Бронислава Бродская - Команда доктора Уолтера [СИ]

Команда доктора Уолтера [СИ] 1092K, 228 с.   (скачать) - Бронислава Бродская

Бронислава Бродская
КОМАНДА ДОКТОРА УОЛТЕРА


Понедельник


Стив Уолтер

Стив Уолтер сегодня с утра чувствовал себя не в своей тарелке. Не то, чтобы у него что-то болело, но проснулся он неотдохнувшим, вялым и долго лежал, прислушиваясь к себе. Жены рядом не было и Стив, даже еще не посмотрев на часы, понял, что уже довольно поздно. Полное отсутствие бодрости обещало очередной постылый, медленно текущий понедельник. Вставать не хотелось, хотя из кухни тянуло запахом свежемолотого кофе и гренками. Алисия, видимо, уже давно встала.

— Стив, Стив, вставай. Я же знаю, что ты проснулся. Нечего валяться, ты же сам говорил, что у тебя сегодня важный день. Стив…

Веселый, и отчего-то возбужденный с утра пораньше, голос жены немедленно начал его раздражать. И чего радуется дура? Не дай бог придет в спальню и начнет тянуть с него одеяло. С нее станется. Шутливая такая как бы игра молодых любовников. Нет, не пришла… и на том спасибо. Стив медленно, кряхтя выбрался из кровати и отправился в ванную. Дом у них был старый, добротный и большой, гораздо больше, чем Стиву сейчас было необходимо. Алисия иногда приглашала много гостей, все стояли в гостиной с бокалами в руках, смешки, никчемные разговоры, непременно какой-то особый приглашенный: пианист, певица, модный писатель. Алисия обожала светскую жизнь и почему-то считала, что и Стив в восторге от ее журфиксов со знаменитостями. Наверное он мог бы ей раз и навсегда объяснить, что эти дурацкие разодетые толпы, раз в месяц с удовольствием пьющие их вино, его бесят, но что толку ей это говорить. Себе дороже. Разговоров с женой Стив старался избегать. Пусть все идет как идет. В последнее время ему стало казаться, что все изменения всегда ведут к худшему.

В эту ночь он опять встал три раза, чтобы сходить в туалет. Было ощущение полного мочевого пузыря, а потом только слабая, тонкая, прерывистая струя мочи! Хватит уже себя обманывать: натуральная аденома. Пора начинать этим серьезно заниматься. Он пошел в душ, постоял под струями горячей воды, льющейся под приличным напором на его все еще крепкие плечи. Обмотав бедра полотенцем он подошел к зеркалу и начал бриться. На него смотрело лицо пожилого мужчины с тонкими, еще довольно красивыми чертами, седые волосы значительно поредели, отступили к затылку, открыв широкий выпуклый лоб. Вокруг рта залегли глубокие морщины, глаза за припухшими веками выглядели небольшими. Сквозь очки, которые Стив носил постоянно, было даже не различить их цвет. Когда-то они были ярко голубыми, а сейчас выцвели и постоянно немного слезились. «Пожилой»… черта с два! Очень старый человек! По современной классификации «геронт». Причем «молодой» геронт, всего 95 лет. Работает, да еще как. Энергии поубавилось, а интеллект даже возможно острее, чем прежде. Да и какие его годы! Для геронта 95 — не возраст. У них в группе трое геронтов и он из них самый молодой.

— Стив, сколько можно тебя ждать! Я скоро ухожу. Будешь со мной завтракать или нет? Просто скажи…

Голос Алисии стал уже совсем нетерпеливым. А что, сказать ей что ли, чтобы завтракала без него и уходила куда хочет? Каким было бы блаженством посидеть одному за столом, не отвечать на ее докучливые вопросы, имитируя благодушие. Нет, так нельзя. Алисия ничего ему плохого не сделала. Он с ней уже около двадцати лет. Перед Стивом поплыли картинки первого этапа их романа, он заулыбался, забыв о несносном настойчивом голосе, но Алисия снова его позвала и поток сентиментальных воспоминаний прервался. Беспокоился Стив зря. Жена была чем-то озабочена и явно торопилась. Минут через десять она ушла, объяснив ему куда, но Стив прослушал, его сознание только зафиксировало, как хлопнула входная дверь. Он, не торопясь, положил посуду в машину, убрал в холодильник сок и сполоснул кофейник.

В гараже его ждал неприятный сюрприз. Правое переднее колесо его новой японской машины спустило и теперь нужно было решать: вызывать службу или менять его самому. Черт, и где его угораздило? Он уже достал телефон, чтобы парни в комбинезонах, лиц которых он даже не запомнит, быстрее приезжали и все сделали, но внезапно передумал. Ну, что это с ним в самом деле? Совсем распустился. Пока они приедут, пока то да се… полтора-два часа долой, а его ждут на работе. Сегодня важный день. Последние приготовления к пятнице. Он и так задержался, Риоджи и Роберт уже конечно в лаборатории, удивляются, что его до сих пор нет. Странно, что не звонят. Не звонят, потому что держат фасон. Они все, дескать, уже давно имеют право работать по своему собственному расписанию и никому не отчитываться. Так-то оно так, это правда, но не вся. На самом деле, они — команда и не могут работать автономно, результаты работы зависят от каждого из них и по-другому быть не может.

Стив внезапно заторопился. Отпустил тормоза и налегая плечом на раму переднего окна водителя, выкатил машину вручную, вновь поставил ее на тормоз, открыл багажник, вытащил домкрат и быстро начал качать. Сейчас вроде существуют какие-то автоматические устройства, но у него их нет. Заболела нога и сбилось дыхание. Бок машины поднимался, она вся заваливалась влево. И зачем он только связался с самостоятельной заменой колеса… разошелся, старый идиот, хотел что-то себе доказать. Стив достал из багажника запаску, с натугой вытащил ее наружу и с отвращением вспомнил, что были времена, когда он вес колеса даже не замечал. Спустившее колесо было массивнее запаски, оно тяжело упало на землю и чуть ударило Стива по ноге. Какой же он стал неуклюжий слабак, прямо стыдно. Новое колесо он крепко затянул и так и не убрав проколотое, выехал на дорогу. День начинался не слишком удачно.

В лаборатории тоже наверное что-то не так. Стивом овладели дурные предчувствия, хотя по опыту он знал, что грош им цена. Иногда наоборот все кажется просто прекрасным, а через час тебя ждет неприятность, как говорили его правнуки «засада» а big banana skin.

Около здания онкологического центра Вайнберга Стив припарковался и заспешил на 6 этаж в свою лабораторию. Ага, он так и знал: Роберт с Риоджи стояли у контейнеров, где за стеклом просматривалась человеческие органы. Да на что тут смотреть. На столе сияли три больших монитора, и на каждый была выведена часть био-технологического процесса: температурный режим, состав питательной жидкости, характеристики органа на данную минуту. Печеней было пять, каждая предназначена для своего реципиента. Первому они пересадят орган в пятницу, остальным на следующей неделе.

Для непосвященных картинки была совершенно непонятными, но красивыми. Ядра плюрипотентных стволовых клеток мерцали синим, зрелые клетки печени — зеленым, все еще активно делящиеся клетки — красным. Сейчас красного было не так много. Печень уже почти не росла. Доктор Риоджи Найори научился поддерживать нормальную функцию живых клеток печени, внедряя их в фибробластные клетки мышей. Люк Дорсье, биохимик, единственный ювенал среди ученых, занимался подбором различных элементов для выращивания питательной среды. Стив оглянулся вокруг, но Люка нигде не было видно. Швейцарца нельзя было не уважать, но иногда его легкомысленность действовала геронтам на нервы. Стив, Риоджи, Роберт, Люк и натурал Майкл, специалист по получению объемного моделирования органа в 3Д, их было всего пятеро на уровне задачи: у печени черт знает сколько функций и надо, чтобы их искусственный орган смог их все поддерживать. Как же долго у них ничего не получалось: гепатоциты делились, но потом процесс почему-то тормозился и клетки просто не вызревали. Что они только не делали. Но теперь вроде все было неплохо. А какой проблемой было заставить реципиента вырастить новые сосуды, способные питать кровью новый орган. Стив бился над этим долгие годы, соединял волокна эндотелия с новой тканью и они превращались в настоящие сосуды.

Их команда работала над проектом по выращиванию человеческих органов из стволовых клеток. Почка, роговица, фрагменты костной ткани и печень. Сейчас Стив смотрел только на печени. Еще несколько дней и процесс должен быть завершен. Печень в пятницу пересадят пациенту, хотя пока непонятно, кому именно. Это попахивало Нобелем, но статистики было совершенно пока недостаточно. Операции не были эффективны и Нобель получали другие. Но сейчас будет по-другому.

Они впятером отвечали за орган, сам процесс пересадки Стива интересовал меньше. Что там, собственно особо делать, хирурги не подкачают, но и от них многое зависело. К ним как раз подошел Алекс Покровский, один из самых известных специалистов в области трансплантации печени. Высокий широкоплечий блондин, в небольших, едва заметных на лице, очках. Классно выглядит, молодой, полный сил, способный хирург, но совершеннейший американец, практичный и не сильно образованный. Себя-то Стив считал британцем, а это совершенно другое дело. Алексу было 72 года, а выглядел он максимум на 25. Убежденный «ювенал». Что ж, его право. И что он тут вертится под ногами. Сейчас что-нибудь дурацкое скажет…

— Привет, ребята.

