмурится, скользит мимо меня глазами, не замечая, вновь что-то говорит, уже обрывисто и недовольно.

Тео раздраженно сбрасывает его руку, стремится по проходу между кресел, и я слежу за ней взглядом, не двигаясь с места.

Она видит меня.

А ее друг недоумевающе хлопает глазами, уставившись в пространство около выхода из зала.

И это удивительно так же, как и то, что я все еще здесь, задержался, наблюдая за спешащей ко мне четырнадцатилетней девчонкой.

Тео делает шаг, другой, и замирает, с плавающим в глазах узнаванием вглядываясь в маску, скрывающую мое лицо. Стоит от меня в трех шагах, и я впервые понимаю, какой она еще ребенок. На щеках мягкий пушок, длинная челка в беспорядке падает на лоб, касается кончиками темных бровей. Оправа очков делает заостренное лицо беспомощным, скрадывает и без того малые года.

Дрожит кадык, раскрываются бесцветные в мерцании кинотеатра губы.

Грохот фильма заглушает слова, которые она произносит.

Смотрю в карие глаза, покоренный.

Это то, что не отпустит за целую бесконечность — ее взгляд, полный удивления и неуверенного страха. Взгляд, направленный на мое лицо, спрятанное под белой маской с зашитыми веками.

Признаю поражение даже не начав бой.

Смирение с собственной слабостью ложится на сердце тяжелым камнем — не сбросить, как не пытаюсь.

Вижу, как поднимается в глубоком дыхании грудная клетка Тео, как дрожит протянутая рука. Открытая ладонь тянется мне навстречу, девчонка делает неуверенный шаг и застывает, едва не касаясь пальцами маски.

Безумие просыпается, овладевает мной, погружая в оцепенение. Сипло вдыхаю, и глубочайшая космическая тьма мгновенно опускается на зал кинотеатра, отделяя нас от окружающего мира. Вокруг — ничего, кроме давящей со всей стороны непроницаемой, душащей темноты.

Кажусь себе гаснущим факелом, не в силах рассеять плотную тьму. Она опасна для Тео — бессильная злоба терзает, потому что я хорошо помню, кто я.

Монстр без лица и имени, схороненный на дне глубочайшей пропасти.

Вновь напоминаю себе о неизменной истине, и ухмылка разрезает губы.

— Ты… — произносит Тео тихо, и внутренне вздрагиваю, потому что понимаю.

Простое слово, краткий звук в черной тишине, обретший смысл — он выдергивает меня из недвижности, звуча щелчком кнута над самым ухом.

Пальцы, тянущиеся ко мне, дотрагиваются до края маски и тут же отдергиваются. Тео крупно дрожит, ее лихорадит, она часто моргает, будто сбрасывая свои собственные оковы оцепенения. Крутит головой и глаза ее наполняются сметающим все иное испугом.

Потому что тьма вокруг реальна, она не мрачное видение моего гаснущего разума. Исчез зал кинотеатра, пропали все звуки — вокруг пустота и отголосок слабого света, исходящий словно от нас самих.

Слабый настолько, что позволяет только различить черты лица девчонки, исказившиеся от ужаса.

Действую не раздумывая, ведомый порывом, не находящим объяснения. Защитить ее, спрятать от страха, искоренить ужас, заполнивший широко распахнутые карие глаза — штормовой порыв, который управляет мной.

Тьма сгущается вокруг, она чужда этой реальности, иррациональна человеку и может причинить ему зло. Я принес ее с собой или она следовала за мной — знаю лишь то, что мое забытие, мое незнание древних законов всему виной.

Вскидываю руку и сдергиваю с лица бледную маску. Потому что Тео так хочет. Потому что пальцы ее, тянущиеся ко мне, выразили желание, которое могу исполнить. Медленно опускаю ладонь с зажатой между пальцев теплой маской, ощущая себя удивительно спокойным.

Одно резкое движение — и мертвое лицо с зашитыми губами и веками летит в пустоту, без единого звука исчезая в черном дегте.

Время останавливает стрелки своих часов, застывает неподвижно качающийся маятник.

Здесь, в окружении черной безграничной бесконечности, оно превращается в вязкую субстанцию, не имеющую значения.

Наконец, в полной мере понимаю.

Я затянул ее с собой, в свою реальность, сам того не осознавая.

И сердце мое замирает подобно прекратившему свое существование времени. Бездна внутри не имеет дна, наполняясь чужеродным мне страхом за угодившую в капкан девчонку.

Мои сомнения и трепет, моя неуверенность и страх привели Тео сюда. Пробудившиеся эмоции, скрутившие жгутом, ослабили и смели первобытные преграды. Границы истончились, и вот она здесь — живой человек в логове смерти.

Тео закусывает нижнюю губу, глаза ее блестят, разглядывая мое лицо. Мечутся едва различимые во тьме радужки, взлетают вверх темные брови, разглаживаются напряженные черты лица.

Боится, но заворожена словно, смотрит на меня, не отводя очарованного взгляда.

Испуг прячется еще на дне темных глаз, но плещется у самой поверхности… восхищение?

— Ты… — шепчет девчонка тихо, а я прикрываю веки, потому что хочу вкусить это слово, прочувствовать его всем существом. Впитать в себя, навеки запомнив миг, когда сплетение чуждых звуков, произнесенных Тео, обрело смысл.

— …ангел… — проговаривает полушепотом на выдохе, и я медленно открываю глаза.

Смотрю прямо в светящееся экстатическим восторгом лицо. Страх смело, и следа не осталось, а на место ему пришло почти религиозное, неконтролируемое упоение.

Незнакомое чувство раздирает грудную клетку, рождается внутри, под ребрами. Дергаются нервно уголки рта, и краткий смешок срывается с губ.

А затем я смеюсь открыто, потому что не могу сдерживать то, что льется из меня. Хриплый, надрывный смех царапает горло, растягивает губы в ненормальной, полубезумной улыбке.

Ангел.

Повторяю это слово мысленно, шепчу его в своей голове, и смех обрывается. Прижимаю пальцы костяшками к самым губам, незримо закусывая кожу. Пытаюсь овладеть собой, закрываю глаза, делая глубокий и ровный вдох.

А когда вновь смотрю на Тео, то вижу только черную бескрайнюю пустоту вокруг.


ГЛАВА 5

На высоких каменистых хребтах гуляет ледяной ветер. Снег, срываемый с вершин, порывами жалит кожу, оседает на обветренных губах. Краем глаза замечаю темно-медные растрепанные пряди, скользящие вдоль лица. Ветер безжалостен, он рвет волосы, путает их в складках ворота, бросает в лицо снежную крошку.

Не ношу маску наедине с самим собой, открываясь стихии этого мира. Вошло в привычку с того момента, как кинул ее в непроницаемую тьму, желая искоренить страх в глазах темноволосой девчонки.

Смотрю вдаль, с невообразимой простому человеку высоты. Под ногами ненадежная опора — припорошенный снегом горный уступ, носки черных ботинок у самого края.

А дальше — пропасть, будто не имеющая дна.

Гора круто уходит вниз, далеко впереди виднеется уходящее за горизонт туманное ущелье.

Куда ни посмотри — лишь снег и вершины гор, огромные протяженности, острые ребра, тянущиеся во все стороны.

Первозданная красота самой природы, от которой дыхание перехватывает.

Ощущаю себя стоящим на краю бездны, но не чувствую страха.

Медленно поднимаю непослушные руки и дотрагиваюсь пальцами до задубевшего капюшона, снимая его. Дышать тяжело — воздух разреженный, и мое смертное тело едва выдерживает без кислородной маски. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как льдом наполняются легкие.

Убиваю себя, рисуя на лице дикую улыбку.

Иллюзия смерти завораживает и пленяет. Она заглушает то, что бьется в груди раненой птицей, запертой в золотой клетке.

Птица клюет саму себя, выдергивает испачканные красным перья, ломает крылья о жесткие прутья.

Невыносимо терпеть. Ежеминутно. Ежесекундно.

Всегда.

Хочу выжечь из своей груди то, что мешает быть прежним. Мое желание сродни наваждению — уничтожить, испепелить. Забыть.

Но не знаю, как это сделать.

А потому я убиваю себя, раз за разом. Накачиваю свое человеческое тело адреналином и убиваю его, заставляя удары в груди замолкнуть.

Боль тела изумляет.

Она режет изнутри, но я наслаждаюсь каждой каплей, растягиваю ее, питаясь как удовольствием.

На ресницах иней; заиндевелые пальцы уже не слушаются, ладони бледные, кожа кажется синей. Волосы покрываются снегом, длинная медная прядь бьется у виска под злыми порывами ветра.

Хлопает на ветру задубевшая ткань плаща, больно стегая по ногам.

Хочу узнать, каково это — умереть от холода. И, кажется, начинаю понимать.

Не знаю, что убьет меня быстрее — воздух, который обманывает тело, заполняя легкие пустотой, или холод, взявший в свои оковы.

Не могу пошевелиться, ни волей, ни умом, ни хитростью — тело умирает, сдаваясь бездушной природе.

Я — безумен.

И у моего безумия есть имя. Тео.

Шепчу его, прикрывая веки, ласкаю свой воспаленный разум бесконечными повторениями.

Нет понятных мне причин почему так велико ее влияние, почему птица в груди клюет свою плоть, роняя алые капли.

Принимаю неистовую одержимость такой, какая она есть — необходимой.

Глаза слезятся, я делаю вдох, и грудная клетка замирает. Чувствую неуверенный удар сердца, и наступает благословенная тишина.

Невозможно прекрасно.


Меня выдергивает из лишенного жизни забытья громкий обрывистый крик. Распахиваю веки, слыша в голове отзвуки знакомого голоса. Беззащитный крик повторяется, острыми лезвиями проходясь по коже, и я пробуждаюсь, безошибочно нащупывая в темноте Путь.

Он не похож более на тусклое пламя свечи, полыхая высоким пламенем. Жар его прокатывается по лицу, сдергивая черные покровы.

Поднимаю руку, хмурюсь, разглядывая длинные пальцы. Переворачиваю ладонь, с безразличием сжимая ее в кулак.

Я все еще здесь — в окружении черного густого эфира, но тело мое кажется настоящим, сотканным из плоти и крови.

Не удивляюсь, не могу себя заставить испытать что-либо, кроме неясного беспокойства. Волнение щекочет в груди, неприятным холодком пробираясь под кожу.

Та сила, что не находит объяснения, снова тянет меня к Тео, не спрашивая позволения.

Крик врезается в уши, заставляя вскинуть голову. Тревога крепнет, прорастает в самую глубину, царапает, скребет изнутри крысой.

Медлю, вглядываясь в пламя Пути, озаряющее темноту. В горле становится сухо, сглатываю — и наконец испытываю что-то, схожее с удивлением.

Удивляюсь своей неуверенности, которая сковывает тело. Удивляюсь самому телу: настолько человеческому, наполненному эмоциями и чувствами, что кажусь себе пленником, запертым в чужой оболочке.

Крик звучит снова, на одной ноте, замыкая временной круг. Зов вне прошлого и настоящего не менее сильный, чем тот, что терзает меня, когда приходит время собирать урожай Нитей.

Словно очнувшись тянусь вперед, ожидая вспышку света под веками.

Оттенки черного сменяют друг друга, разница невелика — теряюсь на мгновение, не различая перехода. Нет ожидаемого света, а потому замираю, вслушиваясь в собственные ощущения.

Под ногами твердый пол, делаю шаг, и толстый ковер приятно пружинит под подошвой. Останавливаюсь, в краткие мгновения оценивая небольшую, утопленную в ночной тиши комнату. Тусклый свет уличного фонаря проникает сквозь грязноватое стекло, едва освещая маленькое пространство.

Не чувствую и толики чуждой враждебности или агрессии. Ничего, кроме беспокойства, плотно повисшего в теплом воздухе.

Не понимаю.

Вокруг никого, кого я мог бы посчитать… опасным.

Не для себя — для Тео.

Обвожу ровным взглядом квадратное помещение, угадывая в тенях нехитрое убранство комнаты. Большой шкаф для одежды грузно нависает у самого входа; письменный стол, заваленный тетрадями и бумагами, притулился близ не зашторенного окна. Закрытый ноутбук слабо мерцает синим, рядом — забытая на столе кружка. Стул на колесиках задвинут под столешницу, на спинке грудой свалены вещи.

Правее — книжные полки, вперемешку заставленные переплетами разных размеров.

Ничего, что могло бы объяснить причины моего здесь появления.

Делаю еще один шаг — и осекаю себя.

Слышу частое слабое дыхание. Смотрю вперед, разглядывая скорчившуюся на кровати девушку. Тео спит, но сон ее беспокоен.

На ней футболка и короткие шорты, между ног зажато смятое одеяло, комковатая подушка отброшена в сторону. Влажный от пота темный локон прилип к виску, под прикрытыми веками двигаются и подрагивают глаза.

Светлая футболка задралась почти до неровно вздымающейся груди, живот впалый, опускается в такт тихому дыханию.

Разглядываю бледную кожу недопустимо долго. Знаю — она гладкая и теплая, и запах ее такой же, как у серебристой Нити. Запах ванили и мороженого.

С усилием одергиваю себя, заставляю вести взглядом выше, минуя острые ключицы, по линии напряженной шеи до самой мочки уха. Темная прядка закрывает ушную раковину — нестерпимо хочется коснуться ее, отвести в сторону, очертить подушечкой пальца нежные изгибы, вверх по виску, а затем пятерней зарыться в мягкие волосы.

Прикрываю веки на выдохе.

Легче не становится. Это похоже на толщу воды, на погружение в океан, не имеющий дна.

Я должен вернуться. В пустоту, в тишину, в безвременье — туда, где мое место.

Ничто не удерживает меня здесь, я не вижу и малейшей опасности рядом с Тео. Не понимаю природу все еще эхом звучащего в голове крика. Я должен уйти, но не могу заставить себя двинуться с места.

Оковы, которые не сбросить. Не поддается понимаю мое притяжение, не могу объяснить себе свое здесь нахождение. Не ищу даже.

А иначе, наверняка, нашел бы, не будь это так страшно.

И снова сухость во рту; морщусь, с неудовольствием сглатывая вязкую слюну. Я не узнаю себя, свою нерешительность. Свои чувства.

Не помню, когда вообще ощущал что-то подобное.

И точно злая насмешка — ветры неизведанных пространств закидывают меня в прошлое. В доли секунд в помутненном сознании как ярчайшая вспышка сверкает — белоснежное озарение, прокатившееся по коже дрожью.

Иллюзия времени терзает, непозволительно путаюсь в пространстве, малой частью сознания все еще оставаясь в комнате, воспаряю над покрытым темной дымкой прошлым.

Зрительный образ обретает плоть, вторгается в разум, отметает все настоящее. Видения насаждаются, наслаиваются, я погружаюсь в бесконечный хоровод ярких картинок за пределами мыслимого.


Возникшее вдруг ощущение чужих рук на шее сметает, ошарашивает. Настолько сильное чувство, будто и не воспоминание это, а явь.

Открываю глаза, щурюсь от яркого света, вглядываюсь и вижу улыбку.

Чистую, неуверенную и до щемящей боли знакомую улыбку, так близко, что сердце не выдерживает, треща по швам.

— Обними меня, — голос как сама боль, предел возможного. Знакомый тембр терзает, раздирая грудную клетку когтями-лезвиями. — Обними меня, слышишь?

Не смею, не желаю ослушаться, а потому…

Дрожащие руки кольцом на тонкой талии замыкаются. Под пальцами изогнутая линия поясницы, выступающие позвонки, веду вверх по нежной коже, гладкой и бархатистой. Жаркой.

Девушка в моих руках прекрасна как волшебство, красота ее чарующа, невероятна. Она прекрасней моей мечты о ней.

Наклоняю голову, лицом касаюсь мягких волос, улыбаюсь незаметно, когда приятно щекочут подбородок. Делаю вдох и задерживаю дыхание, надеясь удержать в себе аромат, запомнить его, сделать частью себя.

— Пообещай мне, — чужие пальцы ласкают шею, легко касаются затылка. Мои волосы спадают по плечам и груди, блестящие прямые пряди, я ощущаю их тяжесть, вижу медные краски. Чужая ладонь захватывает длинную прядь, скользит вниз, по самой длине, отпускает игриво, ложась на талию. — Пообещай, что найдешь меня. Несмотря ни на что.

Смотрю сверху вниз, встречая взгляд из-под густых светлых ресниц. Глубоко вздыхаю, не в силах произнести ни слова. Заглядываю в прозрачные голубые радужки, скольжу взором по длинным вьющимся волосам цвета спелой пшеницы. Снова встречаю улыбку, от которой рвутся-таки окончательно толстые нити сердца.

Молчу.


Крик разрезает полотно прошлого, камнем, брошенным в воду, сметает отражение на воде.

Вздрагиваю ощутимо, распахивая веки.

Тео бьется на кровати — кошмар изводит ее. Бесцветные в полумраке губы приоткрыты, дрожат, тихий стон едва различим, звучит обреченно. Тео мотает головой, на лице мелькает болезненная гримаса.

Перевожу дыхание, а сердце тяжелым упругим молотом колотится изнутри в ребра.

Девушка стонет в бреду, подтягивает колени к животу, закрывая голову руками. Бессвязно шепчет, бормочет что-то — не разобрать ни слова, как ни пытаюсь. А потом кричит вдруг, прорезая тишину невыносимой болью.

И этот крик возвращает меня окончательно, рвет воспоминания на лоскуты, беспощадно вышвыривая их прочь, занимая собой все мои мысли.

Оказываюсь у кровати слишком быстро, не раздумывая наклоняюсь, коленом упираясь в матрас. Старый каркас скрипит, морщусь от резкого звука. И тут же забываю об этом, дотрагиваясь до дрожащих плеч. Отдергиваю пальцы, потому что кожа Тео горит. Сомнения точат меня, изъедают, а ладонь уже тянется, мягко ложась на теплое плечо. Чуть сжимаю ее руку, неуверенно поглаживая.

Тео просыпается мгновенно, широко распахивая глаза в темноту. Дергается всем телом, встряхивает головой и вдруг застывает неподвижно. Делает вдох и сипло выдыхает, когда глаза ее различают в полумраке мое лицо.

Становится жарко почти сразу же. Воздух накаляется, горит будто. Задыхаюсь, не могу дышать носом, приоткрываю рот и натужно вдыхаю, раздирая слипшиеся от пламени легкие.

Это ненормально до абсурда.

Не могу терпеть себя таким — поверженным от одного лишь взгляда человеческой девчонки.

Тео дрожит, осторожно меня рассматривая. Волосы мокрые от пота, в глазах сверкает что-то дикое, напуганное. Не понимает, сон ли это, запутавшись в яви.

Не слежу за временем, не разрывая зрительный контакт: оно становится иллюзорным, и, возможно, в этом есть доля истины. Не могу сосчитать минут, погрузившись в глубину обрушившейся на нас грезы.

Барьер падает, когда Тео, моргнув, переводит взгляд на мою руку, застывшую на ее плече.

Простое действие вдруг отрезвляет, льдом проводя по коже. Дрожу, не в силах справиться с собственным человеческим телом, и с промелькнувшим сожалением отпускаю ее плечо. Неторопливо выпрямляюсь, останавливаясь у кровати, ногами касаясь деревянного каркаса. Медлю, вновь медлю.

Мне необходимо уйти. Исчезнуть в своей реальности, погрузиться в волны эфира, окружив себя сгустившимися загадками и тайнами прошлого.

Та сила, что привела меня к Тео, желает, чтобы я вспомнил. Указывает, завлекая в свою непроглядную бездонную ночь.

Уговариваю себя уйти, веду беззвучный спор с самим собой, и не отвожу от Тео глаз.

Ее лицо непривычно и пугающе красиво, с нежными юными чертами, с глазами, горящими лихорадкой сна. Брови изгибаются, ладонь трогает смятую постель, она осторожно, боясь вспугнуть свое видение, садится на кровати. Футболка скользит по телу вниз, закрывая голую кожу.

Смотрит, ни на секунду не отводя взгляда. Моргает, и, кажется, замечаю, как сознание будто возвращается к ней, словно бокал наполняется густым вином.

Смотрю и я, забыв точно, как нужно дышать.

Тео разлепляет губы, пытается произнести что-то, а вместо слов слышу лишь сиплый выдох. Кашляет, а сама разглядывает меня, не отрываясь. Глаза блестят, и нет в них ни капли удивления.

— Не… — сглатывает, кадык нервно дергается. Тео щурится, без очков ее лицо кажется беззащитным, почти нежным, — не уходи.

Задерживаю дыхание, не скрывая смятения. Нахмуриваю брови, вопросительно смотря на девушку.

— Пожалуйста, не уходи, — голос Тео обретает силу, она тянется по кровати, голыми ногами отталкивая скомканное одеяло, поднимает руку и крепко сжимает мое запястье. — Не исчезай снова.

Опускаю подбородок, изумленно рассматривая дрожащие пальцы, вцепившиеся в рукава моего плаща.

Безумие топит голову, шумом закипающей в висках крови глушит. Прикосновение Тео выворачивает наизнанку, и не могу взять себя в руки, не могу вновь стать самим собой. Мое тело предает меня раз за разом — жалкая хрупкая материя, наполненная просыпающими чувствами.

— Не уходи, — Тео шепчет, а сама еще больше похожа на безумную, чем я. Смотрит жадно, заглядывает в лицо, кусает губы, — я помню тебя…

Несмело тянет меня вниз, к себе. Глядит прямо в глаза, а рука сжимается все крепче, уверенней.

— Я не боюсь… — голос ее изменяется, Тео замолкает, тянет за рукав сильнее, и я, лишенный воли, присаживаюсь на край кровати. Матрас кажется мягким, бесшумно проседая под моим весом; тихо шуршит плащ, расстилаясь по постели.

Все пугающе ненормально. Происходящее перешагнуло все границы, разрушило барьеры, рассыпав вечные стены пылью.

Невозможно сопротивляться притяжению больного воображения. Не верю своим глазам, своим ощущениям, отталкиваю истину, принимая ее за ложь. Обманываю себя сам, потому что Тео реальна, потому что слова ее только отзвучали в ночной тиши. Потому что прикосновение ее чувствуется ожогом даже сквозь ткань черного плаща.

Тонкой иглой входит под кожу необъяснимая, усиливающаяся тревога. Я здесь не без причины, знаю. Не для того, чтобы предаваться пустым размышлениям, разбираясь в веренице человеческих чувств.

Смущает что-то. Цепляет болезненно, заставляя сосредоточиться, вглядеться.

Тео трясет крупной дрожью, глаза тускло мерцают влагой. На впалых щеках, кажется, видна тень нездорового румянца. Плотно сжатые губы обкусаны до крови, и я вдруг осознаю, насколько она близка к краю.

Раздвигаю покровы, заглядывая в самую суть. События перемешиваются, сгущаются пролитой на полу краской. Наполненные кошмаром сны мучают Тео почти каждую ночь, немыслимо изводят, лишают сил. Черные тени скользят в глубинах сознания шестнадцатилетней девушки, с каждым прожитым днем все сильнее занимая рассудок.

Нарастают снежным комом, день за днем, два долгих года, что я пропустил, едва заметив их течение.

Поначалу сны не оставляли и следа, исчезая в памяти с рассветом, но со временем, обретая силу, они становились все более пугающими, неотличимо похожие на реальность. Тео стала слишком долго спать, а пробуждаясь, столь же долго не могла прийти в себя, рассказывая отцу жуткие и похожие на бред ночные видения.

Отец не предавал им значения до тех пор, пока не проснулся глубокой ночью от душераздирающего крика. Наблюдаю его испуганное лицо, склонившееся над исступленно мечущейся на кровати дочерью. В глазах застыл немой страх и слепая беспомощность.

Смотрю глубже, пролистывая события, и вижу белый пластиковый тубус с таблетками, заброшенный в ящик письменного стола. Должные лишить кошмаров, они только усугубили ситуацию — вынырнуть из мучительного сна становилось едва возможно.

Проблемы в школе и с единственным другом, не понимающим происходящих изменений в Тео, тянутся следом за наполненными безумием ночами.

Безысходность, отчаяние и страх гложут ее сердце, истачивают, проедая дыры.

Одинокая девчонка, оставшаяся один на один с поглощающей ее тьмой.

Злость раскаленной лавой заливает. Жар прокатывается по телу огромными волнами. Пальцы сжимаются в кулаки, стискиваю челюсти и едва сдерживаюсь, чтобы не зарычать подобно дикому зверю.

Тео почти по-детски льнет ко мне, несмело приближаясь, доверчивая и отчаявшаяся. Ерзает по смятой постели, не отпуская моей руки. Заглядывает прямо в глаза и шепчет сипло:

— Я не могу так… — голос еле различим, глаза лихорадочно сверкают, — с тех пор, как… Я не могу больше…

Замолкает, а когда продолжает говорить, слышу мольбу в тихом голосе:

— Помоги…

Это… удивляет.

Ее чувства, интуиция и отчаянное бесстрашие. Она просит помощи у того, кто обрек ее на муки.

Смотрю на Тео долгим взглядом, а боль гложет и мучает, не менее сильная, чем с трудом контролируемая злость на самого себя. Я оставил ее одну, после того, как затащил во тьму. Затянул в свой мир, не в силах справиться с границей двух чуждых друг другу реальностей.

Целиком и полностью моя вина.

Тьма коснулась Тео, оставила свой отпечаток и почти поглотила, сожрав и перемолов стальными челюстями. Почти…


Меня пробуждают звуки вспыхнувшей в сознании музыки. Отзвуки и аккорды с быстротой сверкнувшей молнии поглощают собой все пространство, завораживающими волнами устремляясь в самое небо. Неизъяснимая красота мелодии окружает сразу со всех сторон, ломает окончательно давно пошатнувшееся равновесие.

Моргаю, слушая непостижимо звучащую в ушах музыку. Скрипка.

Светлая как солнце, мелодия льется песней, переливается и искрится, заполняя тело протяжным полным звуком.

Изумленно распахиваю глаза, вижу как наяву длинные пальцы, держащие смычок.

Мои пальцы.

Движение локтем — нажимаю на смычок, и струны подчиняются, разливая вокруг вибрирующую мелодию. Кисть легка и послушна, звук льется водопадом. Момент триумфа близок. Мелодия парит вокруг, и игра достигает своего пика, эпицентром урагана захватывая.

Солнце слепит.


Снова инстинкт ведет меня, потому что не нахожу объяснения своим действиям. Не задумываюсь даже, позволяя тому, что живет внутри, вести по неизведанному пути.

Отвожу руку в сторону, освобождаясь от пальцев Тео на запястье. Не даю ей и слова произнести, как касаюсь ладонями бледного лица, медленно приближаясь. Тео трясет, она почти скулит, сжимая обкусанные губы.

Не боится меня? Глупая ложь, самообман, который плохо скрывает поглощающий ее страх.

Чуть медлю, не обращая внимания на сдавленный мучительный стон.

Еще немного… самую малость. Просто потому что не могу иначе.

Прикрываю веки и, не сдерживаясь, провожу носом по линии скулы Тео. Всего краткий миг, одно прикосновение к ее коже, а затем открываю глаза и смотрю прямо в карие радужки.

Она так близко, что сбившееся дыхание из полуоткрытого рта касается моих губ.

Держу лицо Тео ладонями, касаюсь большим пальцем щеки, не отводя взгляда. Глаза в глаза. Смотрю долго и наконец вижу.

Глухая насмешка кривит губы. Не замечал очевидного, запутавшись в вихре эмоций.

Моя непозволительная слабость.

Скверна отравила разум Тео, поселившись в глубине бездонных карих глаз. Черная сущность шевелится, колеблется, давно уже чувствуя мое присутствие. Нематериальный сгусток тьмы, низший, посмевший завладеть человеком, словно юркая змея, два года назад незаметно проскользнувший в тело беззащитного ребенка. Знаю о нем все, черпая свое знание из глубин пробуждающегося сознания.

У подобных созданий нет мыслей или целей, все их существование — это медленное поглощение человеческой души.

Разжигая огонек безумства, низший питался страхами Тео, рвал ее на части, обретая силу.

Узнаю его Имя, едва желаю этого. Ничтожное существо, паразит, посмевший замахнуться на то, что принадлежит мне.

Не успеваю удивиться этой мысли, не даю себе ни единой секунды промедления. Достаточно и двух безрассудно пропущенных лет.

— Убирайся, — произношу четко, на языке древнем, как сама вселенная. Голос звучит низко и глухо. Пугающе. Шипящие звуки расплавленным свинцом касаются сгустка тьмы, и он беззвучно кричит, дергается, цепляясь из последних сил.

— Пошел вон, — говорю сдержанно, выцеживая слова сквозь стиснутые зубы, а в груди все вибрирует от захватившей меня ярости. Добавляю Имя и ставлю точку.

Мелкая жалкая сущность, безропотно склонившись, исполняет мою волю. Низший покидает тело Тео.

И только затем холодно понимаю, что отдал приказ.


ГЛАВА 6

Тишина кажется осязаемой, обволакивая нас со всех сторон теплым покрывалом. Для меня — привычна, для Тео — подобна спасению. Скрывает ее смятение и неуверенность, прячет в тенях две скупые слезинки, скатившиеся по щеке.

Сижу подле Тео, наклонив голову, и не свожу с нее, сжавшейся рядом, ровного взгляда. Поникшие плечи чуть дрожат, пальцы правой руки вцепились в скомканное одеяло. Она так близко, что ощущаю тепло ее кожи.

Молчу, слушая, как часто бьется юное человеческое сердце в рвано подымающейся груди. Удары доносятся глухо, напоминая о самой жизни. Ритмичные звуки, как капли, бьющие по камню — изъедают твердыню.

Прислушиваюсь и медленно, очень медленно выдыхаю — мое собственное сердце слишком частит, наполняя тело холодящим грудь адреналином.

Равнодушно понимаю все происходящие внутри меня процессы, вглядываюсь и вижу импульс сердечной мышцы, движение крови по венам, рост и умирание клеток. Размываю фокус, обретая себя, превращая упорядоченное движение тканей в единый организм. Мои ощущения плавают как радиоволны, сменяют друг друга, звучат с хрипами. Я точно расстроенное радио, не могу уловить чистый звук.

Опускаю взгляд, смотрю на ладонь, которую держу в своей руке. Не помню, как и когда случилось, что пальцы Тео оказались в моих. Она сидит на кровати, глядит вниз, не моргая даже. И только сердце ее звучит набатом.

Не смею нарушить тишину.

— Кто ты? — произносит еле слышно, несмело, не поднимая глаз.

Простой вопрос, а я не могу подобать такого же простого ответа.

Кто я?

Воспоминания услужливо и очень мягко подталкивают серые картины, заставляя вдохнуть сырой воздух истончившегося прошлого.


Заполняю легкие моросью, знаю — рядом протекает широкая и мутная река, сравнявшаяся по цвету с городом, разросшимся на ее берегах. На возвышении, в самом сердце города, стоит Церковь, ее величественный силуэт на протяжении почти века служит неизменной частью мрачного пейзажа. Серая, как замшелый камень, указывающая острым шпилем в тусклое небо, Церковь кажется древнее человечества.

Усмехаюсь, потому что помню руки Мастера, воздвигшие ее.

Стою на коньке крыши одного из приземистых двухэтажных домишек поблизости. Ветер, несущий с собой водяную взвесь, пробирается за высокий воротник плаща. Полы хлопают за спиной, бьют по ногам. Под подошвами сапог скользкая, побитая местами черепица, ветер ударяет в грудь сильным порывом, норовя сбросить вниз, рвет медные пряди длинных волос, но я недвижим.

Ветру не совладать со мной.

Взгляд мой устремлен на Церковь. Давнее великолепие постепенно ветшает — вижу выпадающие из стен камни, рассматриваю мхи и лишайники, изъедающие толстые стены. Мгновения человеческой жизни, быстротечные и выскальзывающие из моих рук, рассказывают о увядшем величии.

Церковь заброшена.

Все еще помню темные, невыразимые теперь события, случившиеся почти пятнадцать лет назад. Стою под порывами жалящего ветра, ощущая, как морось оседает на лице, и прокручиваю произошедшее в голове, измеряю давние образы, оцениваю поступки и не оставляю место сожалению.

Не чувствую ничего. Ни крупицы былой боли, что когда-то оглушила и повергла, ни доли раскаяния и сожаления о потере. Во мне не осталось места человеческим эмоциям — я желал вырвать их из своего тела, вспоров самую суть себя — и преуспел.

И все же я здесь, попираю ногами прах недавнего прошлого.

Тонкий, но острый укол касается оголенной плоти, вынуждая недовольно поморщиться. Слабый отблеск прежних чувств, как напоминание о том, что я оставил за спиной.

Человеческие слабости чужды мне, я отверг их, лишив себя изматывающей боли. Мое сознание оторвалось от всего реального и имеющего почву, от всего настоящего. Я похоронил себя во мраке, ища в нем спасения. Закрыл глаза, погрузившись в темноту, а пробудившись, оказался уже не тем, кем был раньше.

Или обрел себя настоящего.

Кто знает…

Отворачиваюсь с безразличием, смотрю в сторону, поднимаю руку и раскрываю ладонь. Длинное древко Косы касается пальцев, сжимаю его, лаская взглядом.

Оно теплое и кажется живым, точно не существует отдельно, а является частью меня. Вся красота мира сосредоточена в его идеальных штрихах. Взгляд скользит по изогнутому лезвию, наслаждаясь игрой слабых солнечных лучей на самом острие. Свет будто притягивается к Косе, собирается близ воздушным водопадом, низвергаясь по сверкающему металлу.

Завораживающе прекрасно.

Первозданная чистота и выверенность линий кажутся пределом совершенства. Сжимаю древко почти до боли.

Мой давний друг, мое искушение. Слабость, дарящая мне силу.

Мы связаны столько, сколько существует реальность под переменчивым небом. Нам было суждено вместе вынырнуть из волн вечного эфира, придя в этот мир, вместе же суждено меняться вслед за установленным непостоянством этой вселенной.

По телу проходит дрожь, дыхание перехватывает, невыносимое терзание на миг охватывает горло, сжимая его невидимой когтистой лапой.


Все еще помню, как пальцы дотрагиваются до смычка. Кисть расслаблена, в пальцах дрожит нетерпение. Левая рука держит гриф, наклоняю голову, прикрывая веки. Слабый теплый ветер мягко играет длинной челкой.

Длинным движением касаюсь струн и замираю, разливая музыку подобно солнечному свету.

Скрипка поет в моих руках, я ощущаю музыку кожей, живу ею, вдыхаю, заполняя себя до предела — и сам словно становлюсь мелодией.

Ей, светловолосой человеческой девушке, нравилось, как я играю. Помню слезы, застывшие в голубых, как небо, радужках. Ее глаза мерцали трепетом, когда Она смотрела на меня, создающего для нее целые вселенные.

Я дарил Ей прозрачные озера, наполненные кристально чистой водой, и воздушные, сотканные из облаков, города невиданной красоты; возносил над лесами, тянущимися до горизонта, и показывал края, где рождалось солнце. Преподносил Ей священные, скрытые от людских глаз горы и неизведанные источники, бьющие прямо в небо.

Купал Ее в предрассветных сумерках, закутывая в багрянец восходящего солнца.

Я рождал для Нее мир заново, лишь бы увидеть восхищение на прекрасном лице.

И собственноручно загнал себя в хитроумную ловушку, жестокую и изощренную сладкой пыткой.

Страсть и граничащая с безумием любовь — я читал это в Ее глазах, не сомневаясь в том, что вижу. Ни единого сомнения, никогда.

Глупец, забывший свою сущность, отринувший свое естество ради скоротечной любви человека.

Ей нравилось, как я играю. А потому самая прекрасная мелодия, сотканная из боли, была моим Ей последним подарком.


Полы плаща взвиваются под порывами ветра, длинные волосы взлетают за спиной.

Делаю взмах Косой, разрезая ветер острым лезвием.

Мое наследие превратилось в смертоносное орудие. Я сам стал смертоносным орудием.


Тео спрашивает — кто я? — и не дожидается ответа.

Молчание затягивается, тишина становится звенящей и плотной, ощутимой покалывающей кожей.

Тео медленно поворачивается, смотрит прямо в мое лицо, растерянно моргает и замирает. Влажные пальцы стискивают мою неподвижную, словно онемевшую ладонь.

В полутьме комнаты лицо ее выглядит беспомощным, но не замечаю и капли возможного страха.

— Я думала, что схожу с ума, — говорит Тео, не отводя взгляда. Глаза нездорово блестят, изучая меня. Выдерживаю ее взгляд с невообразимым трудом, ощущая свинец в груди, когда-то бывший моим сердцем.

— Ты ведь существуешь, правда? — почти мольба, а я вновь не нахожу ответа. Произнести хоть слово кажется чем-то невыполнимым. В горле будто песок — молчу, потому что боюсь озвучить правду, в которой сомневаюсь.

Тео теряется, не дождавшись жизненно необходимых ей слов, мое молчание опускается на ее плечи, придавливая. Взгляд ее мечется, уходит в сторону. Бескровные в ночных сумерках губы сжимаются, а пальцы дрожат в моей руке. Дрожат, но не отпускают.

Истязаю ее, того не желая. Сам по себе являюсь мукой ее заблудшему в тенях сознанию.

Решаюсь с трудом, точно совершаю что-то грандиозное. Пытаюсь напомнить себе о своей воле, о слабости сжавшегося рядом человека, но ощущаю только мучительную скованность.

— Как… — слова прорываются с хрипом, замолкаю, наблюдая, как Тео мгновенно вскидывает голову, устремляя на меня почти безумный взгляд. Сглатываю и почти шепчу: — Жива ли… твоя собака?..