— Привет, Алекс. Волнуешься? — это Роберт.

— Доктор Покровский! Рад вас видеть. — это Риоджи.

— Слушайте, ребята, осталось несколько дней, а мне кажется, что размер пока не очень…

Вот зачем он это сказал? Как будто под-руку. На монитор даже не посмотрел, определил на глазок. Не дай бог сейчас каркать начнет… не выйдет, не выйдет… Нет, не начал. Знает, что сейчас не место и не время. Стив злился, но знал, что, если кто-то и ответит Алексу, это будет он. Роберт и тем более Риоджи промолчат.

— Алекс, ну хватит тебе. На этот раз у нас все получится. Я чувствую. А потом у нас же несколько кандидатов. Есть совсем небольшая женщина, для нее маленькая печень будет в самый раз. Решим это позже.

Этот Алекс как и все хирурги, пусть даже и самые прекрасные, просто ремесленник с ловкими руками, хорошей реакцией и с большим или меньшим опытом. В науке они ноль и напрягать голову никогда не желают. И правильно делают: твое дело — пересадить, а какую печень и кому… это не ты решаешь. Досада не уходила, и Стив знал, что все сейчас подумали об одном и том же: о серии неудач, причиной которых становился недостаточный размер органа, играющий роковую роль. По большому счету Алекс был прав. Вопреки ожиданиям орган не развивался и вскоре становилось очевидно, что в теле взрослого человека он не справляется со своими функциями. Выживаемость была низкой, в течении пары недель больной умирал и хвастаться им всем особо не приходилось.

Где этот чертов Люк? Как руководитель программы Стив сейчас ловил себя на остром желании все при встрече задаваке Дорсье высказать, но в глубине души знал, что ничего Дорсье не скажет. Молодой, небрежный, полный жизни и сознания собственных возможностей, Люк был слишком блестящ, чтобы выслушивать чьи-либо замечания, тем более, что профессионально его было не в чем упрекнуть. Люк — ученый и Люк — плейбой не сочетались и с этим приходилось мириться, нравилось это Стиву или нет.

Стив пробыл в лаборатории до обеда, видел, как все разошлись, потому что на работе делать было особо нечего и тоже решил сворачиваться. Как все-таки глупо, что он проколотое колесо дома оставил. Сейчас было бы еще не поздно заехать в мастерскую, чтобы его починили, или не чинить… сразу новое купить… В таких вещах Стив не очень-то разбирался.

На улице было нежарко. Он позвонил Алисии, но та ему что-то защебетала о своей крайней занятости… домой она приедет поздно, и он должен ужинать один: «Ты, милый, не обижаешься? Не обижаешься? Хочешь, я все брошу и приеду? А хочешь, мы с тобой куда-нибудь сходим? Хочешь?». Господи, ничего он хотел. На секунду Стиву пришла в голову мысль, что у Алисии кто-то есть, он с этой мыслью немного «поиграл», но убедившись, что ни Алисия, ни ее гипотетический любовник его совсем не трогают, решил поужинать в городе и ехать домой. Стиву внезапно захотелось есть и он зашел в первый попавшийся ресторан, где никогда раньше не был. Или был? Наверное все-таки был. В Балтиморе Стив жил уже довольно давно и ему было трудно предположить, что в центре еще оставались рестораны, которые он не знал. Почему-то ему захотелось точно вспомнить, был он тут или нет. Но память ничего ему не подсказывала. Все, что касалось работы, он помнил, про семью, жен и детей тоже помнил, а вот тривиальные мелочи жизни стали ускользать. Конечно в 95 лет это нормально, но забывчивость оказалась для Стива в одном ряду с тяжестью колеса, которое он сегодня утром, превозмогая усталость и одышку, менял. Ресторан «Кафе — 300», дурацкое, ни о чем не говорящее название, был почти пуст. Ага, заведение «смешанное», не выделяющее ни одну категорию населения. Все эти новомодные деления на «добро пожаловать, геронты» или «добро пожаловать, ювеналы» Стив не одобрял. В обществе и так наметились разобщающие тенденции, зачем их усугублять. Как это глупо! Он мысленно пообещал себе поговорить об этой проблеме с Ребеккой, их психологом, специалисткой по возрастным особенностям членов группы и их влиянию на работу команды. Девчонке 25 лет, и именно поэтому она возможно больше него во всем этом беспорядке разбирается.

К Стиву подошел официант, его сморщенное лицо улыбалось заученной автоматической улыбкой, которая казалось застывшей гримасой подобострастия. Зубы явно вставные, но плохо сделанные, слишком белые и безупречные. Руки в коричневой «гречке», спина сутулая, не так как бывает у высоких людей, а просто согнутая от старости, образующая небольшой острый горб. Из форменной белой рубашки торчит тощая морщинистая шея. Ничего себе… официант-геронт. Такое редко увидишь. Сколько ему может быть лет? Больше ста, это точно. Спросить неудобно. Как вообще могло получиться, что старик до сих пор вынужден работать? У него совсем никого нет? Денег категорически не хватает, потому что в невероятно увеличившемся процентом геронтов социальные пенсии стали совершенно мизерными, на них уже просто нельзя прожить.

Старик сновал туда-сюда с подносами, было видно, что ему трудно, и Стив пообещал себе оставить приличные чаевые. Старика было жалко, но к чувству жалости примешивалась брезгливость. Конечно обстоятельства жизни этого человека Стив не знал, но мужик решил стать геронтом примерно в то же время, что и он сам т. е. давно, когда инъекции еще даже не были рутинными. За такую инъекцию нужно было выложить немалые деньги. Откуда он их взял, а главное, зачем он это сделал? Одно дело они с Робертом или Риоджи: ученые с мировым именем, уверенные, что смогут принести пользу современной цивилизации, а другое дело… такие вот никчемности, пожелавшие длить свою дурацкую убогую жизнь. Зачем им это понадобилось? Наверное, мужик когда-то был военным, там, говорят, возможность инъекции предлагали за особые заслуги, и люди соглашались, не особенно вникая в последствия: «Я буду жить долго-долго… это заманчиво…» И что еще могли думать мало образованные солдаты: выслужу пенсию, женщины и веселая жизнь, потом большая семья… А он сам, разве по-другому думал? Сейчас Стиву казалось, что по-другому.

В десять часов приехала домой Алисия, долго рассказывала ему о своем дне. Стив чувствовал, что надвигается «журфикс». «А у тебя как дела, милый?» — спросила жена. «У меня все нормально» — ответил Стив и пошел спать. Они с Алисией спали в одной комнате, но секса это не предполагало. Стив, думая о завтрашнем дне в лаборатории, успел, засыпая, поразмышлять об этом пресловутом сексе, значение которого в современном мире, явно преувеличивалось. А может это ему так в 95 лет кажется.


Люк Дорсье

А Люк Дорсье был с утра в спортзале. Когда он проснулся у него было поползновение сразу же отправиться на кампус Джона Хопкинса в лабораторию, но потом он раздумал. Потребность размять свое молодое здоровое тело ощущалась императивной, а лаборатория подождет. Понятное дело Стив и прочие старперы будут злиться, но он это как-нибудь переживет. Если на каждого брюзгливого геронта, жизнь которых давно только в работе, обращать внимание, то жизнь превратится в кошмар. Только этого не хватало. Ему только 59 лет, еще поживет. Подумав о своем возрасте, Люк как обычно расстроился: «не еще только 59, а уже 59». Поживет или как раз наоборот. Кто это знает, хотя нет, он, Люк как раз знает, не так уж долго ему осталось. Он упрямо качнул головой, отгоняя от себя ужасную мысль о смерти и с новой силой продолжил качать дельтоид, его гордость — красивую мышцу плеча, образующую его наружный контур. У большинства людей плечи выглядят как вешалка для пальто. А у него плечи заметны в любом ракурсе, огромные прорисованные дельтоиды делали корпус Люка внушительным, чисто мужским украшением. Люди, особенно натуралы, смотрели на него со смесью зависти и неприязни. Да вам-то кто мешает? Ходите каждое утро в зал и работайте со штангой. Люк знал, что его коллеги считают занятия со штангой дурацким, недостойным настоящего ученого, делом. Да, какая разница, что эти хануры считают.

Люк принял душ, перекусил в Старбаксе и поехал на работу. В лаборатории царила довольно напряженная, нервная атмосфера. Стив посмотрел на Люка тяжелым укоризненным взглядом, но сейчас же отвел глаза. Ну давай, директор… скажи мне что-нибудь… ага, молчишь? Что и требовалось доказать. Люк сел за компьютер и тотчас же же все суетные мысли отошли в его сознании на задний план. Сейчас его интересовал только процесс. Все выглядело в пределах нормы. Люк защелкал мышкой, перед ним замелькали графики и диаграммы, он и не заметил, как прошло несколько часов. Захотелось есть. Надо было выйти поесть. Мимо шел Майкл Спарк, 28-летний натурал.

— Эй, Майк, пойдешь со мной в ресторан?

Парень не любил, чтобы его называли Майк, но Люк делал вид, что к нему это не относится. Майкл кивнул, но Люк знал, что на самом деле, если бы не надежда, что богатенький ювенал с расслабленным и неприятно мягким французским акцентом, заплатит за его ланч, он бы с ним ни за что не пошел. Да, заплатит он, заплатит, хотя Майкл и сам прилично зарабатывает… парень жмот! А с кем еще выйти. Геронты куда-то все разошлись. Он бы был не против выйти с Ребеккой, но она, дура, всегда с душкой Алексом. Интересно, знает ли она, что Алекс — ювенал, может и нет, Алекс старательно свой возраст скрывает. На самом-то деле товарищу за семьдесят. В лаборатории сидела одна Наталья, но с ней он идти никуда не хотел. Ювеналка Наталья была ему чем-то неприятна. Люк ни за что бы не признался себе, что она его раздражает своей агрессивной молодостью, неизбывным желанием всегда быть на высоте, красивой, независимой и желанной. И он того же хотел, но в другом человеке, особенно в женщине, эти амбиции его буквально бесили. Наталье 68 лет, она старше его на целых десять лет, а вовсе и не думает умирать. А его-то какие годы! Нельзя так часто раскисать.

Они с Майклом вошли в небольшой ресторан недалеко от университета. Выбор Майкла — вокруг одни молодые, но наметанным взглядом Люк различил разницу: молодые-то, они молодые, но все эти ребята вокруг были не ювеналами, как он, а натуралами. Они были молодыми, а не выглядели ими. У Майкла здесь были знакомые, кто-то подходил к их столику, Майкл отходил, с кем-то шептался. Люку казалось, что на него косо смотрят. Он знал, что в прекрасной форме, обычно никто не замечал разницы. Да и не было никакой разницы между натуралом и ювеналом. Внешне не было. Впрочем потом, как только он начинал с ребятами разговаривать, все становилось ясно. Лица собеседников замыкались, становились настороженными и недобрыми. Люк бы поел и ушел, но Майкл скорее всего ребятам его «продал», нарочно сказал, что он пришел сюда с ювеналом. Вот зачем он так сделал? А затем, что он их всех ненавидит. Майкл никогда с ним о таких вещах не говорил, но Люк повидал жизнь, знал людей и чувствовал, что его подозрения не напрасны. Плевать он хотел на их неприязнь.


Люк родился в Женеве в 72 году, в довольно состоятельной семье. Его отец служил начальником довольно большого отдела в одном из крупнейших банков страны Готтингер и Ко. Папаша управлял огромным суммами частных капиталов, ценными бумагами, давал инвестиционные консультации. Отца Люк видел редко, так как штаб-квартира банка располагалась в Цюрихе, и там у отца была огромная квартира. Мать в Цюрихе жить отказывалась и жила с Люком и его старшей сестрой в старинном фешенебельном Ньоне. Забот о деньгах у него не было по определению, и поначалу он попробовал жить жизнью великосветского юноши-мажора: девушки, лучшие курорты, которые он посетил в Европе все до одного, каждый раз с разной девушкой. Когда горные лыжи стали обыденностью, Люк занялся формулой-1, бобслеем. В какой-то момент, когда адреналин от экстремальных видов спорта перестал забавлять его, выяснилось, что жить довольно скучно. Отец много раз заговаривал с ним об университете, серьезной специальности. Отец явно хотел, чтобы он пошел по его стопам, и именно поэтому Люк выбрал медицину. Швейцария тут не могла ему ничего особо престижного предложить, и он закончил университет Луи Пастера в Страсбурге, получив диплом врача. Специализировался в интенсивной терапии и проработал несколько лет в университетской клинике Дени Дидро в Париже. Потогонная, изнуряющая, по сути довольно неблагодарная работа, которая к ужасу Люка начинала его раздражать. Он был слишком красив, подвижен, жизнелюбив, избалован всем самым лучшим, что может предложить богатому молодому человеку современная цивилизация.

Люк работал на автомате, следуя давно выработанным протоколам, его голова была свободна от усилий. Он начал посещать психолога, жаловался на головные боли, плохой сон и безотчетную тоску. Доктор говорил, что ему бы следовало сменить обстановку. Люк уехал в Америку и закончил аспирантуру в Гарварде. Блестяще защитившись по одной из самых перспективных тем в биохимии, он навсегда потерял интерес к практической медицине. Занятия наукой заставляли его забывать о банальности жизни и бесконечной погоне за удовольствиями, которые изнуряли больше, чем давали наслаждение. Но посвящать все свое время лаборатории у Люка тоже не получалось. О женитьбе он даже и не думал, рано ему еще «в стойло». Образцовым отцом семейства ему никогда не стать. Неменяющаяся картинка семейного обеда наводила на него ужас. А жизнь такая короткая, как получить от нее максимум? А тут опыты по продлению человеческой жизни, о которых Люк много и с интересом читал в специальных журналах, стали предметом коммерческого использования. Сначала безумно дорогие, потом гораздо более доступные для людей, эти методики рекламировались и мало-помалу завоевывали все большую популярность. В начале двухтысячных Люку было уже больше тридцати и надо было решать: ничего не делать, как не делали его родители, очень долго жить, постепенно старясь, или прожить сравнительно короткую, но яркую жизнь на гребне своих интеллектуальных способностей, молодым, красивым, полным жизни и энергии. Трудное решение, Люк никак не мог его принять. Уходить из жизни на пике свершений или тянуть ее почти до бесконечности, превратившись в убогую развалину, у которой из всех жизненных функций дольше всего остается функция мозга. Человек-мозг, лишенный эмоций и страстей. Ничего не делать? Но тогда уже через 15–20 лет твои мышцы станут дряблыми, под глазами появятся мешки, женщины станут безразличны, или еще хуже начнут привлекать и одновременно пугать, когда ты станешь рабом виагры и однажды подохнешь от сердечного приступа из-за передозировки прямо на любовнице.

Однажды утром после довольно краткого и неспокойного сна, Люк принял решение. Не стареть, оставаться молодым, совершать то, что суждено совершить, не теряя времени, которого отпущено немного. Но так даже интереснее, некогда прохлаждаться, надо жить настолько интенсивно, насколько позволит потенциал, а у него он огромный. По-настоящему близких людей у Люка не было и советоваться он ни с кем не стал. Родители к тому времени умерли, разбились на машине, оставив им с сестрой огромное состояние, которое Люка интересовало довольно мало. Сестра решила быть натуралкой, ей было уже далеко за шестьдесят, но Люк знал, что она скорее всего его переживет и ее детям и внукам останутся их общие деньги. Да, какая разница.

Он работал сейчас в Университете Джона Хопкинса, в одной из самых продвинутых лабораторий мира. Их программа по выращиванию искусственных органов субсидируется правительством. Скоро наступит пятница, осталось три дня, и больному пересадят печень, которую они сделали. За свою часть работы можно было не беспокоиться, но по мере того, как приближался день Д, когда их органу нужно будет работать и выполнять в теле все свои функции, Люк тревожился все больше и больше.

Чтобы отвлечься, он постарался думать о своих очередных удовольствиях. На этот раз его привлекала покупка новой квартиры в Эмиратах, в центре Дубая. Он будет брать отпуск и жить в квартире будущего. Вот что он будет делать. Подождут его, ничего, имеет же он право на отдых. Имеет. И вообще, надоел ему этот убогий Балтимор, провинциальный, неразвивающийся… хулиганские банды вечно чем-то недовольных черных парней… богатые старые особняки в зелени, церкви, синагоги, костелы, респектабельные общины коренных американцев. И эта их гордость: харбор! Да, чем тут гордиться, живут и не знают, что в мире есть набережные и покрасивее. В жизни он бы тут не жил, если бы не Хопкинс, а Хопкинс — это фирма.

Люк открыл картинки проекта крутящейся, переливающейся разными огнями, башни в 84 этажа, где каждая квартира вращалась в нескольких плоскостях, поворачиваясь за солнцем. Фантастический дом, где будут жить самые успешные люди планеты. Люк как раз рассматривал планы квартир, когда зазвонил телефон. На дисплее высветился номер Габи. Он знал, что она снова будет его мучить. На секунду у него мелькнула мысль не отвечать, но это ничего бы не дало. Так он в своей жизни еще никогда не попадал…


Риоджи Найори

Риоджи Найори прибыл в лабораторию в половине седьмого утра. Двери корпуса были открыты, внизу сидел заспанный охранник, который ему улыбнулся: «Доброе утро, доктор Найори.» Надо же запомнил его фамилию. Странно. Риоджи поднялся на шестой этаж, провел своей карточкой по щели запора и войдя в зал, увидел, что он пришел на работу самым первым. Иногда первым приходил Роберт Клин. Они были очень разными, да и что могло связывать Найори-сана, отпрыска древней традиционной семьи из Осако и калифорнийца Клина, чьи предки-авантюристы приехали в Калифорнию, привлеченные Золотой лихорадкой? Казалось бы ничего. Конечно были лежащие на поверхности вещи: возраст, страсть к науке, талант, но существовал еще один фактор, о котором оба знали, но не любили об этом распространяться. Речь шла об их привлечении в программу продления жизни, когда оба были уже довольно немолодыми людьми. По-сути это не было только их решением, как всегда происходило впоследствии с другими, им предложили продлить свою жизнь спецслужбы и поскольку предложение было довольно настоятельным, то оба согласились, ощущая, что выбора им тогда не оставили.