Задаю вопрос, не имеющий смысла. Я растерян, и эта забытая эмоция кажется мне чудовищной. Не могу подобрать слов, не могу связать свои мысли в единое целое, вновь не могу овладеть языком, поднятым из руин памяти, знакомым мне каждым звуком и сочетанием.

Тео улыбается. Улыбка как маленькое солнце — озаряет тьму вокруг, прогоняет тени, заставляя их забиться по углам. Вокруг темно, за окном ночь, но я воочию вижу, как свет разливается по комнате.

Иллюзия, которая реальнее самого мира.

В груди как пружина сжимается, так неожиданно больно, что я невольно делаю сиплый вдох, вдыхаю носом, а выдохнуть не могу.

— Ты… — шепчет Тео, и слезы текут по ее щекам, исчезая под подбородком. — Я знала, что это правда, что я не схожу с ума.

Она плачет, сама того не замечая. Мокрые дорожки на бледном лице слабо блестят в свете уличных фонарей. На обкусанных губах целые капли, ресницы влажные, а взгляд, смотрящий на меня, полон далеких звезд.

— Ты настоящий, — шепчет Тео, ластясь ко мне подобно глупому и отчего-то жалкому щенку. Тянется ближе, сокращая и так невозможно малое расстояние между нами.

Прижимается щекой к моей груди, поднимает руку; движения ее рваные, неуверенные, полные невысказанных слов и страхов. Цепляется пальцами за край плаща, стискивая плотную ткань в кулак.

Тео плачет беззвучно, избавляя себя от боли и страха, от безумия, едва не захватившего ее разум. Мой голос, мои невнятные глупые слова превратились в маяк, осветивший глухую ночь, разорвавший черную завесу.

У каждого свой Путь, неисповедимый, блаженный, пресекающий все существующие границы.

Я тону в океане, погружаясь сквозь толщу темной воды на самое дно. Мое прошлое — все события бесконечной стылой жизни — перестают иметь значение. Отсекаются, лопаются с вибрирующим звуком, словно натянутая Нить, которую коснулось лезвие Косы.

Я тону в бездне океана, и нет мне спасения. Малозначащая частица меня сопротивляется, взывает к разуму, кричит, безуспешно напоминая о прошлом. Опрокидывает навзничь, показывая забытое.


Кровь на каменном полу растекается плотной лужей пролитой краски из-под лежащего навзничь тела. Одежда чистая, медленно пачкается в алом. Медный густой запах проникает в ноздри, душит горло.

Неторопливо приседаю на одно колено, ткань штанов моментально пропитывается — чувствую приятное и одновременно отталкивающее влажное тепло. Опускаю ладони, дотрагиваясь кончиками пальцев до светлых кудрей. Пропускаю их сквозь подрагивающие пальцы, ласкаю, впитывая кожей ощущение мягкости и шелковистости.

Пытаюсь запомнить будто, унести с собой в грядущую вечность.

Ласково поглаживаю, не в силах проститься. Веду по виску, касаюсь мягкой щеки. Кожа кажется живой, податливой на ощупь, но вижу, как смерть уже распростерла свои беспощадные крылья. Тень безвременья накрыла тонкую фигурку девушки, одиноко лежащую на холодном полу, точно брошенная кукла.

Кисть вдруг скрывается, окунаясь в остывающую кровь. Сипло вдыхаю, обуреваемый промелькнувшими сомнениями, а затем медленно погружаю пальцы в нестерпимо липкий, темно-алый цвет. Опускаю вторую руку и зачерпываю в ладони, на мгновение задержавшись взглядом на повернутом лице. Смотрю на приоткрытые, потерявшие цвет губы, вкус которых навсегда останется в моей памяти, на широко распахнутые поблекшие голубые глаза, в которых я видел обманувший меня свет.

Взор, устремленный в пустоту, проходит мимо меня, не замечая.

Мой ангел мертв, и я убил Ее.

Кровь стекает между пальцев, капая вниз беспрерывной струйкой, змеится по запястьям, прячась в рукавах плаща.

Бездна внутри, наполненная пустотой, не имеет границ.

Отворачиваюсь неторопливо и поднимаю полные крови ладони к своему лицу. Умываюсь алым, размазывая кровь по лицу как живительную влагу. Приоткрываю губы, провожу пальцами по щекам, веду по скулам, рисуя алые узоры на алом. Ощущаю медный вкус на языке, хочу вобрать его в себя, запечатлеть во всех гранях.

Кровь еще теплая, а потому не сразу чувствую слезы, стекающие по щекам.


Воды океана смывают запекшуюся кровь с моего лица вместе со следами слез. Шелестит волна, накатывающая на пустынный берег, подошвы погружаются в мокрый песок; соленая, как недавние слезы, вода мочит кожу сапог.

Сколько цветов у океана?

Я различаю сотни оттенков, слагая цвет бескрайних вод из световых лучей, рассеянных в воде и выходящих из нее.

Бесконечное множество искрящихся бликов, от темно-синего до насыщенного зеленого. И где-то там, рассеянный в глубокой, не имеющей дна пучине, царит единственный оттенок, который имеет значение.

Голубой, как цвет закрывшихся навеки глаз.

Распрямляю плечи и поднимаю голову, подставляя лицо легкому теплому бризу. Прикрываю веки, слушая глухие удары собственного сердца.

Секунды… минуты… часы… Бесконечность.


Одна из множества человеческих судеб, столь же быстротечных, как полыхнувшая во тьме искра, трепещет в моих руках, жмется доверчиво, ища во мне спасение.

Неисповедимы пути, ведущие каждое живое существо в этом проклятом мире. И самый неисповедимый среди них — Путь любви.

Любви, которая не превращается в пародию на самое себя, замыкаясь на человеческом теле, а переступает бренность, взывает к самому главному — Душе, делая ее могущественнее самой Смерти.

Когда-то я искренне верил, что могу быть причастен к этому. Верил и был погублен своей же верой.

Повторяю и повторяю, как молитву. Мне нет места в мире Тео. Мне нет места рядом с ней, если не желаю повторить ошибки прошлого.

И все же я еще здесь, внимаю ее слезам и прикосновениям.

Глубоко вздыхаю, и, словно отзываясь на слабое движение, Тео чуть отстраняется, поднимает подбородок и смотрит на меня.

Ладонь сжимает ее руку; поглаживаю большим пальцем по гладкой коже, не отводя зачарованного взгляда.

Ее радужки кажутся темнее, чем есть, теряясь в окружающем мраке, начисто лишенные синих красок.

В глубоких карих глазах Тео отражается космос, потерянный мной.

И это самое красивое, что я когда-либо видел.


Тео возвращается к своей обычной жизни так, как это возможно только в юности — легко и беззаботно, оставив за плечами весь груз пережитого страха. Она скидывает свою боль и уходит, не оборачиваясь.

Мучительные сны больше не беспокоят ее, она засыпает почти мгновенно, едва голова ее касается подушки.

Таблетки, забытые в ящике стола, летят в мусорную корзину, а отец, с трудом верящий в улучшение состояния дочери, не без сомнений отказывается от услуг психиатра.

Поначалу врачи задают Тео нескончаемые вопросы, подвергают бесчисленным тестам и анализируют, будто лабораторную мышь, а потом отступают, вешая на нее несколько ярлыков с маловразумительными диагнозами.

Она не придает этому никакого значения — жизнь ее обретает краски, возвращаясь к необходимой человеку обыденности.

Но никакой обыденности нет и больше не может быть.

— Когда ты придешь снова? — спрашивает Тео, рисуя на губах несмелую улыбку. Улыбается, а глаза ее лучатся.

— Я еще здесь, — отвечаю тихо.


ГЛАВА 7

Тьма вокруг клубится, заполняет пространство, находится в постоянном движении, окутывая мое тело.

Скользит между пальцев, поднимается по запястью, обвивая змеей. Я обнажен — кожу мягко колет, когда тьма обволакивает грудь. Поднимаю вверх голову, медленно прикрывая веки. Ощущаю невесомые потоки, скользящие по шее. Мышцы ног напряжены, поясница как натянутая тетива, кадык с трудом продирается сквозь горло; сглатываю и делаю глубокий вдох, вбирая тьму в себя.

Не чувствую ничего.

Мое человеческое тело не отторгает тьму, но и не принимает ее. Дышу мраком, пытаясь погрузиться в сон, лишенный одолевающих меня сомнений.

Желаю забыться, как прежде, раствориться в темноте, слиться с нею, потерять свой облик, стать черным туманом.

Не могу.

Как давно я не слышу Зова? Как давно изматывающее влечение к смертному существу заменило собой необходимость собирать урожай Нитей?

Зов покинул меня, унеся с собой предвкушение и ожидание, боль и терзание. Оставил меня наедине с собой в могильной пустоте. Все еще по привычке жду первых уколов, слабого комариного писка, подтачивающего сознание. Жду ощущения нестерпимой жажды, заставляющей пробудиться от бесконечного сна.

Глухая, звенящая немым криком тишина.

Не могу погрузиться в сон. Не слышу Зов.

И тьма больше не кажется непроницаемой, черными вихревыми потоками волнуясь вокруг.

Покой разбит, безвременье хрустящим стеклом осыпается к ногам. Открываю глаза, устремляя взгляд в высоту.

Кажется, я различаю свет. Тонкий, почти неуловимый, слабый проблеск сквозь густой мрак. Да и не мрак уже, а насыщенный серый заполнил высь. Там, где всегда черное превращалось в бесконечность, теперь брезжат будто рассветные сумерки.

Поднимаю руку вверх, ощущая, как тьма, подобно ветру, играет в волосах. Тянусь кончиками пальцев вверх — туда, где сквозь космическую ночь проглядывает далекое, скрытое солнце. Не вижу очертаний, не ощущаю тепла, а глаза слезятся, улавливая малейшие оттенки света.

Что это?

Вытянутая рука дрожит от напряжения, запрокинутая шея ноет, по лбу скользят путаные пряди волос.

Тьма глушит мой стон, смазывает его кистью. Удерживает за горло, обхватывая словно тугими жгутами.

Мое место не здесь, в вечной пустоте, в безвременье, ставшим спасением на многие века. Мой океан пусть и темен, глубок и бесконечен, но наполнен красками. Когда-то я покинул его, окунув себя в ночь, превратив плоть в туман, рассеяв память, изничтожив боль, заполнившую мое существование.

Вернувшись, я обрету свою боль, прочувствую в полной мере, переживу прошлое вновь. Таков мой Путь.

Но прежде…

Я должен вспомнить свое Имя.

Сознание звездным взрывом расцветает. Мириадами огненных искр вспыхивает, пробуждая спящий разум, когда я вижу птицу. Мелькнула в далекой выси на миг, острым силуэтом царапнув бесконечность над головой.

Скрипка разливает свою мелодию, разрывая пространство. Чернильно-черное вокруг тускнеет, налетевший ветер штормовым порывом рассеивает тьму, открывая взгляду светлеющее небо.

В груди разливается щемящая, жаркая, как тепло человеческого тела, боль, пронзающая то настоящее, чувствующее, что живет во мне.

Во сне или наяву блуждает мой разум?

Не нахожу сил упорядочить происходящее, придать ему форму. Не могу различать реальностей, не осознаю миров.

Кричу беззвучно, тянусь вперед, сквозь не отпускающую меня тьму, желая дотронуться до манящего света. Дотронуться до скользящей на небосводе птицы.

Плоть горит от напряжения, каждая мышца ноет, горло тянет, сжимает. Смотрю в небо — предрассветное светлеющее небо, — наблюдая за быстрым, скользящим полетом ласточки.

Яркий круг солнца поднимается над горизонтом. Не отвожу взгляда, ощущая, как слезятся от слепящего света глаза. Смаргиваю повисшие на ресницах слезы и потрясенно выдыхаю.

Слышу музыку.

Аккорды, звуки, эхо скрипичной мелодии, восхитительные вихри разливаются вокруг, скользят по волнам бескрайнего океана.

Вокруг меня вздымаются волны, синие, с яркими зелеными пятнами там, где лучи солнца касаются прозрачных вод.

Красота вокруг беспредельно неожиданна и безгранично невероятна.


Назови свое Имя…


Голос шепчет, скользит у самой мочки уха, ласково касается, дразнясь. Замираю, медленно опуская напряженную, сведенную судорогой руку.


…Имя.


Голос касается шеи, как чужое дыхание, окатывает теплом. Искушающий, мягкий, но таящий в себе силу, он принуждает вспомнить.

Слышу ровный гул волн; соленые брызги оседают на приоткрытых губах. Закрываю глаза, и под тонкой кожей век разливаются яркие солнечные пятна. Тьма покидает меня, забирая с собой возможные сожаления.

Замираю, вслушиваясь в шепот волн, в пронзительную мелодию скрипки, и… дыхание иссякает, грудная клетка поднимается в последнем вздохе.

Я умираю.

Умираю, чтобы возродиться к жизни собой.

Это похоже на ураган, на бурю, возникшую в миг из ниоткуда. Вспышка ослепительного света бьет по глазам, словно само солнце рождается под веками; зажмуриваюсь, и тут же распахиваю глаза, заглядывая в самый эпицентр.

И вижу первозданное безумие. Черный, как привычная мне тьма, город предстает перед моим взором, вздымая к кровоточащему небу шпили исковерканных, лишенных правильных линий зданий. Каменные лестницы, ведущие ввысь, обрываются обрушенными ступенями, широкие террасы, окрашенные в разные цвета, венчают усеченные башни исполинских зиккуратов. Мосты без опор висят в истекающем кровью небе.

Слышу глухие звуки барабанов, ритмичные удары — дикую, первобытную, больную музыку.

Этот преисполненный чистым безумием город, с мрачно алеющими небесами, таит в себе бесчисленные существа, чьи лики оборачиваются ко мне, замирая в экстатическом восторге.

Стоны и крики, визги и хрипы, шелест голосов и невыразимый клекот доносится узнаваемой мелодией.

Неуправляемой стихией, гулом проносится восхищение, сея смятение и хаос.

Они чувствуют меня. Узнают.

Признают.

Сотни, тысячи, сотни тысяч горящих пламенем глаз смотрят на меня.

Улыбка кривит губы.

Отвожу руку в сторону, мои движения плавные и легкие, бесшумные и тягучие.

Снова слышу голос, повторяющий слова, шепчущий древнюю молитву. Тихо-тихо поначалу, голос разгорается, как пламя от дуновения ветерка, становится громче.

В моих пальцах возникает Коса, ложась в руку приятной тяжестью. Окидываю ее взглядом, чувствуя заполнившую изнутри нежность. Чуть наклоняю голову, завороженно наблюдая за игрой алых, как небо над головой, бликов на лезвии.

Прощаюсь с давним другом, чтобы встретиться с ним вновь.

Слышу еще один голос, шепчущий слова молитвы, вторящий первому.

Словно ярчайшая звезда, скрипка в моей руке прекрасна. Каждый изгиб ее идеален, каждая натянутая струна кажется совершенством. Она и есть совершенство в каждой детали. Потому что я сам создал ее.

Голоса не замолкают, взывая ко мне — еще один, и еще. Сонм голосов пробирается в голову, заглушает мысли, вкручивается металлическим прутом в полыхающий, чистый разум.

Хор голосов, тысячи голосов шепчут давние слова, имеющие силу. Прозрачная, парящая энергия их окутывает меня, дарит силы, подпитывая изголодавшееся тело.

Подношу скрипку к подбородку, широко взмахиваю смычком.

Касаюсь струн, и мелодия льется над безумным городом, разливая размеренность и покой. Короткое движение рукой, рождающее музыку — и черный город предо мной замирает, сливаясь в едином вдохе.

Это предел. Это край.

Чистая, как рассветное небо, музыка, льется потоком из-под моих пальцев, даря успокоение и рисуя древние законы, упорядочивая разрушенное, создавая заново позабытое мною.

Плавные движения смычка безукоризненны, мелодия, охватившая пространство под кровавыми небесами, безупречна.


…позволь созерцать Твою славу… наездник на крыльях ветра…


Это то, чего я жаждал во тьме, то, что является моей сущностью.

Очищение и обретение себя.

Лицо прорезает судорогой, морщусь, с трудом овладевая собой, веду рукой, резко и быстро, струна лопается, обжигая пальцы болью.


…великий… молю…


Не заглушить, не стереть совершенной мелодией.

Голоса звучат громогласным хором, повторяют слова снова и снова, изводя пыткой.

Смиренно прикрываю веки, и тогда…

Позволяю голосам слиться с музыкой, глубоко вдыхаю, и…

Имя вспыхивает перед глазами, выжигает сетчатку, отпечатываясь огненными знаками под веками.

Воздух вокруг наполняется морской свежестью. Капли касаются кожи, мелкой моросью покрывают ладони, держащие скрипку.

Медленно открываю глаза.

Кругом, до самого горизонта бесконечности, покуда хватает глаз, падают серые хлопья, неторопливо кружащиеся в неподвижном воздухе.

Точно снег, невесомые хлопья опускаются вокруг, покрывая твердь океана под ногами плотным покрывалом.

Мир замер, время остановилось, замерев вместе с моей мелодией. Волны вокруг неподвижны, я стою в них, на них, не намочив подошв черных ботинок.

Скрипка исчезает, чтобы вернуться, когда я захочу этого.

Поднимаю раскрытую ладонь, наблюдая, как хлопья оседают на светлой коже. Сжимаю кулак, разжимаю пальцы, смотрю на испачканную серым ладонь.

Пепел.

* * *

Лес теснится к высокому берегу над протекающей внизу шумной рекой, не обнаруживая ни малейших следов человеческого присутствия. Кажется, вокруг лишь низкорослые черничные кусты, полотном стелющаяся трава и деревья, ветвистыми кронами попирающие небо.

— Здесь жутковато, правда? — произносит Тео, дотрагиваясь ладонью до старой коры высокой ели. Оглядывается, ищет глазами мой взгляд, смотрит нерешительно, быстро улыбаясь. Стекла очков ловят солнечные блики, слабо проникающие сквозь густой зеленый навес.

— Жутковато? — переспрашиваю, пожимая плечами. Неторопливо ступаю по мху, проседающему под подошвами тяжелых ботинок, перешагиваю узловатый корень, торчащий из земли. — Нет, не думаю.

Тео постукивает пальцами по коре, спешит за мной, слышу ее дыхание за своими плечами.

— Зачем ты привел меня сюда? — спрашивает робко. Не удивляюсь, потому что рядом со мной она всегда скована, опутанная цепями неуверенности.

— Увидишь сама, — отвечаю, двигаясь вперед. Деревья редеют, а затем и вовсе исчезают. Останавливаюсь на краю голого, лишенного растительности уступа. Порыв ветра бьет в грудь, поднимает полы распахнутого плаща.

Тео замирает в полушаге позади, за моим плечом. Обрыв, уходящий из-под самых ног вертикально вниз, заставляет ее сделать судорожный, резкий вздох.