Найори родился в 1913 году, первый сын человека из сословия Сидзоку, довольно богатого, знатного, близкого к императору. Отец был членом миссии Ивакуры, возглавлявшей курс на модернизацию страны. С миссией отец побывал в пятнадцати европейских странах и навсегда проникся идеей технического прогресса и интеграции Японии в мировую экономику. Когда родился Риоджи отец примкнул к партии либералов, которая в противостоянии партии милитаристов потерпела поражение, и отец вынужден был уйти в отставку. В начале тридцатых годов Риоджи был призван в звании офицера в Императорскую армию и был отправлен в Китай, где служил до окончания войны в 1945 году. Не идти под знамена он не мог, это было почетной обязанностью старшего сына. После войны он поступил в Осакский Государственный Университет на медицинский факультет, на кампусе Суйта.

Как же давно все это было. Они с другими ребятами бродили по древним тропам Кумано-Кодо, где тогда не было никаких туристов. Дорожки, проходящие через девственный лес горы, спускающиеся к рекам Куманогава и Тацукава, принадлежали только им. Замшелые ступеньки, святые могилы, камни с надписями, синтоистские кумирни, буддийские монастыри. Древняя Япония, где он тогда ощущал себя дома. После получения диплома Риоджи стал микробиологом и примерно в это же время познакомился со своей будущей женой Акеми, что по-японски означает «яркая красота». Откуда ее родители знали, что их девочка станет красивой? Угадали. Хотя вряд ли они об этом думали, просто звучное женское имя, не воспринимаемое буквально.

Приглашение в Америку Риоджи получил от руководства Стенфордского университета, его публикации по продлению человеческой жизни их очень заинтересовали. Он принял решение переезжать в Калифорнию. Акеми не возражала, женщина следует за мужем, иначе и быть не может, но Риоджи знал, что Америка ее страшила. Акеми была из гораздо более патриархальной семьи, чем он. Как же она ждала рождения первого ребенка, уверенная, что если она окажется бесплодной, Риоджи с ней разведется и будет конечно прав, потому что она не смогла выполнить самый главный женский долг. Родители выбрали ему Акеми, по обычаю он обязан был бы на ней жениться, даже, если бы девушка ему совсем не нравилась, но Риоджи повезло: Акеми была само совершенство. Впрочем Риоджи знал, что родители ни в коем случае не стали бы настаивать, если бы Акеми оказалась не в его вкусе.

Он сам к Америке привык быстро, в глубине души был даже рад, что покинул Японию и может стать частью западной цивилизации. Он старался перенять все традиции американской жизни: приглашал гостей на барбекю, ходил в рестораны и бары. Жены и подруги коллег так хотели принять Акеми в свой круг, и она тоже всей душой желала быть полезной мужу, но во время совместных выходов на природу была так напряжена, так неестественна, что Риоджи со смешанным чувством жалости и досады стал оставлять ее дома. Его английский был беглым и богатым, хотя и с легким акцентом. Как же иначе? В детстве у него был гувернер-англичанин, и отец посылал его стажироваться в Оксфорд. А вот Акеми английским совсем не владела, учить его не хотела, говорила, что ей язык не нужен. Когда к ней обращались, не в силах понять, что кто-то может не знать английского, Акеми мелко кивала головой и вежливо улыбалась, но в ее глазах металось смятение. Он, Риоджи, делал любимую жену несчастной. Сначала ему пришлось выдумывать всякие предлоги для ее постоянного отсутствия, а потом его женой все просто прекратили интересоваться. Когда родился сын, Акеми хотела назвать его японским именем, но Риоджи настоял на том, что сын будет Джоном. Акеми не возразила ему, но тайно плакала, уверенная, что имя защищает человека, а теперь ее ребенок останется без защиты и с ним может случится что-нибудь плохое.

Когда Джон был маленьким, Акеми была совершенно счастлива и спокойна. Риоджи был на работе и не знал, как она балует, холит и лелеет своего сынка. Как же иначе, ведь, он был «драгоценным подарком Неба». Машину она водить так и не научилась, сидеть за рулем казалось ей неслыханным, и когда в транспорте подросшему Джону никто и не думал уступать места, Акеми очень удивлялась. Джон рос изнеженным, инфантильным, незрелым. Акеми и не думала поощрять его взросление и даже представить себе не могла, что сын после учебы покинет их дом. Он был старшим сыном, других у них не родилось, и по японскому обычаю должен был бы остаться с родителями даже после женитьбы. Риоджи пытался уверить жену, что Америка — не Япония, и нельзя растить сына в такой расслабленности и беззаботности. Воспитанная в покорности, мягкая Акеми больше слушала, никогда не переча мужу, но Риоджи прекрасно знал, что она с ним не соглашалась: Джон — настоящее сокровище и его надо хранить в укромном и защищенном месте, то-есть дома, с ней.

Сын уходил из дому, иногда не приходил ночевать, стал скрытным и каким-то нервным. Риоджи ничего не замечал, а Акеми беспокоилась, но обладая характерным для японок гибким мышлением и чрезвычайно высоким порогом терпения, не раздражалась, была с Джоном молчаливой и тоже покорной, ведь он же мужчина. Несмотря на возражения Акеми, Джон уехал учиться в Йель. Акеми собралась было последовать за ним на кампус, но Риоджи категорически запретил ей это делать. На каникулы сын приезжал домой, рассказывал, что все профессора его хвалят, но Акеми только говорила ему, что надо больше работать. Джон был талантлив, но Акеми больше ценила в людях усердие. Сам Джон считал, что он в жизни многого достигнет, потому что он «как папа», талантливый человек, и достигнет цели с легкостью. Если бы он знал, как много усилий потратил его отец, чтобы сделаться одним из ведущих специалистов мира в своей области. Ну откуда он мог бы это знать. Практически все отцовские исследования были в 60-ые годы засекречены. Джон бросил университет, уехал жить в коммуну хиппи, а они ничего об этом не знали. Да, Риоджи сейчас со стыдом признавал, что жизнь сына в те времена не очень его интересовала.

Он работал над методом, позволяющем удлинять на целую тысячу нуклеотидов человеческие теломеры — концевые участки хромосом, от длины которых во многом зависит процесс старения организма. Они были заворожены своими исследованиями: воспроизводство здоровых клеток происходит путем их деления. В ходе каждого деления концы теломер уменьшаются. По мере взросления и старения эти «колпачки» уменьшаются и в какой-то момент достигают точки невозврата — клетка прекращает деление и окончательно умирает. Это и есть причина старения. Что тут поделать? А они доказали, что можно использовать медицинское вмешательство извне для непосредственного увеличения участков хромосом при помощи модифицированной РНК, несущей в себе теломеразные обратные транскриптазы. Ввести эту РНК — и клетки начнут вести себя как молодые, активно делиться. Правда, удлиненные концы теломер снова начинают с каждым новым делением укорачиваться. Надо было разрабатывать особые препараты, блокирующие этот процесс. У них все получилось, хотя до успеха было еще очень далеко, но тогда Риоджи этого конечно не знал. Не знал он и, что с использованием работ произойдет. Интересно, остановился бы он их, если ему это было известно?

Когда наступило время обеда, оказалось, что доктор Риоджи Найори остался в лаборатории совершенно один. Надо же, он даже и не заметил, как разошлись остальные. Надо было возвращаться домой. Не хотелось. Свою небольшую трехкомнатную квартиру в центре, которую он снимал почти за 3 тысячи долларов, он считал домом очень условно. Когда-то он имел в Америке дом, но все продал, включая мебель. Теперь ему было совершенно все равно, где жить. Мебель ему привезла и расставила по местам довольно дорогая логистическая фирма. С таким же успехом Риоджи мог бы жить в гостинице. Мебель, которую они выбирали вместе с Акеми, теперь не могла его окружать, это было слишком больно. Каждый раз, когда мысли о работе его немного оставляли, Риоджи принимался думать о сыне, вновь и вновь анализируя свою роль в том, что случилось. Он испытывал такую пустоту, что мысли о самоубийстве приходили ему в голову все чаще и чаще, но долг перед командой останавливал его.

Дружба Джона с хиппи зашла слишком далеко, и даже узнав, что сын бросил университет, они уже ничего не могли сделать. Как же он тогда быстро смирился с тем, что из его единственного сына ничего не получится, успокаивал себя, что парень перебесится, вернется к карьере и… все будет хорошо. Что он мог сказать сыну, который не испытывал к отцу благодарности, не был ему предан, не брал с него пример. «Плохой» сын… да, но это случилось потому, что он, Риоджи Найори — плохой отец. Он не смог воспитать молодого японца, Джон получился слишком американцем, себялюбивым, эгоистичным, идущим за идеалами своего круга, отрицающий мораль родителей. Когда Джон еще приезжал домой, он пытался с ним говорить, приводил свои, кажущиеся такими логичными, резоны. Но слышал всегда одно и то же:

— Отец, ты не понимаешь. Мы стоим на пороге «золотого века».