Не смотрю на нее, но чувствую, как кружится ее голова. Ощущение одиночества и собственной ничтожности одолевают Тео в мгновение ока, едва взор ее падает на бескрайние холмы далеко внизу и речку, искрящуюся синей лентой, уходящую за горизонт.

— Так страшно, — тихо говорит Тео, — один шаг, и…

— Сделай его, и ничего не случится, — легкий ветерок треплет мои волосы, медные пряди скользят вдоль лица, короткие, кончиками едва достигающие ворота черного плаща. Не гладкие и длинные, спускающиеся до поясницы, какие я привык видеть в видениях прошлого.

— Ты с ума сошел? — нервный смешок срывается с губ Тео, не вижу ее, но знаю, что карие глаза не отрываются от меня. — Дурацкая шутка.

— Я не шучу, — медленно поворачиваюсь к Тео, встречая ее изумленный, растерянный взгляд из-под отбрасывающих блики на солнце очков. Протягиваю ей руку открытой ладонью вверх. — Не бойся.

Недоверие и крупицы неискоренимого страха читаются на юном лице. Тео отступает от меня на шаг, мотает головой, неровно улыбаясь.

— Прекрати. Что ты такое говоришь?

Опускаю руку. Смотрю долгим взглядом на замершую девушку, испытывая что-то невыразимое, заполнившее грудь налетевшим, ласковым ветром.

Бархатистая, одолевшая меня теплота обволакивает сердце.

Тео словно видит что-то в моем лице, потому что плечи ее расслабляются, она наклоняет голову и тихо смеется над своими страхами.

— Оставь свои безумные затеи на потом, — широкая улыбка как солнце на ее лице, — лучше скажи, как твое имя? Как мне называть тебя?


— Как твое имя? Назови его, доверься мне, — шепчет светловолосая девушка, кончиками пальцев касаясь моих губ. Ведет от одного уголка рта до другого, играется, мягко, но настойчиво проникая сквозь приоткрытые губы. Втягиваю ее палец в рот, ласкаю языком, не отрывая взгляда от светлых голубых глаз.


— Называй меня любым именем, — отвечаю, наблюдая промелькнувшее разочарование в карих глазах.

И все же улыбка не покидает лицо Тео.

— Здесь очень красиво, — говорит она, а ветер играет в ее волосах, — просто волшебно.

* * *

К тому моменту, когда Тео возвращается из университета, отец ее уже порядком пьян и едва держится на ногах. Мутные глаза стараются смотреть прямо, нехороший огонек слабо теплится в самой глубине темных радужек, таких же, как у дочери.

Замечаю каждую деталь, каждый тонкий штрих, наблюдая со стороны, оставаясь незримым зрителем.

По крайней мере, для крупного мужчины с одутловатым, покрасневшим от чрезмерной выпивки лицом.

— Явилась, — хрипит отец Тео, приподнимаясь со старого, продавленного кресла. — Ты должна была прийти два часа назад.

Шатающейся, неряшливой походкой отец проходит через захламленную, пыльную гостиную — его собственное прибежище, куда Тео старается не заходить без лишней необходимости. Мерцает яркими картинками глянцевых шоу древний телевизор. Звук приглушен — выпив, отец Тео подолгу сидит в своем кресле, пустым взглядом уставившись в экран. Не смотрит, не слушает, окунувшись в смятые, не несущие смысла пьяные мысли.

Я коснулся его сознания лишь однажды, из овладевшей мной праздности, и ощутил только темноту, наполняющую рыхлое, сдающее тело. Заглянул глубже, воззвал во тьму, но никто не овладевал разумом отца Тео, никакая сущность не покусилась на его рассудок — он сам, по своей воле, будто становился черной сущностью.

Тео останавливается у самой лестницы, ведущей на второй этаж, пальцы ее ложатся на покрытые истершимся лаком перила. Медленно поворачивается к приближающемуся отцу.

На меня не смотрит, тонкие брови нахмурены, губы сжаты в линию.

— Пап, хватит. Иди спать, — произносит миролюбиво, но очень устало. Плечи ее напряжены, нервно стискивает ладони. Не чувствую и капли агрессии, только волнение и легкий, просыпающийся страх.

— Ты мне не указывай, девка. Имей уважение к собственному отцу, — мужчина зол. Пьяная злость наполняет его голову дымкой, скрывая ослепившую горечь. — Забыла, какой сегодня день?

Тео молчит, сглатывая. Прежде чем она отвечает, слышу, как ускоряет свой бег ее сердце. Отрываюсь от стены, делая шаг вперед, и тут же замечаю, как быстрый взгляд украдкой скользит по моей фигуре.

Останавливает, пригвождая к месту.

Смотрю прямо, раздраженный ее негласной просьбой не вмешиваться. Не люблю, когда она смотрит так, словно мои решения кажутся ей тем, чем она может управлять.

— А ты дашь мне забыть? — наконец произносит Тео. Голос ее звучит тихо и неуверенно, потому что давние опасения овладевают ей, опутывают плотными веревками.

Усиливающееся раздражение заставляет дернуть уголком рта. Моя уже естественная реакция, когда Тео чего-то боится или расстроена. Или когда решает за меня.

— На что ты намекаешь? — спрашивает отец Тео, а я смотрю на него, вспоминая тот день, когда перевернулась лодка. Вспоминаю слезы и крик в небо, когда жизнь оставила его маленькую дочь.

Неиспользованный шанс. Открывшиеся возможности, которые отмелись в сторону, как уличный мусор.

Нотка легкой грусти чуть давит на горло. Грусти не за мужчину, чьи сальные редеющие волосы безобразно прикрывают наметившуюся лысину, а за побледневшую, напряженную Тео.

— Пап, да ладно тебе, думаешь, я не знаю, что ты ненавидишь мои дни рождения? — Тео пожимает плечами, пряча смятение и зарождающийся страх за показным равнодушием. Не хочет говорить, а проснувшееся слепое упрямство диктует свои условия. — Ведь мама…

— Не смей упоминать о ней, — почти рычит ее отец, стискивая кулаки. Его зловонное дыхание, наполненное парами алкоголя, забивает ноздри, заставляя Тео морщиться.

Отмечаю каждый жест, каждое движение с присущим мне равнодушием.

Тео не желает моего вмешательства. А я не желаю повиноваться Тео.

Она оборачивается к отцу, глаза за стеклами очков изумленно распахиваются. Отец близко, слишком близко. Нависает над ней, приблизившись почти вплотную.

— А ты прекрати пить. Мне сегодня девятнадцать, пап. Девятнадцать. Сколько можно обвинять меня в смерти мамы?

Пальцы Тео сжимают деревянные перила, так крепко, что кожа белеет. Воздух вокруг нее вибрирует — иллюзия, рассказывающая мне о сильнейшем волнении.

Тео знает, что последует дальше. Так же, как и я.

Отец ударяет ее с размаху. Без капли жалости впечатывает кулак в челюсть, мажет по бледным губам костяшками пальцев. Пьяно отшатывается, наблюдая за свалившейся на ступени дочерью. Выжидает немного и ударяет по лицу вновь, с треском ломая хрупкую оправу.

Наблюдаю, как очки отлетают в сторону, отскакивают от ступеней, скользят и падают между старых, обшарпанных балясин.

Тео вскрикивает и закрывается руками, кажется вдруг до нелепого худой и нескладной. Беззащитной.

Знаю, в ней нет того, что заставило бы ее сопротивляться собственному отцу. Того, что заставило бы вскинуть голову и зажгло карие глаза внутренним огнем.

Тео не воин. Не мужчина, и никогда им не станет.

Кровь из разбитого носа заливает губы и подбородок Тео, она подслеповато щурится, лишившись очков.

Я помню цену, которую заплатил за одну, нужную мне человеческую жизнь. Помню, как лезвие Косы скользило по Нитям, помню то, что вело меня тогда — воспоминание об объятии темноволосой девчонки.

На девятнадцатый день рождения отец Тео преподнес ей незабываемый подарок — избил ее.

Мой подарок не менее удивителен.

То, что я приготовил для Тео, прекрасно, как Дар богам.

Ступаю вперед. Останавливаюсь в паре шагов за плечом ее отца, сталкиваюсь взглядом с замутненными, полными боли глазами Тео. На краткий миг карие радужки озаряются пониманием, рука ее взлетает вверх, окровавленные губы раскрываются в немом шепоте.

Коричневая Нить ее отца колеблется совсем рядом, но я не стану тем, кто причинит Тео подобную боль.

Стою за спиной пошатывающегося пьяного мужчины, медленно поднимая руки. Закрываю его уши своими ладонями, ощущая, как он вздрагивает, осознавая мое присутствие.

В самой глубине себя я нахожу древнее знание. Темное и беспощадное, оно всегда таилось в моей памяти, укрывшись лишь на время.

Глухо произношу слова, тягучие и шипящие, мой голос кажется незнакомым, звучащим из-за самого края тьмы.

Отец Тео точно обмякает, плечи его опускаются, дыхание становится редким, спокойным. Не вижу его лица, но могу наблюдать за Тео.

Она кусает губы, неразборчиво шепчет что-то, трясущейся рукой вытирая разбитые губы. Прокашливается, прочищая горло, голос ее становится громче, настойчивее.

— Пап… — дергано произносит Тео, пытаясь подняться со ступеней. Взгляд не отрывается от лица отца, влажно блестит, мечется, — папа… что… с тобой?

Опускаю руки, и отец Тео безвольно оседает вниз, становясь на колени, стекает на пол, как оплавленная свеча.

Тео кричит и тянет к нему ходуном ходящие руки. Вскидывает на меня полный безумия взгляд, в котором читаю немой вопрос.

Улыбаюсь почти нежно.

Я преподношу свой Дар, складывая его к ногам Тео. Дар, за который многие готовы были бы заплатить немалую цену.

Слезы, безмолвно стекающие по бледному худому лицу, кажутся мне слаще амброзии, когда, прежде чем покинуть дрожащую, исступленно зовущую отца девушку, мои губы невесомо касаются нежной кожи ее щек.


ГЛАВА 8

— Думаю, что я — сумасшедшая, — говорит Тео спокойным и ровным голосом, чуть пожимая плечами. Подносит к губам чашку и делает небольшой глоток обжигающего кофе. Она всегда пьет его без молока или сливок, не добавляя и крупицы сахара.

Молчу, наблюдая, как Тео отставляет кружку на стол. Она наклоняется над раскрытым ноутбуком и быстро набирает что-то. Худые пальцы стучат по клавиатуре, прищуренный взгляд смотрит в сверкающий экран. В стеклах очков бликами мелькает отражение.

— Думаю, — не отрывая взгляда от возникшего на экране текста, продолжает Тео, — что ты — моя галлюцинация. Что я тебя выдумала еще в детстве.

— Если мое присутствие мешает, я могу уйти, — произношу, смотря на ее лицо в профиль.

С теплотой отмечаю ставшие привычными острые черты, почти лишенные мягкости, впалые щеки и запавшие от бессонных ночей темные горящие глаза.

Тео недовольно закусывает нижнюю губу, шипит что-то раздраженно; глаза ее изучают текст на мониторе.

Рука слепо тянется к чашке, Тео делает глоток и вновь отставляет недопитый кофе.

— Представляешь, на мой запрос эти умники ответили, что не могут предоставить мне доступ к их архивам. Что я просто студентка. Ну, и что мне с этим делать? — Тео, наконец, отрывает взгляд от ноутбука и поворачивается ко мне. Резко садится на крутящийся стул и раздраженно постукивает пальцами по колену.

— Ты не сказала мне свое решение, — напоминаю о важном, рассматривая худые длинные ноги в синих джинсах.

— Что? — Тео вскидывает на меня растерянный взгляд. Мне не нужно касаться ее сознания, чтобы понять, чем занята ее голова.

Он совершенно забыла о собственных недавних словах, погрузившись в то самое состояние, которое всегда казалось мне едва отличимым от лихорадки. Только горело не тело Тео, а ее разум.

— Если из-за меня ты испытываешь неудобства, я больше не потревожу тебя, — смотрю прямо в карие глаза. Тео неловко улыбается; ощущаю, как она собирает по крупицам свои мысли, пытаясь понять, вспомнить, о чем я.

— Ты не можешь исчезнуть, ведь ты живешь в моей голове, — произносит Тео, поправляя съехавшую на нос оправу. Темная прядь длинной челки падает на нахмуренный лоб.

Смотрю на нее ненормально долго, будто впитывая в себя такие знакомые черты. Отмечаю каждую родинку и морщинку на светлой коже, каждую искорку в горящих глазах.

Мне давно следовало оставить ее, еще в далеком детстве, забыть притягивающего меня человека, отпустить ее жизнь, позволить ей течь собственными волнами, не меняя русла чужой реки.

Я не смог. Не захотел.

Тео поднимается со стула, делает шаг ко мне и неуверенно замирает.

— А если ты… — говорит, заглядывая в мое лицо, — если ты существуешь, тогда… кто ты?

Медленно закрываю веки, шелестом волн по песку стирая себя из этой реальности.

* * *

Отец Тео больше не бьет ее. Он почти не разговаривает, не смотрит телевизор и не пьет пиво. Он послушно исполняет любую просьбу своей дочери, не возражая ни единым словом.

Чувство вины, которое терзает Тео, скользит сквозь меня воздушными потоками, тонкой белесой дымкой, испарением всех невыплаканных ей слез.

Вина грызет Тео каждый раз, когда непривычно спокойный, послушный отец приносит ей в комнату ужин. Мужчина всегда стучится, неторопливо приоткрывает дверь и входит, не поднимая глаз. Он спокоен, когда Тео суетливо, не скрывая муку на лице, благодарит его, не зная, куда деть взгляд.

Отец улыбается, но улыбка его кажется дочери пустой и бездушной маской. Мужчина кивает, желает приятного аппетита, разворачивается и выходит, не стирая с лица всегда одинаковое располагающее выражение.

Тео изводит себя, но странным образом чувствует облегчение. И именно оно подкидывает дров в костер, от которого выше взвивается пламя бремени, что она добровольно возложила на свои плечи.

— Разве нельзя… — спрашивает Тео однажды, — нельзя все вернуть?

Смотрю на брошенную в углу гаража смятую резиновую лодку. Покрытая куском запылившегося полиэтилена, она кажется заснувшим зверем, свернувшимся на сером бетонном полу.

Та самая лодка.

Отец Тео притащил ее домой, спустил воздух и бросил в гараж, служивший ему одновременно и сараем, чтобы позабыть о ней навсегда.

Прилагая усилие, отвожу взгляд от покрытого пылью воспоминания и поворачиваюсь на голос Тео.

В захламленном гараже доживает свой век старый ржавый седан на спущенных шинах. Провисающая на петлях дверь машины распахнута. Тео сидит за рулем, одна нога на бетонном полу; белая с розовым кроссовка запылилась, кажется серой.

— Нельзя? — тихо произносит Тео, поднимая на меня карие глаза.

— Зачем? — задаю единственный возможный вопрос.

— Потому что это больше не мой отец, — отвечает она, закусывая губы. Растерянно, с присущей ей нерешительностью смотрит в мое лицо, ищет что-то глазами и хмурится, не находя.

— Нет, — отвечаю мягко, но твердо.

Ложь, которую я считаю благом. Как и выбор, которого не существовало, о котором Тео даже не подозревает.

Такова моя воля.

Тео не возражает моим словам — не смеет возразить. Относится ко мне с опаской, никак не решаясь перейти ту грань, что отделяет ее от уверенности во мне. Я для нее — извечно зыбкая почва, на которую она едва решается ступить.

А потому, как и всегда, уходит от болезненной темы.

— Не заводится, — отворачиваясь, говорит Тео, глубоко вздыхая. — Папа сказал, что проверил все, что мог. Даже зарядил аккумулятор. Не понимаю…

Подхожу к заснувшему мертвым сном седану, провожу пальцами по ржавому капоту, с вздувшейся по краям облезающей краской. Веду долгую линию, рисуя в пыли.

Краткой секунды хватает, пока пальцы еще касаются автомобиля. Нахожу проблему, не зная нужных слов и обозначений, нащупываю ее сознанием, не понимая сути, не задумываясь даже. Одним своим желанием разрушаю связи веществ, распыляю на частицы коррозию, образовавшуюся на поверхности металла, там, где ее не должно было быть.

— Попробуй еще раз, — кончики пальцев срываются с капота, и Тео поворачивает ключ в замке зажигания.

Мотор устало вздыхает, дребезжит с натугой.

Прикрываю веки, добавляю искры в застывшие свечи, подталкиваю легонько, не нарушая естественного хода, не меняя свойства материи этой реальности.

Автомобиль заводится, а Тео лишь изумленно смотрит на свет вспыхнувших фар, осветивших стену гаража. Тени расползаются по углам, прячутся в кособоких ящиках, за банками с гвоздями на заставленных полках.

— Получилось, — улыбается она, ударяя по рулю ладонью. — Смотри. Получилось.

Ощущаю волну окатившего тепла, встречая ее восторженный, полный ликования взгляд. Тео смеется, глаза сверкают точно солнцем; широкая, полная простого человеческого счастья улыбка делает ее лицо невозможно прекрасным, как утренний рассвет.

Замираю, оцепеневший, очарованный вновь. Не могу и шага ступить, наблюдая, как Тео поправляет съехавшие очки, запускает пальцы в длинные волосы, торопливо, бессознательно облизывает нижнюю губу. Ее действия не несут в себе ничего, никакой ценности, но рождают во мне нечто глубокое, жаром раскрываясь, подобно распускающемуся огненному цветку.

Слишком красиво. Так красиво, что лишает дыхания.

Слышу мелодию скрипки, невероятную, несущуюся отовсюду, неизъяснимо пленительную и прекрасную, как сама Тео.

Сердце замирает, глубоко вдыхаю, ощущая, как мурашки скатываются по спине вниз, по самому позвоночнику.

Наполненный огнем, я, наконец, делаю шаг, еще один. Приближаюсь к открытой двери автомобиля и останавливаюсь.

Алыми разводами мелодия вплетается в мои волосы, втягиваю носом ее тягучий бархатный аромат, багряными каплями ощущаю вкус на языке.

Что-то незримо меняется в воздухе, приглушая звучащие ноты. Сдвигаю брови, мгновенно отзываясь на еле уловимые изменения.

Не успеваю понять, как слышу голос Тео.

— Как ты это сделал? — спрашивает она, встречая мой взгляд. След улыбки, как тень, все еще блуждает на ее губах, но в глазах таится ожидание. — Кто ты такой?

Изводящая красотой, мелодия смолкает, оставляя после себя звенящую пустоту.

Не отвечаю, медленно склоняясь перед Тео. Тихо шуршит плащ, ложась у моих ног. Приседаю на одно колено, смотрю на девушку снизу вверх, не смея коснуться ее.