— Если ты хочешь наступления «золотого века», надо работать.

— Нет, работа — это рабство. Мы против порабощающего людей труда, но мы за свободу, мир, сексуальное освобождение.

— О какой свободе ты говоришь? Нельзя жить без обязательств перед обществом.

— Можно. Моя свобода — это величайшая ценность, и я буду всегда ее оберегать. Ты не сможешь мне помешать. Ты неправильно жил…

— Я неправильно жил? Я всю жизнь работал, чтобы…

— Работал? А кто воевал в Китае? Убивал людей?

— Джон, была война, я не мог поступить иначе. Я был старшим сыном в семье и обязан был служить своей родине.

— А мне плевать на родину. Я людей убивать никогда не буду. Мы против насилия, против общественных правил.

Риоджи понимал, что спорить с Джоном бесполезно. А раз бесполезно, то как ученый, он привык не биться головой о стену, а пойти другим путем. Хотя никаким другим путем он не пошел, просто отступился, так было проще. Те, с кем он, скрепя сердце, делился на работе своими проблемами с сыном, утешали его, что «сейчас у всех так… что проблема непонимания отцов и детей естественна… что надо просто подождать». Если бы он знал, что хиппи принимают галлюциногены, считая, что психоделики «расширяют сознание», создают условия, в которых человек начинает осознавать в себе наличие «души», разрушают границы привычного восприятия действительности. Это было уже после посещения Риоджи штаб-квартиры NASA. Ему предложили самому подтвердить свои изыскания, стать долгожителем. Он встал перед самым серьезным решением своей жизни и ему стало не до Джона. То, о чем с ним говорили в NASA, осталось в памяти:

— Понимаете, уважаемый доктор Найори. Скоро начнутся полномасштабные исследования дальнего космоса, нам понадобятся члены экипажей, способные довести корабль к далеким мирам.

— Вы предлагаете мне быть членом такого экипажа? Вряд ли я к этому готов.

— На данном этапе об этом пока нет речи. Просто человеческой жизни, ее средней продолжительности не хватит на длительное движение к объекту. Ваши исследования могут и должны послужить на благо прогресса человечества.

— Все это звучит очень пафосно, но…

— Доктор Найори, разве вам самому не интересно проверить свою теорию?

— Почему теорию? У нас есть опыты на животных. Это уже не теория, а практика.

— Вот именно, доктор. Вы живете долго, плодотворно работаете над своим проектом, а мы его субсидируем всеми доступными федеральному правительству средствами. А они, поверьте, очень значительные. Подумайте, доктор.

Риоджи уезжал из Вашингтона со смешанным чувством: с одной стороны он гордился тем, как его работа оценивается правительством, с другой… слишком уж они настаивали. Ему казалось, что он уже несвободен, связан негласными обязательствами, которые он не может с себя снять. Не имеет права. Его пригласили к ректору Стенфорда, который говорил о визите человека из ЦРУ. Ректор поставил Риоджи в известность, что исследованиями по продлению жизни интересуются федеральные ведомства, что он знает, что ему, доктору Найори сделаны важные предложения. Сотрудник ЦРУ был очень доброжелателен, но под конец намекнул, что общественность обеспокоена морально-этической стороной проблемы, и может случится, что их проект не получит достаточно субсидий для успешного продолжения. Ректор смотрел на Риоджи выжидающе, но выглядел напуганным. Ему явно угрожали. Выходя из административного здания, Риоджи уже знал, что согласится, но при условии, что его семье тоже будет предоставлена возможность жить с ним долго. А еще он поймал себя на том, что невольно завидует своему сыну и его беззаботной жизни веселого бездельника.

Вскоре при разговоре со своим старшим коллегой доктором Робертом Клином Риоджи узнал, что и тому предлагали то же самое. Странно, что Клин ему признался, ведь в NASA брали подписку о неразглашении. Впрочем все быстро разъяснилось:

— Риоджи, меня тоже приглашали туда, куда и вас. Они мне говорили, что рассчитывают на наше понимание, и что нас будет двое, знакомых друг с другом коллег, но разумеется, они сейчас ведут вербовку специалистов ученых по всему миру.

— Вас, что же, Роберт, просили меня уговорить? Вы сами-то согласились?

— Да, конечно. Мои исследования могут прерваться смертью, остаться незаконченными, а это так нелепо. Мы не будем бессмертны, но наше время продлится, и мы сделаем неизмеримо больше. А они нам за все заплатят.

— Да кто мы такие, чтобы отмерять свою жизнь?

— Ой, Риоджи, не надо. Не хочу слушать про христианскую мораль. Мои и ваши исследования гораздо важнее глупых бредней.

— Все-таки вы меня уговариваете, доктор Клин.

— Зачем мне вас уговаривать? Вы — настоящий ученый и потому, я знаю, вы согласитесь.

— А вы не думали, что, если бы мы с вами захотели пережить ныне живущих, нам для этого не нужно никакого вмешательства NASA.

— Да в том-то и дело, что нужно. Они заплатят за все эксперименты, и не мне вам говорить, насколько они дорогостоящие. Кроме правительства никому этого не потянуть.

Риоджи это и сам понимал. Идея отдалить смерть всей своей семьи стала казаться ему невероятно привлекательной. Ему за пятьдесят, ну еще двадцать лет, ну может тридцать… и все.

Он ничего не успеет. Годы пролетят, как миг. Его скосит какой-нибудь инсульт, он несколько месяцев пролежит с перекошенным лицом и потом умрет. Да, он согласен. К тому же истинный ученый все должен пробовать на себе.

Риоджи внезапно очнулся от воспоминаний, которые казалось полностью захватили его сознание. Пора было ехать домом. Уже стало немного темнеть. На 83-ем шоссе поток машин к вечеру почти не убавился, и Риоджи сосредоточился на дороге.

Раньше такие старые люди, как он, уже редко водили машину по федеральным трассам, но сейчас геронты доказывали, что им это по-плечу. Через 20 минут Риоджи уже был дома. Делать было совершенно нечего. Он скромно поужинал, посмотрел по телевизору новости и лег спать, хотя еще не было и десяти часов. Засыпая, он думал о том, что наутро он возможно опять придет в лабораторию самым первым, раньше Роберта.


Роберт Клин

Роберт решил уходить из лаборатории в пять часов, он позвонил шоферу, чтобы тот его забирал и попрощался с Риоджи: «Эй, Рио… пока, не засиживайся тут… ладно, до завтра». Он секунду подождал ответа, или хотя бы какого-то знака, но Риоджи сидел, уставившись в экран компьютера, и не ответил. «Тьфу ты, совсем ни черта не слышит, хоть бы слуховой аппарат носил!» — Роберт одновременно сочувствовал Найори: они вместе пришли в программу, знали друг друга очень давно, были людьми одного поколения, но вместе с тем, он был уверен, что, хотя он на четыре года старше Риоджи, но в лучшей форме и на это была причина. Риоджи не смог правильно выстроить свою жизнь, а он, Роберт Клин, смог. Наверное ошибка Риоджи состояла в том, что он так и остался слишком японцем, так до конца и не стал западным человеком. Черт их, этих азиатов знает… другая психология и мироощущение. А вот он, доктор Клин, — западный человек, коренной американец, а значит оптимист и боец. Так вышло, что теперь ему и его семье надо жить в Балтиморе, все равно он — калифорниец. Роберт вряд ли стал бы обсуждать калифорнийский характер с другими, но был уверен, что калифорнийцы — особенные: красивые, хорошо сложенные, веселые, спортивные, здоровые люди. Обожают проводить время на улице, на море, в горах. И при этом образованны и, что самое главное, широких взглядов. А как иначе: выросли среди черных, мексиканцев, китайцев, индейцев. И у них к счастью отсутствует снобство жителей Новой Англии и религиозная упертость уроженцев средних штатов. Что греха таить… Роберт до сих пор скучал по своему Сан Франциско, Стэнфорду, широким песчаным пляжам. Сейчас-то эти пляжи превратились в узкие полоски берега, но Роберт помнил их широкими отмелями, где они мальчишками запускали воздушных змеев. Он не отдавал себе в этом отчета, но его мир довольно значительно сместился в прошлое.

Роберт ехал в своем удобном широком Кадиллаке и думал о себе совсем юном, скользящим по волнам на водных лыжах за быстроходным отцовским катером. Ноги напряжены, тело откинуто назад, руки вцепились в мокрой фал, в лицо летят соленые брызги. Когда это было? Тридцатые годы, может начало сороковых? Последствия Великой Депрессии его семья испытала, но не на уровне голода. Нет, они не голодали. Отец, инженер авиаконструктор, начал принимать участие в разработках радиолокационных систем, это был правительственный заказ, и отец даже тогда в эти страшные для Америки годы, прилично зарабатывал, поэтому Роберт и ребята его круга продолжали заниматься спортом и ухаживать за девушками. Потом отец настоял на Стенфорде, надеясь, что сын увлечется космической областью, но Роберта интересовала биология и медицина. В 58 году американец Бидл получил Нобелевскую премию за работу по генетике, он тогда работал в Калифорнии. Роберт, молодой физиолог его знал. Нобель Бидла повлиял на увлечение Роберта синтезем специфических клеточных веществ, на формирование которых влияют определенные гены. Он там в Стенфорде подружился с Эдуардом Тейтемом, их факультет одним из первых переехал из Сан Франциско в Пало-Альто. А потом Эдуард уехал работать в Рокфеллеровский центр в Нью-Йорк, его с собой звал, но Роберт не поехал, остался верен Калифорнии. Сколько у него тогда было интересных публикаций по созданию эффективных методик по контролю за ролью генов в биохимических процессов в живой клетке. А Нобеля не получил, впрочем в те времена ни одна только наука занимала его сознание. Он был счастливо женат на Дороти, у них родился первый сын Джордж.