Она долго молчит, а потом поднимает вдруг задрожавшую руку и пальцами дотрагивается до моих волос. Легкое движение, ведущее ото лба к виску; отводит упавшую на глаза рыжую прядь, заправляет ее за ухо. Неловко гладит по волосам, а пальцы не прекращают дрожать.

— Я все равно узнаю, даже если ты будешь молчать, — говорит Тео тихо и очень серьезно, будто и не смеялась весело и беззаботно всего минуту назад. — Ты кажешься настоящим, но я не уверена, что ты существуешь.

Смешок срывается с ее губ, и я чувствую боль, проскользнувшую по краю сказанных слов.

— Гейл говорит, что я сошла с ума. Он мне не верит, конечно. Никаким моим рассказам, о том, что я помню, о моих снах, о том, что ты приходишь иногда. Про отца он даже и слушать не захотел, — Тео пожимает плечами, набирает полную грудь воздуха и тяжело, прерывисто выдыхает. — Кажется, я скоро соглашусь с Гейлом. Видимо, я действительно поехавшая.

Не отрывая взгляда, ловлю каждую эмоцию на ее лице, вглядываюсь, стараясь заглянуть глубже, желая впитать всю боль, что заполняет сидящую передо мной молодую женщину. Я могу узнать все ее страхи и надежды, все невысказанные вопросы и догадки, которые она боится озвучить. Могу, но останавливаю себя.

Желаю помочь Тео, развеять дымку, что воспаляет ее разум, но не осмеливаюсь, боясь навредить еще сильнее.

Молчу и просто смотрю в поблекшие карие глаза.

Тео разворачивается, ставит вторую ногу на серый, в комьях пыли пол, садясь боком на водительском сидении. Поглаживает пальцами по моему плечу, трогает ткань плаща, не в силах убрать руку.

Не может, потому что так я кажусь ей совершенно реальным, сотканным из плоти и крови. Прикасаясь ко мне и ощущая под пальцами живое тепло, Тео обретает почву под ногами. Сдвигаю брови, улавливая что-то еще, незнакомое мне, похожее на искру в самой глубине.

Вижу лишь мельком, украдкой, и тут же захлопываю дверь, не желая вновь быть незваным гостем.

— Знаешь, когда Джуно умер, я пыталась его оживить. Ведь если ты лишь плод моего воображения, то все, что ты… творишь, получается, я делаю сама.

Тео смущается произнесенным словам, жмурится, поправляет оправу очков, сглатывает и продолжает:

— Звучит ужасно глупо, правда? Но я не смогла найти другое объяснение. И… не было никакой Косы, которую я помню. Ничего не было. Он просто остался мертвым старым псом, понимаешь? — худые пальцы с силой стискивают ткань плаща на моем плече. — Если ты однажды оживил его, если ты вообще реален… почему ты не пришел? Не помог ему снова?

Тео замолкает и смотрит на меня, глаза в глаза, не моргая и едва дыша. Ждет ответа с трепетом, а сердце ее стучит громким барабаном. Слышу удары, ощущаю их всем телом, вибрацией по коже.

— Это нарушает… — ищу нужное слово в памяти, перебираю и нахожу наиболее верное, — правила.

— Какие еще правила? Если ты на самом деле живой, во что я, конечно, не верю, — Тео вновь смеется, но смех ее невеселый, а вымученный скорее, — то… ты — Смерть? Ее слуга? Жнец?

Выдыхает, откидывается назад, шаркая подошвой кроссовки по полу. Испытываю сожаление, когда ее пальцы оставляют меня.

— Может быть, Бог Смерти? — Тео качает головой, посмеиваясь над своими догадками. — Или вообще, ты демон, который…

Не даю договорить мысль, перебивая ее.

— Тео, все не так просто, — пульс стремительно взлетает, не подчиняясь моей воле. Дергаю уголком рта, изумившись предательством тела, но сохраняю на лице ровное выражение. — Не задавай вопросов, я уже говорил тебе.

Она смахивает со лба прядь волос, кратко и хрипло смеется. Карие глаза наполняются серым туманом, не скрывшимся от меня за стеклами очков.

— Хорошо — не Смерть, тогда кто? Как тебя зовут? Почему ты никогда не отвечаешь мне? Имя же у тебя должно быть?

Улыбаюсь.

Улыбаюсь так, что скулы почти сводит. Прилепляя на лицо пустую, лживую, давшуюся с невероятным трудом улыбку, смотрю на Тео, и снова молчу.

* * *

Тео задает мне одни и те же вопросы, раз за разом, не находя для этого повода, не спрашивая позволения. Она ищет в глубинах своей памяти зацепки, образы: то, что помогло бы обрести нужное знание.

Иногда Тео видит сны, пугающие и вносящие беспокойство в не обретшую смирение душу.

Она видит яркую звезду, одиноко сверкающую на темном небосводе, слышит голоса, зовущие в ночи. Алый серп убывающей луны, зловещий, наполняющий сердце трепетом, мерцает сквозь дымку. Туман, сотканный из удушающих испарений, постепенно заволакивает черное, не имеющее края небо.

Голоса зовут со всех сторон, путают сознание, доносясь и справа, и слева, и вдруг слышатся над головой, и тут же касаются едва заметным дуновением у самого уха.

Тео кричит, машет руками, тщетно пытаясь разогнать тьму, что заполняет ее сон. А потом, неизменно, перетекая из видения в видение, издалека слышится зудящий, усиливающийся, неприятный звук, словно неисчислимый рой мух обитает где-то рядом, в повисшей вокруг темноте.

И запах. Липкий и тошнотворный, он вдруг проникает в ноздри, появляясь ниоткуда, опутывая сладковатым тлетворным ароматом разложения.

Тео кричит и будит себя собственным криком.

Голоса затихают, беспросветный мрак рассеивается, а Тео просыпается в пропитанной потом футболке.

Наблюдаю ее сны, оставаясь в стороне, находясь рядом, незамеченный и неузнанный, сливаясь с чернотой.

В моих силах помочь ей, избавить от изматывающих видений. Но я медлю, пропуская день за днем, ночь за ночью, оттягиваю миг расставания.

Потому что я не хочу уходить.

Но тьма, что следует за мной по пятам, подобна тени, не исчезающей в полдень. Стоит лишь заглянуть глубже, в самую бездну, и я вижу будущее Тео, разглядев в тенях чужое прошлое.


— Ты видишь их? Видишь? — шепчет мой Ангел, обхватывая руками узкие плечи. Ногти обломаны, а, возможно, содраны о каменные стены. На кончиках пальцев — засохшая кровь.

Лицо ее, исхудавшее и потерявшее краски, по-прежнему прекрасно. Белокурые локоны спутались, потеряли свой блеск, прилипли к мокрым от пота лбу и шее.

Сидит на деревянной кровати, мерно покачиваясь, вряд ли осознавая собственные действия, вжимаясь спиной в камень стены. Скомканное одеяло откинуто в сторону, перьевая подушка — то, что от нее осталось — валяется на полу.

Кругом, по всей узкой, погруженной в полумрак келье, разбросаны перья. Лежат на кровати, полу, комьями забиваются по щелям и углам скромной обители.

— Вижу? — присаживаюсь на край кровати, ощущая, как прогибаются под моим весом скрипящие старые доски.

— Змеи, — мой Ангел поднимает влажный взгляд, зрачки ее черным заполняют голубые радужки. Перья застряли в грязных, пропитанных потом волосах. — На полу, здесь змеи. Везде. Видишь?

Губы ее обкусаны, запекшаяся коркой кровь трескается, когда она вдруг начинает хрипло смеяться.

Смеется, сжимая тонкими, бледными пальцами исхудалые плечи. Рубаха на ней серая от грязи, подол ее рваный; ноги босые, черные от грязи.

Не произношу ни слова, всматриваясь в наполненные безумием глаза. Одно краткое мгновение, позволившее мне разглядеть то, что заполнило моего Ангела — и я поспешно отвожу взгляд, закрывая от себя ее потерявшее покой сознание.

То, что открылось мне, не стало откровением.

Морщусь, ощущая боль в середине груди. Глухую, не щадящую, запустившую когти в истекающее кровью сердце.

Обвожу взглядом небольшую келью, потому что не нахожу в себе сил вновь заглянуть в лицо Ангела.

Сквозь маленькое зарешеченное окно под самым потолком виднеется блеклый круг луны, дающий немного света. Нет ни стола, ни стула. Миска с засохшими объедками так и стоит у единственной железной двери, нетронутая.

Смердящее ведро перевернуто, моча разлилась по каменному полу, перья пропитались влагой, прилипли к полу.

Большой деревянный крест, как насмешка над моим здесь присутствием, висит на стене у изголовья кровати. Смотрю на него долго, рассматривая фигурку распятого человека.

— Забери меня отсюда, — тихо шепчет мой Ангел, льнет ко мне, обвивает руками талию, трется щекой о жесткую ткань плаща. — Я больше не могу, не могу… они кругом… они…

Она замолкает, когда моя ладонь ложится на ее лоб. Он горит в лихорадке, причиной которой является тьма, которую я ношу в себе.

Опускаю взгляд, забывая про крест, легким движением пальцев отвожу со лба поблекшие пряди волос, низко наклоняюсь, мягко касаясь губами влажной кожи. Ощущаю соленую влагу, прикрываю веки, замирая в тихом, нежном, прощальном поцелуе.

Ангел засыпает в моих руках, слабое тело обмякает будто, наливаясь весом. Осторожно кладу ее на кровать, на краткий миг задерживая взгляд на разгладившемся, словно нашедшем покой лице. Дрожат сомкнутые веки, трепещут светлые ресницы.

Могу ли я, обреченный на одиночество, желать быть рядом с человеком? Могу ли я, созданный тьмой и наполненный ею, стремиться к свету?

Могу ли я, несущий в самой сути своей лишь разрушение, познать что-то великое?

Имею ли я на это право?

Мой Ангел спит, погрузившись в сон без сновидений, когда я покидаю ее навсегда.


ГЛАВА 9

Нас окружает старое, вынесенное за черту города кладбище, настолько древнее, что истершиеся надписи на могильных плитах почти слились с замшелым камнем. Вековые деревья кидают тень на заросший мхом и редкой высокой травой запустелый некрополь, давно позабытый людьми. Здесь давно уже не хоронили, оставив старые могилы зарастать сорняками и позволив корням исполинских деревьев рушить могильные плиты.

Ощущаю спокойствие, присущее всем подобным местам; оглядываюсь, различая сквозь истончившуюся завесу скользящие тени. Не несут в себе ни тьмы, ни света, лишенные эмоций и желаний, являя собой лишь эхо былой жизни, точно отпечатки ладоней на запотевшем стекле.

Они чувствуют мое присутствие, но не обладают силами и хоть сколько-то внятными инстинктами, чтобы исчезнуть, скрыться, затаиться, наконец, как поступает любая низшая сущность при моем приближении.

— Так тихо, — говорит Тео, проводя пальцем по треснувшему камню покосившегося надгробия. — Тут есть привидения?

— Привидения? — голос звучит растерянно. Ищу в сознании Тео образы, ухватываю моментально и тут же невольно улыбаюсь. — Нет, ничего опасного здесь нет.

Кроме меня, безусловно.

Мысль вызывает ухмылку.

— Почему ты смеешься? — Тео вскидывает подбородок, улыбается в ответ на мою улыбку, поправляет съехавшие на нос очки и идет дальше, от могилы к могиле, рассматривая едва читаемые надписи.

Любуюсь ею, не скрывая почти откровенного взгляда. Мне нравится в Тео все: ее длинные темные волосы, непослушной волной лежащие на плечах. Внимательные карие глаза, за стеклами очков кажущиеся больше и отчего-то наивнее. Мне нравятся ее очки — без них лицо Тео выглядит беспомощно и совсем юно.

Ее светлая с ярким рисунком футболка, перекинутая через плечо сумка на широком ремне, синие джинсы и даже белые с розовым кроссовки — мне нравится в Тео все.

Странное, не поддающееся разумению чувство. Не пытаюсь разобраться уже давно, приняв условия долгой изматывающей пытки.

— Почему ты не спрашиваешь, зачем мы здесь? — Тео останавливается между двух старых могил и смотрит на меня, пальцами поглаживая каменные надгробия.

— Зачем мы здесь? — возвращаю ей заданный вопрос, как она того желает. Останавливаюсь в трех шагах позади, внимательно рассматривая тени, заскользившие по худому лицу.

— Только не злись, пожалуйста, — быстро произносит Тео, и будто насмешка — от сказанной фразы я мгновенно ощущаю проснувшееся раздражение. Потому что уже знаю, что последует дальше.

— Я чувствую, что ты… близок… таким вещам, — голос Тео внезапно становится невнятным, смущенным. Она опускает голову, сжимая губы в тонкую линию. — Мне казалось, ты должен… как-то…

Тео замолкает, на лице ее отображается глубокая растерянность. Молчит, запутавшись в собственных мыслях, ожиданиях и страхах.

— Должен — что? — пока еще легкая, но стремительно разрастающаяся злость покусывает языками пламени, аккуратно и отчасти нежно. — Поднять из земли мертвых? Показать тебе привидение? Я говорил тебе и повторю еще раз — не задавай мне вопросов, не пытайся понять.

Это ощущение ужасающе — с каждым произнесенным словом я теряю контроль. Не могу реагировать иначе, потому что усталость от нескончаемых, изводящих меня вопросов, кажется, захлестывает с головой.

Тео не умеет останавливаться, не умеет слушать, не чувствует границ, которые ей не велено переступать.

— Я не буду молчать, — тихо, со звучащим в голосе упрямством, говорит она, — я хочу знать, кто ты. Хочу знать твое имя. Я имею на это право.

Въедливая, болезненная ярость вскипает мгновенно, и не успеваю принять ее, овладеть ею. Я просто не готов к этому чувству.

Она овладевает мной, опутывает раскаленными цепями, сжимает горло, распирает легкие. Делаю глубокий вдох, а внутри все клокочет, не желая успокаиваться.

Осознаю это и злюсь еще сильнее, на беспомощного себя, на Тео, замершую передо мной с лицом, которое я не могу прочитать.

Молчу, стискивая челюсти.

Затхлый запах проникает в ноздри, абсурдным образом вяжется с запустением открытого склепа, с холодом древнего мертвого камня.

— Ты можешь звать меня так, как тебе угодно, — отвечаю очень, очень ровно, с трудом скрывая беснующуюся внутри раскаленную ярость.

— Значит, не скажешь. Снова увиливаешь. Тогда я попробую угадать, — Тео сжимает руку в кулак, легонько постукивает по надгробию. — Ты думал, я ничего не понимаю и ничему не учусь? Думал, я не искала, не сравнивала, не пыталась понять, кто ты? У меня столько вопросов, но ты не даешь ни одного ответа. И… я нашла, что искала.

С глубочайшим вниманием наблюдаю за ее лицом. Злость точно упорядочивается, невероятным образом отпускает меня, подобно стихающему штормовому порыву. А на место ее приходит пугающая беззвучным эхом пустота.

— Нашла? — разлепляю пересохшие, словно чужие губы, заставляя себя говорить. — Прекрати. Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

Непривычная на бледном лице решимость ввергает в смятение. Тео делает шаг ко мне; шуршит под подошвами светлых кроссовок высокая трава.

— Ввязываюсь? Ты не оставляешь мне выбора, ты подчиняешь себе мою жизнь, ты… — Тео судорожно сглатывает, — ты ведь рядом с самого детства, я помню тебя, помню все.

Взгляд карих глаз, взгляд сквозь, не на меня. Пронизывает, разрушает до основания.

Выдыхаю, ощущая, как трещинами исходит все мое тело; кривлю рот в улыбке, усмешка сама вырисовывается, а уголки губ предательски дрожат.

Не могу принять то, что впервые за много лет я, кажется, не могу найти верный Путь. В моей голове нет правильного решения, я не в состоянии просчитать возможные дороги, увидеть все тропы, что увели бы меня прочь от того, что заставляет глаза Тео лихорадочно сверкать.

— Я постоянно думаю о тебе, живу твоими появлениями, — говорит Тео, не разрывая мучительного, родящего нечто чуждое мне, зрительного контакта. — Сколько еще ты будешь изводить меня? Я не заслуживаю знать твое имя?

Не отвечаю, не дышу, превратившись в подобие себя. Пытаюсь нащупать сознание Тео, ощутить ее эмоции и найти в переплетении чувств простого человека то, что ведет ее сейчас, то, что дарит ей силу, лишая меня моей.

Не могу. Бьюсь о прозрачную стену, как птица, ломающая крылья. Она закрыт от меня, впервые.

В глотке дерет когтями, когда, приблизившись, Тео дотрагивается до моей груди. Вздрагиваю заметно, опомнившись, перехватываю ее руку, стискивая пальцами запястье. Не позволяю касаться себя. Не отпускаю.

— Молчишь? Знаешь, почему ты молчишь? Потому что ты боишься, — голос Тео становится ниже, а глаза горят, вспыхивают, ослепляя безрассудной решимостью. — Ведь тот, кто знает имя демона, имеет над ним власть, правда? Молчи, я сама назову тебе имя. Тебе останется только выбрать нужное.

Мгновение, когда, казалось, смолкла сама жизнь. Мгновение тишины, когда затихли далекие голоса птиц, когда стих ветер в небесах, когда замерло в недвижности все живое.

Сжимаю челюсти, сильно, превращая себя в камень. Ни вздохом, ни стоном не желаю выдать холод стали, пронзившей тело беспощадным лезвием.

Крепко сжаты пальцы на побелевшем запястье Тео, удерживаю, не замечая даже, что причиняю боль. Но и она молчит, ни на миг не отрывая взгляда, смотрит, как затравленный зверь, зажатый в угол клетки. Клетки, которую я создал для нее.

— Я знаю все имена, у меня было время выучить. Например, когда ты оставил меня на год. Не помнишь, как ты появился, будто прошел всего день? Но это был не день, а целый год. Ты хоть представляешь, сколько это?

Это крик сквозь сжатые зубы, давний крик о помощи, который я не мог расслышать много лет. Обескураживает своей искренностью, своей выплеснутой, нескрываемой болью, густо смешанной со злостью.

Незнакомая мне, настоящая Тео.

— Я не знал, что нужен тебе, — звучит жалко, ошеломляюще ничтожно из собственных уст. Совсем по-человечески.

Резким движением Тео вырывает руку из моих пальцев. Голосящей стаей срываются с крон деревьев вороны. Птицы взмывают в окрашенное багрянцем небо, почти такое же алое, как родное мне небо иного мира.

— Начнем с конца списка. Сиире? Может быть, Белиал? Волак? — Тео повышает тон, голос ее дрожит, карие глаза вспыхивают сильнее с каждым произнесенным словом. — Ну же, какое имя тебе ближе? Агарес? Васа…

Рука двигается молниеносно, как змея в броске. Хватаю пальцами подбородок девушки, заставляя умолкнуть на полуслове. Стискиваю ее челюсть, притягиваю к себе, вынуждая приподняться, потянуться вверх к моему лицу. С трудом удерживается на ногах, от неожиданности едва не падая, спотыкается, но моя рука держит ее крепко, до боли, рисуя гримасу на лице.

— Умерь гордыню. Ты человек, который ничего не знает о себе и том, как устроен мир.

Мой голос дрожит от напряжения, кажется чуждым вдруг, словно понятный язык вновь превратился в вязь неразличимых звуков, потерял смысл.

Мелодия скрипки разрезает пространство, рвет его на лоскуты, звучит надрывом, заполняет больную голову, застилает глаза алым туманом. Я слышу биение сердца Тео, вижу пульсацию крови в ее венах, различаю глухой шум, который сливается с голосами, налипшими извне, полными криков и боли.

Прикрываю веки, грудная клетка тяжело поднимается, когда делаю вдох, заполняя легкие могильным холодом.

Крики становятся громче; слышу стоны и бесконечные изматывающие мольбы — растворяются в бескрайнем небе алого цвета, сливаясь в общий гул.

Цвет крови, брызгами, разводами везде, заполняя весь проклятый мир. Цвет человеческой крови, ритмичный шум которой заглушает скрипичную мелодию.

Так звучит сердце Тео, так звучит она сама.

Открываю глаза и вступаю в неравную схватку, победитель которой заведомо известен обеим сторонам. Побелевшие пальцы сжимают подбородок девушки, причиняют боль, беспрекословно подчиняют.

Перед глазами вспышкой проносятся чужие чувства, хитросплетенный клубок, на секунду мелькнувший как смутное видение. Слепит, показываясь мимолетно, от бессильной ярости до беспросветного отчаяния, а там, почти на самом краю — наполненная печалью глубокая нежность.

Нежность… ко мне?

И тут же хлопком — теряю Тео, точно вышвырнутый с силой из ее сознания.

— А ты сам? Ты ничего не знаешь, — трепещут темные ресницы, Тео кусает губы, но продолжает, рвано вцепляясь пальцами в мое запястье. — Ты… вообще… никто. Никто, слышишь? Просто никчемный дух, который настолько одинок, что привязался к простому человеку, как бездомная псина, — шипит сквозь стиснутые зубы, не сводя пристального, горящего взгляда. Но ей не обмануть меня. Там, спрятавшись за стеклами очков, за карими радужками, скрывается то, что я боюсь принять, то, что я успел разглядеть в приоткрытую дверь. — Ты таскаешься за мной, защищаешь меня, а сам… думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь?

— Как? — произношу тихо, а скрипка, разливая свою печальную мелодию, рвет душу.

Тео тянется вверх, не спеша, смотрит, ни на миг не отводя взгляда, а глаза ее — прекрасные, полные влажного блеска, завораживают. Не вижу в них ни капли упрямства, ни капли протеста или раздражения. Недавняя буря стихла, исчезла без следа, оставив лишь всепоглощающую, заполнившую все нежность.

Так может только человек…

Тео замирает, отпускает мое запястье, скользит кончиками пальцев по руке, поглаживая кожу — и я, опомнившись, убираю пальцы с ее лица. Бледные следы на подбородке медленно краснеют, повторяя отпечаток моей ладони.

Тео сипло вдыхает, не произносит ни слова. Темные пряди волос спутаны, на стекле очков маленькое пятнышко. Прикрывает веки, вытягивает шею и прижимается губами к моему рту. Мягко, невесомо, чуть касаясь.

Мое сердце перестает биться. Я забываю, как нужно дышать, забываю, что мое тело здесь — тело человека. Я умираю, ощущая нежный поцелуй Тео на своих губах.

Мир — это восхитительная пьянящая иллюзия.

Мертвые птицы падают с неба, с глухим звуком ударяясь о землю, ломая крылья о выступающие каменные надгробия. Черные тела ворон плотно покрывают землю у наших ног; перья плавно кружат в застывшем воздухе.

Невыносимо красиво.


ГЛАВА 10

Тео больше не сомневается в себе, когда взглядом касается моего лица. Уверенность переполняет ее, даря успокоение нам обоим.

Я прекращаю сомневаться вместе с ней, вне моего желания или нежелания принимая свою реальность в этом мире.

Ощущаю себя настоящим, когда нахожусь рядом с Тео, материальной, живой. Привыкаю к шуму крови в ушах, к ритмичным сердечным сокращениям, к тому, что тело живет по своим собственным законам, почти мне не подвластным. Ежедневно во мне умирают миллиарды клеток и рождаются миллиарды новых; тело регенерирует, как нечто идеальное, подчиняющееся высшему промыслу.

Пытаюсь понять, найти в глубинах сознания необходимое знание. Был ли я когда-нибудь другим? Черный туман, что казался средоточием моего существа — лишь морок, который я навел на воспаленное, теряющее рассудок сознание?

И каждый раз, когда пресекаю тонкую грань воспоминаний, за которой прячется светловолосая девушка с голубыми глазами, с непреодолимым страхом отступаю.

Я помню ее. Помню вкус губ и аромат гладкой кожи. Запах кудрявых волос и ощущение бархатной кожи под пальцами. Ангел была прекрасна, как утренний рассвет, прозрачна и светла, как сверкающая капля росы на нежном зеленом лепестке.

Помню ощущение себя рядом с ней. Казалось, ее свет мог изменить саму мою суть, очистить от накипевшего за столетия черного налета. Я грелся у чужого пламени, не замечая, что поглощаю сумраком горящий огонь.

Я не желал видеть, как Ангел угасала, как тени проникали в ее сны, как поедали незамутненный разум, превращая красивую и здоровую девушку в усохшую, пахнущую болезнью старуху.

Прикрываю веки, потому что боль вины терзает и рвет подобно жестокому зверю.

Что есть истина?

Ощущение только лишь, знание, приобретаемое с опытом, или полет мысли и чувств, свободное мышление, вольное распутать клубки неопределенности?

Мука моя, Тео, непрестанно спрашивает о многом, задает вопросы, на которые я просто не нахожу ответов. Не потому что не знаю, а потому, что не могу разобраться в том, кто я теперь.

Когда движение невозможно, человек остается на месте, не предполагая, что может быть и не быть одновременно, не нарушая восприятия бытия. Но я не человек.

Тео не отступает, удивляя проснувшимся упрямством, терзает день за днем, желая знать Имя, тянущее за собой прошлое, которое оттиском видится под веками, стоит закрыть глаза.

Моим ответом служит молчание; оно изводит Тео с той же силой, как она сама изводит меня.

— Кажется, у тебя была Коса, — говорит Тео однажды, в полумраке своей комнаты; голос звучит тихо, неуверенно, будто она по крупицам собирает полузабытые детские воспоминания.

Именно тогда, смотря на ее темноволосый затылок, я решаюсь рассказать о скрипке. Это порыв, яркое желание, блеснувшее молнией на небосводе. Не могу удержаться от искушения, не пытаюсь даже.

Сажусь на край кровати, сминая ткань плаща; наклоняю голову, отчего-то рассматривая свои затянутые в черное колени, и начинаю говорить. Тео присаживается рядом, ошарашенная, молчит, не отрывая от меня сверкающего звездами взгляда.

Я рассказываю ей обо всем.


О том, как когда-то бесконечно давно, неведомое количество лет назад, я видел перед собой Город невообразимой красоты. Мерцающий искрами, он парил в воздухе, лишенный начала и конца, устремлялся ввысь, к не имеющему края небесному своду. Белоснежные мраморные стены, высокие шпили, сверкающие золотом в слепящем солнечном свете, мосты, аркой вздымающиеся над полноводной рекой, разделяющей не имеющие описания широкие берега.

Красота города покоряла, заставляла склониться в почтении перед неизвестными Творцами, создавшими невиданное, неповторимое великолепие.

Тысячелетия блаженства и безмятежного, наполненного спокойствием существования среди подобных мне. Нас было неисчислимое множество: живых, дышащих, мыслящих созданий.

Перед глазами проносится размытая вереница ликов, и мое человеческое сердце сжимается, улавливая болезненное сходство с теми, кого принято называть здесь, в этом мире, людьми.

Не могу вспомнить. Не могу. Слишком много времени прошло, кануло в Лету, позабылось, затерявшись в течении вечности.


На краткий миг голос срывается; замолкаю и смотрю на пальцы Тео, накрывшие мою ладонь. Прикосновение обескураживает; ищу ему смысл и не нахожу иного, чем обыкновенное участие.

Не привыкнуть, как ни пытаюсь.

Тень улыбки скользит по губам. Выдыхаю и неспешно продолжаю.


Огромные крылатые существа, покрытые сверкающей чешуей, возносились в небо, затмевая солнечный свет, парили между шпилей, над величественными крышами, украшенными открытыми террасами; в редкие моменты, следуя своим желаниям, спускались вниз.

В вольном полете вдоль волн широкой реки они кончиками огромных перепончатых крыльев касались воды, поднимая в воздух веер переливающихся радугой брызг.

Не несущие в себе ярости и злобы, они были прекрасны, как и все, что их окружало.

Мы были прекрасны.

Горечь давнего, неискоренимого сожаления щекочет отзвуком затерянного во мраке прошлого.

Город жил и дышал свободой, а время растворилось, превратившись в вязкую субстанцию. Да и, вероятно, времени никогда не существовало.

Помню яркое, отпечатавшееся в памяти мгновение, когда впервые услышал звуки дивной мелодии, доносящиеся обрывки песен под аккомпанемент тихой скрипки.

Незнакомые слуху аккорды словно проникли внутрь, окружили, нарушив прежнюю устоявшуюся безмятежность.

И подчинили навсегда.

Завороженный, я слушал летящую по ветру музыку, а пальцы уже плели затейливый кружевной узор из воздуха, стекающих по щекам слез, жара замершего в оцепенении сердца. Я создал все из ничего, я создал Ее из себя. Ее — мою скрипку, часть меня.


— Не было никакой Косы, не было истинного Жнеца Смерти. Я просто больше не мог быть тем, кто я есть, — в груди как канаты натянуты, до предела тяжело; сглатываю вязкую слюну, делаю глубокий вдох и замолкаю, не в силах продолжать.

Смотрю прямо перед собой, в пустоту сумрака комнаты Тео; чувствую ее дыхание, учащенное биение в груди и молчу.

— А что случилось потом? — тихо-тихо спрашивает Тео, сжимая мою руку.

— Ничего. Город изменился, потому что меняется все, — отвечаю сухо; слышу, как неузнаваемо хрипло звучат произносимые слова. — Иногда я играю для них, потому что это приносит им спокойствие, напоминает о тех днях, когда они были собой.

— Им? Кто такие — эти они?

Беру необходимую нам обоим паузу, оттягивая неизбежное. А когда вновь начинаю говорить, мой голос обретает присущую ему силу и спокойствие.

— Я должен оставить тебя, Тео. Мое присутствие разрушительно. Нет, — поворачиваюсь к открывшей было рот девушке, жестом прерывая ее. — Слушай меня. Слушай внимательно.

Тео замирает на кровати, вцепляясь в мою руку сильнее. Сидит совсем рядом, бедром касаясь моей ноги, глаза, наполненные волнением, влажно блестят под стеклами очков. В комнате полумрак; источником света служит только тусклая настольная лампа с наклоненным абажуром.

— Однажды я погубил одного человека тем, что остался рядом, — говорю откровенно, как есть, не подбирая выражений. Озвучиваю свою боль, не надеясь на понимание. — То, что я несу в себе — оно изменит тебя. Я не могу этому помешать, просто не знаю как. Я видел то, что происходит с людьми, когда рядом… — пытаюсь найти верное слово, но оно ускользает скользким змеем, прячась на дне сознания, — …такие, как я. Мы влияем на вас, даже если не желаем этого.

— Одержимость? — произносит Тео спокойно, и я точно превращаюсь в каменное изваяние, когда сполохом в голове проносится понимание.

Она знает. Давно знает обо всем, без моей помощи найдя интересующие ее ответы.

— Истерия, галлюцинации, потери сознания, кошмарные сны, — ровно говорит она. — Тот человек, о котором ты рассказываешь, он был одержим? Кто он такой?

— Тот, кто был мне очень дорог, — отвечаю, не отводя взгляда. Дергаются уголки губ Тео, морщинка пролегает на лбу.

— Я не он, — с решимостью в голосе произносит, а я чувствую новые, незнакомые мне прежде эмоции, ударом кнута хлестнувшие по щеке. Это больно, по-настоящему ощутимо больно.

Не злость, не раздражение — что-то другое, не менее сильное, едва поддающееся контролю. Не помню этого чувства, не могу описать его, не нахожу в памяти ничего похожего.

Удивляет так, что неприятная гримаса скользит под кожей; кривая улыбка мажет по губам, превращая лицо в ледяную маску.

— Ты не он, — соглашаюсь, рассматривая лицо Тео, полное теней. — Вернее — она. Но ты умрешь, как и она, если я останусь рядом.

Не боится, не опасается даже. Поднимает вторую руку и кладет ее на мое плечо, крепко стискивая пальцами рукав плаща.

— Она умерла, потому что была одержима?

Выдыхаю, морщась от боли — болит абсолютно все, даже там, где зияет черная дыра на месте сердца, выжженного дотла от единого прикосновения Тео.

— Она умерла, потому что знала мое имя, — произношу небрежно, холодно, с вызовом. Смотрю в карие глаза, широко распахнутые, полные внутреннего пламени, пожирающего мое тело.

— Ты убил ее? — Тео почти не дышит, сжимая с силой пальцы, сдавливая мои руки. За стеклами квадратных очков ее лицо не выглядит невинным и юным, как прежде. Незнакомое мне чувство подчинило себе Тео, придало сил, горячей решимости.

— Я убил ее, — леденеют губы, когда произношу вслух то, что прятал даже в собственных мыслях.

Мгновение тишины, нарушаемой лишь далеким гулом проезжающих за окном автомобилей. Мгновение открывшейся истины, обнажившейся, словно острая сталь, правды.

А затем…

Тео тянется вверх, губами к моему лицу. Ведет, легко касаясь, влажным ртом по щеке, тихо стонет, вжимаясь в меня всем телом.

Волосами под подбородком щекочет, одним прикосновением вызывая вихрь дрожи, прокатившейся по спине вниз, приподнявшей волосы на затылке.

Вздергивает подбородок; губы у самого моего уха, чуть задевают пылающую кожу, когда Тео произносит чуть слышно:

— Да и пусть она катится к самому Дьяволу…

Чувство, которое не могу опознать, то, что ведет Тео и уничтожает меня, лишь краем коснувшись, слепое, сильное, лишенное разумности — невероятно почти, но нахожу ему обозначение. Дикая, проснувшаяся ревность к моему прошлому изводит Тео, жгуче пронзает, ранит и, невероятным образом, дарит силы.

— Никогда больше не уходи. Не смей оставлять меня, — Тео приподнимается на кровати, сравниваясь в росте, ладонями ведет по моим плечам, вбирая в кулак плотную черную ткань. Пальцами дотрагивается до точно лишившегося чувствительности лица, рисует линию по скулам, подбородку, опускается ниже, задевает выступающий кадык.

Выдыхаю медленно, а ладони ее уже зарываются в волосы на затылке. Перебирает прямые пряди, смотрит секунду в мое лицо, не скрывая блестящей в уголках глаз влаги.

Сердится, а темные ресницы, прячущиеся за стеклами очков, предательски трепещут.

— Мое присутствие погубит тебя рано или поздно, — с трудом разлепляю губы, чтобы произнести хоть что-то. Что угодно, что могло бы уберечь нас обоих от вот-вот готовых сомкнуться острых зубьев капкана.

Ирония в том, что это не пугает.

— Нет, — возражает Тео пылко, приближаясь к моему лицу, оставляя лишь считанные сантименты между нами; губами скользит по коже, целуя уголок приоткрытого рта, — нет.

— Не позволяй мне… — говорю тихо, шепчу ей в рот, языком касаясь нижней губы. Прикрываю веки, слушая стук собственного сердца, в унисон с тем, что бьется в груди Тео. Полная безумия, чистая мелодия самого бытия. — Не смей… я же… не потерплю никого в твоей жизни… Я заберу ее, Тео…

Это мольба к моему Богу, к моему Космосу, к моей Тео. Я молю ее, потому что не нахожу в себе сил противиться. Я готов встать на колени и умолять, готов преклониться перед человеком, чья жизнь лишь искра на черном небосводе вечного существования.

Тео едва ли понимает в полной мере, чьи руки держат ее сейчас. Знает слова, пустые определения, не усвоив древних, как мир, правил.

Я тот, кто приходит на Зов. Я тот, кто несет в себе знание и силу.

Но я не тот, кто подчиняется.

Тео прижимается губами к моему рту, сильно, неистово, едва не разбивая нежную кожу о зубы.

— В моей жизни никого и нет, кроме тебя, — отвечает на выдохе, целуя жадно, языком проникая в мой рот.

И я сдаюсь, безропотно, лишенный мыслей и воли.

— Как тебя зовут, демон? — шепчет Тео.


ГЛАВА 11

Тео просит меня сыграть для нее. Заставляет, скорее, не принимая возражений. Настаивает, с присущим ей упрямством не желая отступать.

Объясняю ей, что моя музыка может изменить ее, внести в душу смятение, посеять зерна, которые взрастут хаосом; натянуть до предела стальными канатами душу и уничтожить то, что делает человека человеком.

Я помню Ангела и прозрачные слезы, текущие по худым щекам, когда звуки моей мелодии касались ее слуха. Помню, как дрожали бледные тонкие руки, прижатые к груди, как трепетали светлые ресницы.

Это напоминало крушение самих основ, когда вслед за штормом наступает полная беспросветная чернота. Ни блика просвета, только непостижимая человеческим восприятием тьма.

Но единожды услышав мою игру, Ангел желала ее снова. Снова и снова. Ее голубые глаза наполнялись влагой, затуманенные далекими мирами, которые она ощущала в звуках чарующей скрипки, видела как наяву сотканные для нее вселенные.

Вероятно, это было последним штрихом, предвестником грядущей неминуемой катастрофы, которую я лишь приблизил своим беспощадным даром.

Но Тео вынуждает меня, требует, зная, что впереди нет ничего, кроме края обрыва. Она слышит отдаленный грохот падающей воды, может различить туманную пелену брызг водопада, свергающегося в глубокую бездну, но неудержимо следует течению несущей ее реки.

Не сопротивляется даже, а только подталкивает меня, уничтожая решимость спасти ее.

Она покоряет мое слабое человеческое тело, лаская своими губами, прикасаясь нежно, но требовательно; забирает меня всего, не желая отпускать. Разрушает самую суть, отдавая мне всю себя, не размениваясь; раз за разом она делает тоньше ту грань, что отделяет ее от сгустившейся рядом тьмы.

Не нахожу слов, чтобы остановить ее, не могу остановиться сам, покоренный ее руками.