Уже подъезжая к дому, Роберт поймал себя на том, что он всю дорогу вспоминал о молодости, ни разу даже не подумав о своей текущей работе. А ведь сейчас началась одна из самых напряженных недель за несколько последних лет: пересадка искусственной печени, которую они вырастили из стволовых клеток. Конечно это был не первый опыт выращивания искусственного органа, но именно печень оказалось труднее всего вырастить, слишком уж у нее было много различных функций, и одна из них непременно по каким-то причинам блокировалась. Больной умирал. Сейчас такого произойти не должно, они учли свои ошибки. Впрочем, они и раньше вроде их учитывали, а что-то все равно не срабатывало.

Роберт снова вспомнил о Найори, надо же: неужели Риоджи до сих пор торчит в лаборатории. С него станется, хотя куда ему идти, к кому возвращаться? Черный Кадиллак, удивительно похожий на катафалк, хотя сам Роберт этого неприятного сходства не замечал, въехал на тенистую длинную аллею, ведущую к их большому особняку в Таусоне. Шофер высадил его у входа и уехал парковаться в гараж, где стояли еще три их семейные машины. Скорее всего Роберт мог бы и сам вести машину, но не хотел напрягаться, шофер жил в небольшой пристройке к дому, одновременно он выполнял обязанности садовника, а его жена довольно неплохо для них с женой готовила. Роберт знал, что слуги были только у него одного, и возможно коллеги его за это осуждали. Ну и пусть. Плевать он хотел на то, что другие думают. У его родителей тоже были в Калифорнии слуги. Неприятным тут было то, что ювеналы и натуралы скорее всего думали, что они уже такие старые, что нуждаются в уходе.

Это действительно в какой-то степени было так, но Роберт ни за что бы собственную немощь не признал. Ему недавно исполнился 121 год, пышно отмеченный в том числе и на работе. Он уставал, иногда засыпал во-время собраний кафедры и их группы, сидел на довольно строгой диете, принимал много лекарств, но продолжал работать. Разве на работе ему делали скидки? Нет, не делали, они в нем нуждались. Пусть найдут на его место специалиста его уровня! Нет, не найдут, таких специалистов раз-два и обчелся. Он приносит пользу и будет приносить. Тут Роберт немного заблуждался: если бы он ушел, ему сейчас же нашли бы замену. Пара ученых из Европы ждали, когда он сочтет нужным удалиться от дел. Пока он этого не планировал.

Его пригласили в NASA примерно в то же время, то и Риоджи Найори, но тогда он и понятия не имел, что Риоджи уже сделали предложение по участию в программе по продлению жизни. В интервью это выяснилось и, хотя Роберта просили ни с кем о сути беседы не разговаривать, он сразу про себя решил обязательно спросить у Найори, что он по-этому поводу думает. Неужели откажется? Он-то сразу решил соглашаться. Еще бы: его единственная, неповторимая, прекрасная жизнь не прервется внезапно и жестоко. Он и дальше будет плодотворно трудиться и наслаждаться тем, что ему дано: творчество, профессиональное признание, умница жена, одаренные дети. Ну как можно от такого отказаться? Зачем? Он же не дурак. Да, да, конечно, они там ему распинались об исследованиях дальнего космоса, дескать, его пошлют в экспедицию, из которой ему скорее всего не суждено будет вернуться, но Роберт в такую возможность не слишком верил. Полетят к чужим мирам когда-нибудь, но не при его жизни. Он будет заниматься своим делом и доживет до непредставимого сейчас возраста. Ему почти шестьдесят, он еще в прекрасной форме, и все-таки…

Прежде всего Роберт посоветовался с Дороти. В ее согласии на специальные инъекции он практически не сомневался, за годы совместной жизни они настолько друг к другу притерлись, что могли предугадать решения другого, но все-таки он слегка тревожился: а вдруг Дороти откажется… что он тогда предпримет? Пойдет на это один и будет жить в одиночестве еще долгие годы? Как же так? Нет, она не откажется, это невозможно. В глубине души Роберт знал, что даже, если и без жены, он согласится… Он уже твердо это решил и знал, что не отступит. Дороти согласилась не сразу. Ее волновали дети. Да она согласна, но только, если и дети согласятся, иначе… Да, она была права. Как он сам об этом не подумал? Они, два старика останутся жить, а дети в свой час умрут и они должны будут переживать их смерть. Четверо детей! Четыре раза присутствовать на их похоронах? Ужасно. Дороти он ничего не сказал, но… да, пусть он всех переживет, Роберт был согласен остаться совсем один. Но такого подвига духа не понадобилось. Дети, изумленные странной возможностью, даже пока не зная всех подробностей, согласились, гордясь отцом, который наверное действительно был гением. Никому ничего подобного не предлагали, а ему предложили. Вот какой у них отец. Он возьмет их с собой в туманное и прекрасное будущее, обеспечив своей семье долгую жизнь. Да, пусть им завидуют!

Роберт получил доступ к секретным разработкам по продлению человеческой жизни. Кое-что о них просачивалось в прессу с начала семидесятых, но из восторженных и невнятных рассуждений журналистов ничего понять было нельзя. Это потрясающе, что они делали. Найори, как Роберт и думал, согласился, и они живо обсуждали с ним новую информацию. Прошло еще несколько лет и наконец день инъекции настал. Событие произошло в Национальном Институте здравоохранения в Вашингтоне.

Роберт не особенно любил вспоминать этот день. Наоборот старался забыть, было страшно. Он поехал в Вашингтон первым, до «вакцинирования» семьи нужно было ждать еще несколько лет. Странно, право, что они называли процесс «вакцинированием», получалось, что людям вводили «вакцину от старости». Настоящих масштабных исследований на людях наверное не проводилось, Роберт просил привести ему статистику, но ее, похоже, тоже не было. Опыты только начинались, они не могли тогда носить глобального характера. Сейчас-то все давно пущено на массовый коммерческий поток. Прежде, чем вакцинировать желающих стать «геронтами» или «ювеналами» людей, с ними проводится обширное тестирование, а тогда ничего такого не делалось. Тем более, что свойство вакцины делать людей вечно молодыми, тоже еще не было известно. Зная многих ювеналов, любуясь их вечной молодостью, Роберт часто спрашивал себя, а если бы технология омоложения была тогда доступна, кем бы он сам стал: геронтом или ювеналом? Геронтом конечно. Роберт о своем, почти слепом выборе, никогда не жалел.

Они с Дороти, совершенно седой и сухой старушкой, ходящей с палкой, поужинали, сели у камина с маленькой рюмкой хорошего коньяку и Дороти, довольно формально поинтересовавшись тем, как поживает их проект, стала с нескрываемым энтузиазмом рассказывать ему, как идет подготовка к ежегодному собранию у них всего семейства. Для Дороти это было центральным событием года. Она ждала его с нетерпением и вот уже в эту субботу все у них соберутся, а первые гости приедут уже завтра. На Роберта посыпались подробности о меню, нанятых официантах и поварах, о новом платье, о том, что на на этот раз ему нужен новый смокинг.

Роберт внезапно почувствовал, что устал, прикрыв глаза, он сидел в кресле, коньяк стоял на небольшом столике почти нетронутый. В какую-то минуту он видимо задремал, а потом нетерпеливый голос Дороти резко вытащил его из забытья:

— Боб, ты меня слушаешь? Ты слышал, что я тебе сказала? Боб, ну ты что… если ты так уж устал, иди в постель. Нечего тут спать.

Зачем она так его тормошит? Что он него хочет? Ну еще одна многочисленная семейная вечеринка у них в саду. Дальше что? Неужели это так для нее важно? Пусть делает как хочет. Обсуждает с ним цвет скатертей, марки вина. Почему бы ей его не исключить из этих дамских забот. Ага, тут что-то более интересное, не про вина…

— Агнесса приедет со своим новым ребенком. Говорят у них родилась чудная девочка.

— Да, да, милая, прекрасно. Я буду очень рад познакомиться с малышкой.