То, что я получаю от Тео — как бесценный дар, дающий мне силы. Я возрождаюсь, пробуждая сознание, взывая к очагу, питающему меня. Он тлеет во мне, разгораясь жарче с каждым прикосновением, с каждым стоном, сорвавшемся с губ. Ярче, чем солнце, ослепительно белый свет наполняет меня изнутри, стекает по коже хрустальными каплями — я слышу звон разлетающихся осколков, когда губы Тео скользят по моему телу.

Я кажусь ей — себе — человеком, но это обман.

Пылая высоким пламенем, затмевая собой бескрайнее небо, моя любовь убивает Тео. Прикрывая глаза и позволяя себе прикасаться к человеку, я ощущаю, как истончается серебряная Нить. Я наблюдаю, как прежде полная река мелеет, обнажая сухое русло. Но каждый раз, когда за закрытыми веками разливается темнота, я вновь вижу Город. Таким, каким он был когда-то.


Украшенные мрамором террасы венчают роскошные храмы богов, чьи имена давно забыты в веках, стершись в древнем, замшелом камне.

Кажутся сном попирающие неизменно алое небо острые шпили; я вижу скульптуры и искрящиеся журчащей водой фонтаны, теперь же пересохшие, разрушившиеся до основания.

Лучезарный рассвет разливает над Городом сияние. Взмахами огромных крыльев поднимаются ввысь исполинские создания, прекрасные и величественные, в жестоком настоящем похожие на исковерканные тени себя былых.

Щемящая душу тоска сжимает где-то в груди, причиняя невнятную, тягостную, но отчего-то сладкую боль.


И я уже не различаю начала и конца, не могу определить чувств, что ведут меня. Не могу опознать любовь, не могу выстроить стен, отчего и не могу уйти, зная, что убиваю ту, кто дарит мне саму жизнь.

Я одержим Тео, а она одержима мной.

А потому, когда Тео тихо, почти беззвучно, непривычно робко, заглядывая в мое лицо, вновь просит сыграть для нее, я, не отводя взгляда, вытягиваю руку в сторону, через мгновение ощущая в ладони вес скрипки.

Маленькая, погруженная в полумрак комната сжимается в размерах, будто становясь еще меньше, чем прежде.

Широко распахиваются веки Тео, загораются лихорадочным блеском темные глаза, и я уже знаю, что приближаю ее гибель еще на шаг, сокращая невидимое, но ощутимое пространство до пропасти, ждущей ее с раззявленной пастью.

За окном мигает и гаснет уличный фонарь, погружая в темноту нас обоих: девушку, сидящую на кровати в одних синих джинсах и тонкой футболке с коротким рукавом, и меня, стоящего близ нее.

Смотрю в полное ликования лицо, делаю глубокий вдох — и смычок касается струн.

Черным заливает карие глаза, зрачок, кажется, вмещает в себя свет звезд, когда Тео ловит первые звуки; лицо ее застывает, превращается в живую маску, красивую и полную яркого безумия.

Легко веду кистью — мелодия льется по комнате, останавливая время. Вселенная сужается до нас обоих, не больше и не меньше: не существует ничего и никого, во всем мире остаемся только я, держащий в руках скрипку, и Тео, замершая без движения, поднявшая грудь в глубоком вдохе.

Я смотрю на нее и вижу прекрасную статую, идеальную и невероятным образом оживленную: дрожат темные ресницы, влага мерцает в широко распахнутых глазах — глазах, которые видят то, что я с трудом могу ощущать, создавая музыку как паутину, пленяющую глупую бабочку.

В глазах, наполненных светом далекого солнца, тенью скользят чуждые, незнакомые лики, украдкой мелькает великолепие других вселенных. Там, в окружении прекрасного, я вижу тьму как смешение красок на холсте. А за самой гранью тьмы плещется ужас, находящийся за пределами человеческого понимания. Я вижу то, что уничтожает Тео, гасит ее своим светом, заглушая живое бодрствующее сознание, отодвигая его, поглощая, ослепляя невообразимой красотой. Невыносимо прекрасна затягивающая черная бездна, ломающая Тео, подминающая ее под себя.

Чистое сияние истинного безумия.

Шелест волн касается слуха, веду смычком резко, вскидывая локоть, и струна лопается, обжигая болью пальцы. Капля крови скользит по ладони, щекоча кожу, срывается вниз, невероятным образом тягуче-медленно падая. Зависает в воздухе, искрясь в лучах яркого света рубиновыми отблесками, и музыка смолкает, резко обрываясь.

Вскидываю руку и глубоко вдыхаю, наполняя легкие влагой и солью. Свежий ветер овевает лицо, треплет волосы, мгновенно проясняя разум. Смычок предательски дрожит в моей ладони.

Сглатываю, поднимая затуманенный взгляд на Тео.

Кругом — бескрайняя водная гладь. Спокойный океан, катящий свои волны, переливающиеся оттенками синего под солнечными лучами. Накат за накатом, немного белой пены на самом гребне; цвета мешаются, глубокий мерцающий бирюзовый превращается в насыщенный темно-синий, ослепляя золотом солнца.

Дрожь спускается по плечам, ледяной хваткой сжимая позвоночник. Легкий бриз оставляет на губах соль; медные волосы скользят вдоль лица, ласкают шею.

— Васааго, — тихо и очень ровно произносит Тео, поднимая на меня взгляд. Щеки ее мокрые от слез, а, может, от брызг соленой воды. Вздымающиеся волны касаются ее голых ступней, мочат синие джинсы по самому краю — она стоит на воде, не замечая тверди.

Ее лицо в золотистом свете кажется пугающе красивым, озаренным пониманием всего сущего. Удивительно юные черты, горящие глаза под стеклами квадратных, забрызганных слезами или морской водой очков, и чуть приоткрытые губы — не человек, а юная, рожденная вселенной богиня.

То, что предает меня раз за разом — слабое сердце из плоти и крови, — срывается вниз, когда я слышу, осознаю звучащее из уст Тео собственное имя.

Оно вспыхивает под веками, слепит, кажется, выжигает роговицу, лишая на миг зрения и навеки воли. Создает невидимые узы, стальными тросами связывающие меня и человека, нашедшего ответ на все свои вопросы.

Очертания Тео меняются, застилаются пеленой перед глазами, исчезают почти. Смаргиваю, сосредотачиваясь на размытом силуэте, и ощущаю препятствие, которое не могу преодолеть.

Сталь скручивает по рукам и ногам, обвивает грудь, сжимая трещащие ребра. Легкие саднят: не могу сделать вдох, как ни пытаюсь.

Невидимые преграды удерживают прочно — не разорвать, пока тот, кто знает Имя, не пожелает подарить мне свободу.

Привыкаю с невообразимым трудом к незнакомым прежде чувствам, выхватывая, наконец, маленький глоток воздуха. Сипло втягиваю носом, приоткрываю губы и ощущаю на языке вездесущий привкус соли. Мир медленно обретает четкость. Отпускает точно, расслабляет понемногу, но это обманчивое чувство не что иное, как морок.

Стальные жгуты невидимы глазом, они въедаются в тело, растворяясь во мне, проникают сквозь кожу, разливаются по крови и лимфе, становясь частью меня.

Впервые… так.


— Васааго, — говорю, смотря в голубые глаза. Ангел хмурится, вслушиваясь в незнакомо звучащие звуки, не несущие знания.

Она слышит Имя, но не понимает истины.

Я называю Ангелу свою суть, поддавшись на нескончаемые просьбы. Знаю, что добровольно вкладываю в руки человека поводок, тянущийся к своей шее, но устоять не могу. Это искушение, которому я слепо уступаю, зачарованный ласковыми прикосновениями и ощущением светлых кудрей под пальцами.

Совершаю простейшую ошибку по неведению — я, тот, кто не замечает времени и пространства. Нескончаемая ирония бытия.

— Мне нравится, — улыбается Ангел, обвивая меня руками и заглядывая в мое лицо, — мне нравится твое имя. Васааго…

— Не произноси его без причины, — склоняюсь, касаясь губами розового рта, — прошу тебя…


Меня и сейчас пробирает дрожь, когда я вспоминаю шепот, звучащий в голове, зовущий меня, изводящий, не оставляющий выбора. Ангел позвала меня, когда я почти потерял вкус собственного имени, звучащего на ее устах. Не ведая сомнений, не смея противиться истинному Зову, я устремился к той, кто держала в своей ладони мою волю.

Я помню захлестывающую радость от предвкушения встречи, глупое, заполнившее меня счастье от одной только мысли, что я не забыт, а она жива, потому что я нашел в себе силы уйти, не облекая ее разум в темницу безумия.

Я оставил ее под сенью монастыря, сжавшуюся на узкой кровати, обхватившую тонкие плечи поцарапанными руками; оставил ее в надежных стенах, дарящих успокоение потерявшим себя. Монахи должны были позаботиться о ней, вознося молитвы своему древнему богу, окропляя исхудавшее тело освященной серебром водой и зачитывая молитвы со страниц покрытых пылью книг.

Изгнали.

Не изгнали — я покинул моего Ангела сам, подарив ей жизнь.

Улыбка острием режет губы. Уже не боль, а только давнее эхо ее задевает сердце.


— Васааго, — повторяет Тео ошеломленно, смотря перед собой пустым, невидящим взглядом. — Я все видела…

Имя разит подобно клинку, разрезая невесомую материю воспоминаний и чувств. Давнее, как вселенная, Имя, мое имя, срывается с губ Тео, звучит в наполненном легким свежим бризом воздухе, и я чувствую, как дрожат мои пальцы.

— Тео, — выдавливаю из себя полустоном, колеблюсь и с трудом делаю шаг навстречу. Пространство кажется плотным, но преодолеваю невидимый барьер, окутывающий меня клейкой вязью по коже.

Опускаю руки и несмело приближаюсь к Тео. Мокрый след остается на черной коже ботинок от лизнувшей волны, пена мочит шнуровку, лопаясь пузырьками.

Смотрю на девушку сверху вниз, в полные понимания и звезд глаза. Облака проносятся над головой слишком быстро, а вода под ногами течет слишком медленно, и я явственно ощущаю, что мы оба достигли непостижимого.

— Когда я умру, ты найдешь меня? — спрашивает Тео, касаясь кончиками пальцев моей дрожащей ладони. — Васааго…

И в ту секунду, когда ее ладонь сжимает мою руку, реальность меняется. На краткий миг как яростная вспышка мелькает, вселенная делает скачок, звезды гаснут перед нашими глазами, а затем холодные волны мгновенно обволакивают тело. Твердь под ногами становится самой собой: мы проваливаемся вниз, под воду; с шумным плеском смыкается над головой водный свод.

Я больше не чувствую прикосновения Тео, теряя ее в океанских пучинах.

Слепящий золотом солнечный свет исчезает, а глубина кажется невообразимой и темной. Оттенки синего заполняют пространство, занимают весь мир; распахиваю глаза и вижу, как квадратная оправа очков плавно опускается вниз. Вскидываю подбородок, развожу руками, преодолевая сопротивление воды, мельком отмечая, как потемневшие пряди моих волос невесомо касаются подбородка — и вижу Тео.

Совсем рядом, погруженная в океан, как и я, парящая словно в невесомости, в ареоле темных волос, она делает вдох, заполняя легкие соленой водой, глаза ее широко распахнуты, а улыбка растягивает губы.

Улыбаюсь в ответ, тяну к ней руку, силясь дотронуться. Вода сопротивляется, а Тео тянется ко мне кончиками пальцев.

И когда наши ладони соприкасаются, я узнаю, сколько времени нам отведено.

* * *

— У нее были светлые волосы и голубые глаза, — говорит Тео, проводя ладонью по горячему песку. Зачерпывает горсть и медленно просыпает ее сквозь пальцы. — Ты назвал ей свое имя, а она рассказал его людям в черных рясах.

— Да, — отвечаю кратко, наблюдая за странно чарующими движениями пальцев девушки.

Мы сидим на самом берегу, устроившись на желтом, мелком, как пыль, песке; мокрая одежда сохнет на нас, прилипая к телу, оставляя на коже белую соль. Солнце жарит, приятным теплом доносясь с легкими порывами слабого ветра. Волны с шумным гулом накатывают на пустынный берег.

— Она позвала тебя, а ты не мог не прийти. Но они не хотели изгонять тебя, ведь ты ушел первым. Они хотели пленить тебя, — Тео вытягивает ноги, и вода щекочет ее босые ступни.

— Да, — соглашаюсь, наблюдая за ее намокающими джинсами. Плотная ткань только высохла, обрела свой светло-синий цвет, и вновь медленно становится темной.

— Она предала тебя, когда ты уже оставил ее. Почему она так сделала? — песок сыпется тонкой струйкой из сжатой ладони, чуть развеиваясь по ветру.

— Потому что она человек, — придвигаюсь к Тео, касаясь плечом ее руки. Наклоняю голову, носом веду по ее виску вверх, глубоко вдыхаю соленый запах мокрых волос. Это как необходимость, как навязчивое желание, и я не в силах с ним бороться.

— Ты убил ее. Ты убил их всех. Она звал тебя по имени, приказывала остановиться, но ты не послушал ее. Почему? Ведь тот, кто владеет именем демона…

В голосе Тео мелькают нотки растерянности, она замолкает, и, наконец, поднимает на меня взгляд. В карих глазах плещется сомнение, а сразу за ним, прячась за темными радужками, выглядывает неутоленное человеческое любопытство.

— Прикажи мне остановиться, — шепчу я, прикрывая веки и касаясь губами мягкого рта Тео. — И я послушаю тебя.

Она не понимает. В ее глазах туман, на губах соль, и я ласкаю нежный рот, забирая теплое дыхание. Тео не понимает и, наверное, никогда не поймет разницы.

Чуть отстраняюсь, не скрывая нежелания, возвращаясь к далеким, потерявшимся во мраке воспоминаниям. Высоко в небе раздается пронзительный и долгий крик чайки.

— Я стоял на этом берегу и мыл лицо от ее крови. Прямо здесь, Тео. Это было так давно, — говорю тихо, не громче, чем гулом звучит в ушах плеск накатывающих на песок волн. — Я отказался от всего, чем я являлся: от мелодии, от скрипки, от своей сути. Я желал забыть ее, а для этого я должен был забыть себя. Все, чего я желал — это забвения и аромата смерти.

Тео молчит, внимая мои словам, а я наклоняюсь и целую ее лицо, лишившееся очков, веду губами по скулам, по линии роста волос, вдыхаю ее запах, не желая упустить ни единой ноты.

— Знаешь, как пахнет смерть, Тео? — спрашиваю шепотом, губами дотрагиваясь до мягкой мочки. — Знаешь, какого цвета Нити? Я расскажу тебе о Городе, таким, каким я помню его… Я расскажу тебе, если ты захочешь. Я расскажу тебе обо всем, о чем ты попросишь. Я покажу тебе…

— Покажешь… — нерешительно, точно обдумывая мои слова, отвечает она, прижимаясь щекой к моей щеке, — и расскажешь обо всем… Знаешь, когда ты играл, я видела прошлое. Я видела все, что произошло тогда. Я… словно услышала твое имя в звуках скрипки… — Тео обвивает мою шею рукой, невесомо пробегается пальцами по затылку, зарываясь в волосы.

Сглатывает и задает терзающий ее вопрос: — Теперь ты убьешь меня?

Убью?

Смеюсь ей в ключицы почти неслышно и мягко отстраняюсь, заглядывая в полные волнения глаза. Кажущееся беззащитным без привычной оправы очков лицо Тео прекрасно.

— Ты умрешь сама, потерявшая разум. Ты забудешь собственное имя, но больше никогда не забудешь мое, — это предел честности, который я могу себе позволить.

Тео сдвигает брови, не отводя взгляда, а когда начинает говорить, ощущаю, как звездное небо в ее глазах становится ближе.

— Ну и пусть, — солнцем опаляет мягкая, почти беспомощная улыбка, — но ты так и не ответил мне. Ты найдешь меня?

Молчу долго, слушая глухое звучание бьющего в унисон с моим сердца.

— Чтобы снова убить? — разлепляя сухие губы, выдавливаю из себя, не в силах отвести взор от затягивающей вселенной в глазах человека, привязавшего меня к себе, даже не понимая как.

— Пусть так, — пожимает она плечами.

Отвечаю не сразу. Прижимаюсь губами к соленому лбу в долгом поцелуе и шепчу чуть слышно:

— Найду, Тео.


ГЛАВА 12

— Если ты не прекратишь… если не перестанешь… — Гейл вымученно выдыхает, прикладывая ладонь ко лбу. Оседает весь, превращаясь будто в куклу, которую бросили на стуле уличного кафе. На краткий миг прикрывает глаза, покачивая головой. Мокрый след тянется по круглому вороту серой футболки, выдавая его волнение. Он раздражен, потому что Тео вновь настаивает на своем, потому что удушающий зной изматывает, потому что он не хочет находиться здесь.

Оставляю его сознание, переводя взгляд на Тео. Сидит напротив Гейла, почти навалившись грудью на квадратный столик. Рядом — начатая бутылка воды и отставленный в сторону смартфон.

Наблюдаю за ними со стороны, расположившись за соседним столиком. В кафе довольно людно, но никто не пытается присесть рядом — люди неосознанно избегают моего присутствия, ощущая нечто морозное, вызывающее дрожь по затылку в накалившемся воздухе.

Летний полуденный жар забивает легкие, оставляет на коже липкую пленку. Тент, натянутый над столиками уличного кафе, дарит легкую прохладу, но парит нещадно, обещая к вечеру грозу.

— Это правда. Почему ты даже не пытаешься мне поверить? — почти кричит Тео, стискивая дрожащие ладони в кулаки. Глаза ее болезненно блестят под стеклами новых очков, приобретенных взамен тех, что покоятся теперь в глубинах океана; на губах застывают капельки слюны. Она сдвигает брови, рваным движением вытирает рот и резко опускает руку.

— Очнись, — Гейл устало закатывает глаза, грудь его тяжело поднимается; сжимает губы и подается вперед, облокачиваясь на почти пустой столик. — Посмотри на себя, ты похожа на психа. Ты забросила учебу, почти завалила сессию, рассказываешь мне какие-то… свои ненормальные фантазии.

— Это не фантазии, Гейл, — упрямо твердит Тео, перебивая друга.

Друга ли?

Для нее, безусловно, да.

— Конечно, не фантазии, — фыркает Гейл, отводя взгляд. Медленно выдыхает, постукивая пальцами по поверхности столика; произносит, наконец, не смотря на девушку, тихо, точно и не ей вовсе. — Прости, но тебе… нужно лечиться. Ты больна, Тео, давно больна.

Тео замирает, лицо ее стремительно бледнеет. Ощущаю пульсацию спешащего сердца, неровную, как удары неисправных часов. Чужая боль — боль Тео — проникает в меня, разрушая несокрушимые опоры. Камнепадом сыпется устоявшаяся действительность, увлекая за собой, погребая в беспросветной тьме.

Закрываю глаза, морщусь от сплетения чувств, которым не могу подобрать названия. Не могу избавиться, не понимаю, как закрыть распахнувшееся окно.