Не в малышке дело. Дороти говорит о какой-то Агнессе, а кто это Агнесса? Роберт не помнил, но спросить жену стеснялся. Неужели она могла разобраться в десятках и десятках людей, которые все были их родственниками? Молодец Дороти, а он давно потерял ориентацию: кто они, чьи дети, внуки и правнуки? Ну конечно он жене о своем замешательстве не скажет ни слова. Семья — это ее жизнь, гордость, удовлетворенное тщеславие: она тут главная, нужная, настоящая прародительница. Роберт понимал жену, но с годами чувство родства все больше и больше в нем притуплялось. Да, он не жалел, что стал геронтом, но в том, что другие решили оставаться вечно молодыми, тоже было что-то удивительно притягательное. Уже ложась спать, Роберт подумал о сотруднице их лаборатории Наталье Грекове. Какая эффектная, самодостаточная женщина, уж она-то ни за что не стала бы гордиться ролью родоначальницы клана. Да у Натальи, судя по всему и не было никакого клана. Она была сама по себе и Роберт немного ею восхищался, хотя не любил себе в этом признаваться, да и насчет клана он тоже ошибался.


Наталья Грекова

Наталья заехала утром в лабораторию, со всеми поздоровалась, переговорила со Стивом, который настойчиво интересовался состоянием потенциальных реципиентов, и сразу ушла, так как около, почти достигших заданного стандарта, искусственных печеней, делать ей было нечего. Ей следовало идти в реанимационное отделение, где из последних возможностей тянули пациентов, которым через несколько дней должны были пересадить печень. Кому? Это и был выбор доктора Грековой, ее ответственностью. Эффективность операции очень сильно зависела от ее решения. Больных было пятеро, все натуралы. Это-то понятно. Ни геронтам ни ювеналам, за редчайшим исключением, орган не пересаживали. Геронты как правило доживали свою длинную жизнь без особых проблем со здоровьем, а когда проблемы действительно начинались, пересадка была не оправдана, потому что организм геронта был все-таки слишком изношен для успешной реабилитации. Как бы кощунственно это не звучало, ювеналы тоже очень редко были реципиентами. Они практически никогда не болели, зато под конец своей недлинной жизни заболевали резко и серьезно. Эта болезнь, чаще всего агрессивный рак, и уносила их в могилу и сделать с этим было ничего нельзя. Только когда орган ювенала выходил из строя сразу после «вакцинации» в результате травмы, речь могла идти о пересадке.

В их случае опытная группа состояла только из молодых натуралов. Таковы были параметры прописанные в протоколе: натуралы, у которых отказала та или иная система, больные с поражениями двух или более органов не рассматривались. Сейчас, поскольку на этот раз речь шла о пересадке печени, все пятеро имели тяжелейшие проблемы. Без пересадки их выживаемость была практически нулевой. Без интенсивных реанимационных мероприятий каждый из них давно бы уже умер. Наталья подбирала подходящих больных, вернее ей следовало решить, у кого из них наибольшие шансы выжить, и в какой очередности производить пересадки. С одной стороны реципиенты умирают, т. е. все находятся в состоянии крайней тяжести, с другой их организм должен еще быть достаточно сильным, чтобы пережить операцию и быть в состоянии адаптировать пересаженный орган. Тонкий баланс и Наталья должна была его нащупать.

С аксакалами из лаборатории советоваться было глупо. Конечно, поскольку они все команда, Наталья регулярно докладывала о больных, но внятных соображений от коллег ждать не приходилось. Кто-то вообще никогда не занимался клинической медициной, а кто-то так давно, что Наталья даже не принимала их опыт в расчет, да и медицина была в те былинные времена совершенно другой, примитивной, интуитивной, на уровне «проб и ошибок». Как ученых она Стива, Риоджи, Роберта и Люка уважала, но как практических врачей — нет. Ученые, давно полностью ушедшие в свои эксперименты, протоколы, статистики, публикации, авторы монографий и учебников, они смотрели на результаты тестов, которые она им систематически показывала, по-поводу каждого больного, но по-настоящему оценить его состояние не могли, а она смотрела на живот больного и мысленно «видела», что там внутри происходит. Был еще Алекс Покровский, он-то все понимал, но не так как она. Алекс — хирург-гепатолог и гастроэнтеролог, специализирующийся на пересадках органов пищеварения. Он член их команды только временно, потому что сейчас они пересаживают печень, а потом они пригласят другого специалиста: пульмонолога, офтальмолога, гинеколога. Алекс — лучший, но операций по пересадке печени он произвел уже десятки, какая ему в сущности разница, что пересаживать: донорскую печень или искусственную. Техника операции от этого не изменится.

Алекс был Наталье скорее симпатичен, хотя никакой солидарности с другим ювеналом, Люком, она не испытывала, наоборот, ей было неприятно, что он гораздо ее младше, а это означает, что он… нет об этом думать не стоило. Наталья вообще уважала людей за их профессиональный вклад в общее дело, а не за человеческие качества. Алекс — прекрасный хирург, но тут-то и начиналась проблема, которая, как она считала, свойственна всем хирургам: у них «золотые» руки, прекрасная реакции, недюжинная стрессоустойчивость, организованность, выдержка, но с другой стороны им не хватает интеллекта, широты личности, охвата проблем больного во всей их совокупности. По ее глубочайшему убеждения хирурги были скорее пролетариями профессии, а не ее аристократами. А вот она была той самой «белой костью», умной, хваткой, внимательной, знающей, опытной. В команду ее за эти качества и привлекли. Хирурги будут меняться, а она останется. Ее сам Стив пригласил. В Америке сотни хороших специалистов, но он выбрал именно ее. Сколько, тогда, десять лет назад, он проинтервьюировал врачей? Кто ж знает? Взяли ее. Наталья собой гордилась. Как было бы хорошо, чтобы ее гордость кто-нибудь разделил, но она знала, что особо некому, «семейка» в счет не шла. В команде ее уважали, ценили, признавали высочайший профессионализм, но во всем этом была определенная формальность. Да, они команда, но есть ли им дело друг до друга? Странно, раньше Наталья такими вопросами не задавалась, а в последнее время они иногда приходили ей в голову. К чему бы это?

Наталья зашла в большой реанимационный зал, где за перегородками, опутанные проводами, лежали ее пациенты. Наталья поймала себя на том, что сначала вглядывается в показания датчиков на мониторах, а уж потом смотрит на распростертого на кровати человека.

Мужчина, 38 лет, белый… последняя стадия цирроза. Поступил в больницу 3 месяца назад с желудочным кровотечением, асцитом, не поддающимся никакой терапии, с резко сниженным содержанием альбумина. Сейчас мужчина был в сознании, явно слышал, что к нему подошел доктор, но глаз не открывал. «Слишком слаб, истощен рвотой» — Наталья смотрела на мужчину безо всякого сочувствия. Он был реципиент и больше никто. Она скользнула взглядом по его имени, но как его зовут ей тоже сейчас было совершенно безразлично. Изможденное лицо, крайне исхудавшее тело, почти не двигается, налицо явная атрофия мышц плечевого пояса и межреберной области. Больной открыл глаза и попытался что-то сказать, но Наталья не услышала, речь была невнятной. Она ему успокаивающе улыбнулась и снова уставилась на монитор. С ним надо что-то решать. Может не надо его трогать. Слишком уж высокий протромбин. Они будут стараться, а он умрет от тромба? Нет уж, игра не стоит свеч. Давать антикоагулянты? Да выдержит ли он их? Ладно, посмотрим на него завтра. Наталья отошла от больного, так пока и не приняв решения. Здоровый мужик, есть у них подходящего размера орган. Вроде есть, но стоит ли тратить эту большую драгоценную печень на циррозника? Это, разумеется, его печень, выращенная из его же стволовых клеток, но… можно и другого, совместимого реципиента позже найти. Тут надо думать. Наталья может и решила бы совсем от этого реципиента отказаться, но не могла. Ее удерживала профессиональная солидарность. Мужик был доктором, последние пять лет работавшим в Кении с «Врачами без границ». Как уж они там инструменты стерилизуют? Заразился гепатитом С. Сначала вроде все не очень быстро развивалось, а в течение последнего года — очень резко: желтуха, асцит, жуткая слабость, рвота. Не повезло мужику. Не алкоголик, мог бы даже с вирусом жить и жить, а теперь… что с ним делать? Хотя какие сейчас могут быть посторонние факторы для выбора реципиента: доктор — не доктор… он должен выжить и жить настолько долго, чтобы войти в положительную статистику.

В соседнем отсеке лежала совсем молодая девушка, азиатка, то ли кореянка, то ли китаянка. Она была в коме. Сходила с семьей за грибами. Дались корейцам эти грибы! Отец с братом умерли, а она была пока жива. Сильный организм, а может съела меньше. Печень за пару дней совсем некротировалась, если не пересадить, девчонка умрет. Так, понятно. С ней надо работать. Во-первых у них есть маленький орган, хоть и не из ее стволовых клеток, но он ей подойдет, и к тому же печень у нее отказала, а вообще-то до отравления организм был совершенно здоров. Печень уже конечно не спасти. Надо делать. Девятнадцатилетняя азиатка Наталье подходила. Сейчас главное, чтобы они за ее почками следили. Указания на этот счет уже были сделаны, Наталья хотела их подтвердить, но раздумала. В реанимационном отделении Хопкинса врачи знали свое дело, тем более, что эти пятеро больных были потенциальными участниками невероятно дорогостоящего и важного эксперимента, и все об этом знали. Персонал от их пациентов не отходил.