Смотрю сквозь нее и вижу чернейшую бездну безысходности и отчаяния, страха и ожидания потери. Боль разрывает изнутри: беспощадная, рвет на части, не давая и вдоха сделать.

Теперь так всегда — чувства Тео как проникающие ранения против моего желания мучают сознание, изводят тело. Я с трудом могу контролировать это, не находя спасительных решений.

— Я не больна, — отвечает Тео, — я не больна, — твердит она механически.

— Прекрати, — устало просит Гейл, покачивая головой. А во взгляде — беспросветная жалость к давно уже бывшей лучшей подруге.

Несостоявшейся влюбленности.

— Все твои истории об отце, об этом… существе — сказки, которые ты выдумала. Чем скорее ты это признаешь, тем раньше тебе можно будет помочь. Просто… признай. Обратись к специалистам…

Тео вздрагивает всем телом, словно впервые осознав то, что пытается донести до нее Гейл, затем поднимает голову и долгим взглядом смотрит на друга.

— Ты даже не понимаешь, — наконец негромко, сдержанно произносит она, — о чем говоришь. Чтобы поверить — ты должен убедиться? Ты должен увидеть его?

Гейл мрачно усмехается, покачивая головой. На лице его написано сомнение и открытое нежелание обсуждать все, что говорит Тео. Он давно сделал свои выводы, давно вынес вердикт, не подлежащий сомнению.

Он почти прав.

Тео больна. Болезнь сжирает ее изнутри, подтачивая медленно, как жук, выгрызающий нутро крепкого дерева.

Она почти не спит, раздираемая кошмарами. Каждую ночь она видит пугающие сны, того и гляди готовые воплотиться в реальность. Тьма поглощает ее разум, беспощадная и лишенная милосердия. Еще немного, — знаю, — и сны превратятся в явь, возникнут перед глазами пугающими образами, не исчезающими даже при дневном свете.

Не могу помочь ей, не могу изгнать средоточие черного, как сделал однажды: не могу изгнать самого себя.

Она пьет кофе, вливая его в себя в таких количествах, точно желая заменить им кровь; нередко забывает поесть, только к вечеру осознавая, что за весь день не взяла в рот ровным счетом ничего, кроме густого, крепкого, сильно подслащенного черного напитка.

Головные боли становятся ее неизменным спутником; уже дважды кровь, казалось, без причины лилась из носа. Тео с месяц не ходит в университет, слишком погруженная в саму себя.

Мне не нужно искать спрятанную на поверхности суть, чтобы понять, что она погибает, и, кажется, я смиряюсь с этой мыслью.

Мир для нее истончается с каждым днем, превращается в иллюзию, становясь реальным только, когда мои губы касаются ее лица или когда я беру в руки скрипку. Часы тянутся медленно, время растягивается, а жизнь обретает смысл, отступая перед покоряющим совершенством музыки.

Призрачный свет других вселенных дарит Тео силы, вливается в слабое человеческое тело, перенося ее, нас обоих, дальше от темной маленькой комнаты с зашторенными окнами.


Я помню ночь, когда, вдохнув ледяной воздух, нашим взглядам открылось черное, бесконечное небо, сплошь сверкающее россыпью звезд. Алыми переливами, вспышками разлилось над головами сияние. Тео держала меня за руку и, запрокинув голову, долго смотрела вверх.

Там, под небом, залитым неестественным светом, нашим взглядам предстал Город. Видение, настоящий морок, заставивший мое сердце сжаться. Больно не было — собственная боль оставила меня еще на берегу, когда волны лизали синие джинсы Тео.

Я ощущал глубокую, чарующую тоску по былому, смотря на белые стены высоких башен, на мраморные улицы и широкие террасы.

Пустынный, населенный только тенями Город очаровывал своей идеальной красотой. Набежавшие облака бросали тени на высокие шпили, скользили по крышам домов.

Я прикрыл веки, а когда открыл их, то оказался уже не тем, кем был раньше. Надо мной тяготело воспоминание, видение позабытого прошлого, а пальцы Тео, сжатые в ладони, казались покрытыми льдом.


С неохотой возвращаюсь к довлеющему над головой настоящему. Мне не нужно слышать слова Тео, просьбы или даже приказы, чтобы понимать ее желания. Больше не нужно.

То, что зародилось между нами, сильнее устоявшихся порядков этого мира. Оно нарушает естественный ход времени, разрывает существующие издревле связи.

Вероятно, Тео тоже понимает, что мир совсем не таков, каким люди привыкли его видеть.

Скользит по губам легкая улыбка.

— …ты все извратила, понимаешь? Твой отец, наконец, перестал пить, а ты рассказываешь мне о каких-то… — Гейл морщится, а потом будто сплевывает слово, — …демонах. Послушай себя. Просто послушай, какую чушь ты несешь.

— Не о демонах, — коротко, без единого промедления отвечает Тео, — он один.

Ее упрямство раздражает Гейла, выводит из себя, но что-то, что он чувствует к своей подруге, что-то необъяснимое, призрачное, давнее, теплое, не дает уйти.

Медленно поднимаюсь; слышу звук, с которым металлические ножки отодвигаемого стула скользят по плиточному полу. Распахиваю веки, вижу, как Тео оборачивается на скрежещущий звук, как невысказанный вопрос чуть не срывается с обкусанных губ.

Она желает доказать Гейлу свою правоту, и я не могу обвинять ее в этом. Это ее желание, и я принимаю его как должное.

Времени почти не осталось. Так мало сказано, и так мало сделано. Ничтожно мало.

Поэтому я не смею отказать Тео в ее невысказанной просьбе, которую ощущаю глубоко внутри себя.

Вскидываю руку вверх, в светлое, знойное небо. Первый, еще слабый порыв налетевшего ветра колышет полы плаща, играет в волосах.

Пальцы касаются ветра, тянут невидимые нити, сжимаются в кулак, подчиняя себе вольную стихию.

От сильнейших эмоций, которые ведут меня теперь, во мне что-то изменилось. Я больше не ищу Путь, не стараюсь соблюсти древние законы. Я живу мгновением настоящего, следуя воле Тео. Иногда почти неосознанной.

— Что за?.. — крутит головой Гейл, когда усиливающийся ветер начинает хлопать натянутым тентом. Удивленные голоса окружают Тео, люди оглядываются и плотнее запахивают легкую одежду, на лицах их читается сомнение, словно они не верят собственным глазами. Ветер несет с собой прохладу, становясь сильнее, обжигает лицо непривычным осенним холодом.

Сильнейшим порывом переворачивает столик, катит его по полу, увлекая куда-то вместе со стульями.

Изумление на лицах вокруг сменяется страхом, люди спешно покидают ненадежное укрытие, убегают в обманчиво-спасительную надежность ближайших зданий.

Кривая улыбка застывает на лице. Медленно опускаю руку, ощущая, как ветер треплет волосы, как бьют по ногам полы плаща.

Я стал сильнее. Забирая жизнь девушки, я пробуждаю себя, превращая в того, кем был когда-то, в того, кто сумел создать Скрипку.

Это знание даже эхом не откликается внутри — теперь мне ничто не может причинить боль — я могу чувствовать только чужую, боль Тео, и только она имеет значение.

— Идем, — пытаясь перекричать вой ветра, Гейл вскакивает со стула, хватает замершую Тео за предплечье. — Скорее.

Она молчит, не сводя с меня горящего взгляда. Поднимается со стула, делает неуверенный шаг навстречу. Ветер треплет ее длинные волосы, рвет футболку, парусом вздувая на спине.

Ураган набирает силу, вихрями обрушиваясь на широкую улицу. Кричат люди, слепо и беспомощно мечатся, обуреваемые паникой перед самой природой; скрипят гнущиеся металлические столбы, хлопает ставнями распахнутое где-то окно и разбивается, осколками усыпая асфальт.

— Все это… — шепчет одними губами Тео, слишком тихо, чтобы я мог слышать, но я понимаю каждое слово, — ненастоящее. Весь этот мир…

— Тео, — умоляюще произносит Гейл, прикрывая глаза ладонью, щурясь от сильного ветра. — Пожалуйста, нужно в укрытие.

— Нет, — она отдергивает руку и идет ко мне, позабыв про брошенный на столике телефон и бутылку воды.

Звон битого стекла и надрывный визг сигнализаций забивает уши, смешиваясь с криками ошеломленных людей. Они носятся, слепо закрывая лица руками, в поисках спасения, натыкаются на перевернутую мебель, мигающие автомобили, пытаясь скрыться от так внезапно разбушевавшейся стихии.

Тео смотрит только на меня, не замечая, как переворачиваются за ее спиной столики, летит на покрытый плиткой пол забытый смартфон.

— Куда ты? Господи, Тео, это опасно. Тео, — кричит Гейл ей в спину, но не сдвигается с места. Лицо его превратилось в белую маску, растеряв все краски. — Тео.

Ветер уносит его слова, рвет их в клочья. Гейл машет рукой и неуверенно, не желая бросать подругу, постоянно оглядываясь, бежит к дверям кафе.

Тео подходит ко мне, останавливаясь в полушаге. Смотрит снизу вверх, ищет глазами мой взгляд и, наконец, находит.

— Кажется, я ошибалась, — произносит она тихо, но я различаю малейший звук. Впитываю каждое слово кожей, вдыхаю, желая, чтобы голос ее проник в самую глубь меня, разлился там подобно кристально-чистому озеру. — Ты слишком красив. Знаешь, какого цвета у тебя глаза? Они темно-медные, как твои волосы. Невероятные. Никогда не видела ничего подобного, — Тео мягко улыбается, и ее улыбка рождает во мне что-то светлое и невероятно яркое, почти слепящее. — Я долгое время думала, что ты мой настоящий ангел-хранитель, — признается она, поднимая обе руки и дотрагиваясь до моего лица кончиками пальцев. Невесомое легкое прикосновение как разряд — прошивает насквозь, до самых костей, волной прокатывается по телу, испепеляя.

Разлепляю пересохшие губы и отвечаю, смотря в карие глаза за стеклами очков:

— Тео, я не ангел, — мои пальцы отпускают невидимые воздушные ленты, кисть расслабляется. Прикасаюсь к талии ее, несмело, аккуратно, совершенно точно боясь сделать лишнее движение, с трудом узнавая себя.

Наверное, так и не смогу привыкнуть к тому трепету, что чувствую каждый раз, находясь рядом с той, кто сама назвала мое Имя.

— Откуда ты знаешь? — Тео серьезно смотрит в мое лицо. — Ты не выдумка, не сон, не галлюцинация. Ты… оберегаешь меня. Я чувствую это. Разве так все устроено? Разве смог бы ты… если…

Не даю ей договорить, потому что слова, льющиеся с ее губ, сладки как мед и так же тошнотворно приторны.

Оберегаю.

Нет.

Убиваю.

— Ты снова видишь сны, — не спрашиваю, а утверждаю, и в голосе звучит вина: тяжелая, душащая меня вина. — Я все еще могу покинуть тебя…

Склоняюсь, приближаю свое лицо к ее, так рядом, что тепло кожи касается щек. Тео гладит мою шею, пальцами зарываясь в волосы на затылке. Нежная, невероятно ласковая, такая, какая она могла бы быть с кем-то другим.

Но она такая только со мной.

— Кто тебя отпустит? — Тео подается вперед и прикрывает веки, прижимаясь лбом к моему лбу. И я выдыхаю с болью, тихим стоном сквозь приоткрытые губы. — Я выбираю безумие рядом с тобой, Васааго.

Гейл видит. Застывший у самого входа в кафе, прижавшийся к стеклянной витрине, он не мигая смотрит прямо на нас; глаза его широко распахнуты, лицо белое как мел, волосы немилосердно треплет ветер.

Он видит высокую фигуру в черном плаще, с волосами цвета сверкающей меди; видит Тео, замершую рядом, прижавшуюся и ластящуюся к тому, чей облик напоминает нечто невыразимо завораживающее.

Я ощущаю чужой проснувшийся было страх, не успевший оформиться, а затем нахлынувшее очарование, сметенное невообразимым упоительным восторгом, когда я поднимаю взгляд и смотрю на Гейла.

Сознание Гейла меркнет, ослепленное. Он смотрит на меня, а я вижу себя его глазами.

Вижу Тео, ее худую фигурку в легком синем платье, темноволосый затылок и свои руки на ее талии. Вижу свое лицо и скользящие вдоль скул прямые пряди волос.

Изумительное видение, невероятная, неисчерпаемая, нечеловеческая красота. Мой облик так прекрасен в глазах человека, что Гейл перестает дышать, замерев, превратившись в подобие самого себя. Он смотрит, не смея отвести взгляд, моргнуть даже, кажется, боясь развеять морок.

Мои руки сжимаются на талии Тео, сильнее притягивая ее к себе; я смотрю в глаза Гейла, не отводя взгляда, и улыбка режет губы. Улыбка, которую Тео никогда не увидит, моя маленькая слабость, один выразительный жест, который я могу себе позволить.

Моя.

Но Гейл видит и все понимает.

Ветер стихает.


ЭПИЛОГ

Утром с моря поднимается туман. Он скользит по высоким утесам, гордо возвышающимся над пенистыми барашками моря, над волнами, что разбиваются о вековые камни.

Туман влагой проникает в горло, оседает инеем, холодом задевает легкие. Это вся моя жизнь — ожидание на берегу, нескончаемое, изматывающее, одинокое.

Смотрю на волны каждый день, прихожу на берег, не замечая смен сезонов. Ступаю по вересковым пустошам, по которым бродят призраки прошлого, следую за ветром и птицами, не находя себе иного занятия, кроме как мучительного томления в тоске.

Забыл мелодию скрипки, забыл ее саму. Все смазалось, стало неважным, стертое из моей жизни как рисунок на песке, смытый приливом.

Не знаю, сколько прошло лет, не знаю, что происходит вокруг, погруженный в добровольное изгнание. Для меня имеет значение только ветер, колышущий заросли вереска, рождающий волны лилового моря.

Жду.

Я буду ждать столько, сколько потребуется, потому что я дал обещание и намерен его сдержать.

Или просто не могу поступить иначе.

Иду вдоль берега, шаг за шагом, сминая под подошвами черных ботинок сухую траву и слушая шум накатывающих на скалы волн. Ветер треплет прямые длинные волосы: они скользят по вороту черного плаща, щекочут шею, ниспадают ниже лопаток. Медный цвет их слабо искрится, и я вспоминаю, что мои глаза тоже цвета меди.

Серебряная цепочка, продетая в шлевки штанов, бьет по бедру, покачивается, когда я делаю шаг. Роза ветров свисает и крутится, как стрелка компаса.

Но не могу найти Путь.

Потерялся. Потерял Ее и потерял себя.

Перехватывает дыхание от одной мысли о Тео. Зажмуриваюсь, не в силах шага дальше сделать, останавливаюсь, сжимая зубы, кривясь в болезненной гримасе. Легче не думать, не вспоминать, таить в себе, схоронив за печатями, которые кажутся тяжелее могильной плиты.

Стискиваю кулаки, так сильно, что едва не сводит мышцы, — и становится легче. Медленно выдыхаю и открываю глаза.

Она здесь.

Мелькает серебром, колышется на ветру как нескончаемые холмы пустынного вереска.

Тонкая паучья Нить играется перед лицом, ускользает, мерцает, игривая и живая. Тянусь дрожащей рукой, а между лопаток скользит лед, стекаясь в ложбинку на пояснице.

Не верю.

Тонкая, несущая в себе рассеянный слабый свет, Нить пульсирует, кажется, ровными мягкими толчками. Мои пальцы замирают близ нее, не в силах дотронуться. Не нахожу в себе решимости, потому что боюсь поверить.

Порыв ветра, наполненный солью, уносит паутинку дальше от меня — она ускользает, легкая и невесомая, летит в воздухе, как серебряное мерцание, с трудом различимое глазом.

Глубоко вдыхаю носом, сглатываю так, что кадык дерет горло, как холодным песком запорошенное.

Срываюсь, пробужденный словно, силясь ухватить, поймать дразнящее видение. Тяну руку, и пальцы обжигает боль прикосновения.

Я заслужил одиночество, забвение и порицание. Я не должен был слушать Тео, как не послушал когда-то Ангела. Не должен был ждать и верить.

Потому что все повторится вновь. Потому что тьма, что я ношу в себе, не дает шанса, уничтожая свет, манящий своей чистотой.

Все это знаю.

Но когда серебро ярко вспыхивает в моей руке, ослепляя на миг, когда равномерная пульсация начинает звучать в ушах в ритме сердца, наконец, я нахожу Путь.


Она очень красива — ее мать. Светловолосая и с глазами цвета темного неба. Смеется заливисто, рассматривая тонкий золотой браслет на своем изящном запястье. Подарок от того, кого она любит. Почти не обращаю внимания на мужчину рядом, прикованный взглядом к плоскому еще, чуть заметному животику под тканью синего платья.

Закрываю веки, вслушиваясь в частое глухое сердцебиение, ощущаю тепло надежной материнской утробы, слышу тихий звук, неслышное колыхание вод как движение маленькой рыбки в недвижной воде. Почти неразличимо, почти не существует.

Когда моя ладонь касается живота женщины, она вздрагивает от окатившего ее дуновением холода; крутит головой и ежится, сетуя на сквозняки.

Одно прикосновение — больше мне не нужно. Я не имею права рисковать Ею. Одно прикосновение, чтобы снова почувствовать себя живым.


Мы лежим на берегу, в густой траве, наверняка пачкающей одежду зеленым соком. Она смеется, поднимает руку и растопыривает пальцы, машет ладонью в воздухе, закрывая лицо от ослепительных лучей солнца.

Поворачиваю голову и украдкой любуюсь ею, не пряча мягкую улыбку. Светловолосая, как мать, она унаследовала темные глаза отца. Она больше не носит очки и не кусает губы; самоуверенная девочка, избалованная и слишком смелая для своего возраста.

На ней красное платье с вышивкой; брошенный раскрытый рюкзачок валяется рядом, бутылка с газированным напитком греется боком под жаркими лучами.

Ей пять лет.

— Превратись в дракона, — вновь смеется она, приподнимаясь и садясь на траве. Скрещивает голые ноги и хватает цепочку, продетую в пояс моих черных штанов, тянет на себя, крутит в пальцах розу ветров. — Или в робота.

Закрываю глаза, подставляя лицо теплу, греющему кожу. Под веками пляшут розовые пятна; слышу, как далеко внизу, под нами, волны бьются о каменистые берега.

Скрипичная мелодия разливается вокруг: поначалу тихая, она набирает силу, ликованием отзываясь глубоко под ребрами. Затаиваю дыхание и улыбаюсь солнечному свету.


Оглавление

  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4
  • ГЛАВА 5
  • ГЛАВА 6
  • ГЛАВА 7
  • ГЛАВА 8
  • ГЛАВА 9
  • ГЛАВА 10
  • ГЛАВА 11
  • ГЛАВА 12
  • ЭПИЛОГ
  • X