Так, что тут у нас дальше? Сорокавосьмилетняя женщина с далеко зашедшим фиброзом. Диффузный… ну да, понятно. Все доли поражены. Не печень, а сплошной рубец. Женщина была очень слаба, но в сознании. Увидев доктора, она оживилась. Все бы ничего, но у больной хронический аутоиммунный гепатит, они ей новую печень — а она ее снова уделает. Наталья молчала, и больная не догадывалась, в каких выражениях она думает о ее перспективах. На лице доктора была написано вежливое участие. Женщина смотрела на Наталью с надеждой, ей и в голову не приходило, что ей могут в операции отказать. «Да что тут думать, у больной снова начнется склерозирующий первичный аутоиммунный холангит, все эти ее обычные язвенные колиты… весь букет, но до полной недостаточности ведь будет еще далеко. А это как раз то, что им надо. Сначала-то ей будет резко лучше» — Наталья была склонна рекомендовать фиброзницу для пересадки. Что капризничать? Разве найдешь совсем здоровенького больного, которому нужна пересадка? Они все лежат в реанимации и умирают, это факт.

«Следующий, кричит заведующий» — Наталья внезапно начала думать по-русски, вспомнив старое школьное выражение. Что это вдруг на нее нашло? По-русски Наталья давно не говорила и даже не думала.

Перед ней лежал совсем молодой красивый парень. Сейчас он неважно выглядел, но все равно наметанным взглядом Наталья определила, что он статный и сильный. Разбился на мотоцикле, внутреннее кровотечение, стабилизирован, но печень разорвалась практически надвое. Срочная операция оказалась неудачной, большая часть органа была просто размозжена, желчные протоки не генерировались, сосуды кровили и парню все время переливали лимфу. Если бы он сразу не попал в Хопкинс, его бы скорее всего уже не было в живых. Он сломал ребра и обломки разорвали печень. Сейчас на аппаратах больной как-то жил, но прогноз его был неутешительный. «Вот ему-то мы точно пересадим. Только надо будет его потянуть как можно дольше, хоть как…» — Наталье очень захотелось, чтобы мальчишка-мотоциклист не умирал. Родители при рождении заморозили плаценту и они взяли из нее стволовые клетки, новая печень уже росла. Да только толку от этого все равно ноль, родной печени еще расти и расти, а так долго его не протянут и надеяться нечего. Парню другую печень пересадят, там есть одна, которая совпала с его белком. Но сейчас ей нужен реципиент для пятницы. Усилием воли Наталья выкинула парня из головы.

Ага, а тут рак. Гепатоцеллюлярная карцинома. Больной — молодой мужчина, ранняя стадия, и это для него наилучший вариант. Разумеется никаких симптомов у него не было. Все выявилось случайно. В анализе крови, заказанном доктором просто так, профилактически, показали функции печени были не очень. Потом все как всегда: кровь на альфа-фетопротеин, МРТ, биопсия. Опухоли множественные, их пять, поэтому трансплантация показана, тем более, что в данном случае пересадят «свою» печень. Редкий рак, нет метастаз. Команде с этим больным повезло. Наталья подумала, что в пятницу с него и начнут. Потом азиатка. Насчет третьего реципиента она все-таки не определилась. Есть еще завтра и послезавтра, хотя… нет, решать придется завтра. Больного начнут готовить.

В лабораторию Наталья больше не вернулась. Завтра вторник, в 9 утра будет их обычная конференция под председательством Стива Уолтера. Надо отдать Стиву должное, он их зря не задерживал. Все по-деловому сообщали о положении дел на своем участке и все. Найори и Клин говорили с точки зрения Натальи слишком медленно. Что с них возьмешь, все-таки совсем старые дядьки. Риоджи с его вечной вежливой улыбкой, за которой неизвестно, что стоит, надо же она никогда не видела его смеющимся, вообще не замечала никаких перепадов настроения. Какой-то человек-машина. К вопросу о машине… Наталья вспомнила машину Клина. Черный кадиллак, «членовоз» — Наталья снова вспомнила старый русский сленг своей московской молодости. Неужели Боб не понимает, что ни один молодой, неважно ювенал или натурал, ни за что бы не сел в такую стариковскую машину. Ей самой уже 68 лет, но она-то чувствует современную моду. А интересно, все ювеналы чувствуют биение жизни, или это зависит… Наверное все-таки не все, а только такие продвинутые как она. Хотя… тут все непросто. С другими ювеналами ей дружить особо не хотелось, а с натуралами у нее по каким-то причинам не получалось. Да, нет, со совсем так: с ювеналами она общалась, с ними в известном смысле было легче. Но тут всегда присутствовал фактор соперничества, ревности: кто моложе, бодрее, жизнеспособнее? Наталья сравнивала себя с другими и была при этом уверена, что любой ювенал тоже так делает, хотя обсуждать свои наблюдения среди них было не принято.

У нее были в городе дела. Она пообедала, заехала в спортивный клуб, поиграла в теннис и немного поплавала в бассейне. Вечером Наталья уселась в мягкое кресло на террасе и налила себе джина с тоником. Усталости не было, даже было немного обидно, что уже вечер и скоро придется ложиться спать. Хотелось еще куда-нибудь выйти, чтобы продлить этот летний день, расслабиться, поболтать, почувствовать свою желанность. Подруг у Натальи никогда не было, с женщинами ей было некомфортно и скучно. А что, позвонить что ли кому-нибудь? Наталья уже было совсем собралась звонить Люку, хотя с ним всегда была опасность разговоров о работе, да и пойдет ли он? В этом у нее тоже были сомнения, но ничего решать не пришлось. Телефон зазвонил тонким дурашливым свистком. Сашка… натурал, сын русских родителей, родившийся в Балтиморе. Она Сашке нравилась, он и понятия не имел, что она ювеналка. А что, говорить ему, что ей под семьдесят? Нет уж. А зачем она тогда вакцинировалась? Вот для таких Сашек. Впрочем, если бы он спросил, она бы скрывать свой возраст не стала. Еще чего…

Сашкин голос как обычно неприятно резанул явно лоховскими интонациями:

— Натуль? Как сама? Я подумал… может завалиться к тебе на всю ночь? Ты как?

Ох, уж эта его «натуль»… он, главное, подумал, что «завалиться» — это вопрос решенный. Удобно, ничего не скажешь. Она вроде как всегда счастлива его видеть. Натальей овладело непреодолимое желание сказать Сашке что-нибудь резкое, сделать так, чтобы он больше вообще ей не звонил, но в следующую секунду она подумала, что Сашка — есть Сашка, он молодой, не сильно образованный американец, вконец испорченный замкнутым мирком русской, преимущественно еврейской эмиграции, где все знали его самого, его родителей, родственников, и он тоже всех знал. Ну, да, для него она «Натуля», такая же, как он и его друзья. Молодая русская девка, которая раньше жила в Нью-Йорке, теперь переехала сюда и он ее опекает, вводит в компанию. Сашка даже спрашивал, где она работает, узнав, что в Хопкинсе, больше вопросов не задавал. Наталья ему бы и не сказала, кем именно она там работает. Это бы их только отдалило. Сашка был уверен, что она натуралка, даже в этом почему-то не сомневался. Сам он рьяно отстаивал позиции «натурализма», что Наталью не удивляло, потому что быть натуралами было сейчас модно. Сашка продавал машины на большом дилершипе Хонды, с важным видом сидел в офисе, оформлял кредиты, гордо ходил по стоянке, расхваливая каждую модель. Он считал себя очень удачливым и обаятельным. Машины у него покупали, Сашкино обаяние работало, он получал больше комиссионных, чем другие дилеры, и был собой вполне доволен. Если бы Наталья ему рассказала, что всю жизнь училась, вкалывала, как собака, что ей 68 лет, что она жила еще при Брежневе, что писала перьями и носила черный фартук, он бы ей просто не поверил.

Наталья все это Сашке не рассказывала не только потому что ей не хотелось оказаться с ним по разные стороны возрастной баррикады, но еще и потому что Сашка вообще был не в состоянии задумываться о прошлом и будущем. Он умел жить только настоящим. У него сейчас была знакомая девушка Натуля, он иногда проводил с ней время, и Наталья была уверена, что не только с ней. Ни в других компаниях, ни на работе, ни дома он о Натуле не думал. Это было так, и Наталью вполне устраивало. Никакой любви она разумеется не ждала, тем более с Сашкой. В Сашке ей нравилось загорелое, здоровое, молодое тело, в остальном он ее раздражал. По опыту она знала, что уже довольно скоро это раздражение выйдет из-под контроля и Сашку придется послать подальше. И ладно, Наталья ни к кому не испытывала привязанности.

Несколько лет назад у нее был недолгий роман с Алексом Покровским. Алекс был «свой», доктор, человек с большим жизненным опытом, способный разделить с ней бремя ювенальности. Кроме того он был красив и строен, т. е. вызывал в Наталье желание. Они встречались у нее в квартире, иногда сидели в модных ресторанах для ювеналов. В последнее время на многих ресторанах появились таблички «juvenals are especially welcome», другие рестораны приглашала натуралов или геронтов. Относительно новый тренд. Конечно табличка не означала, что ресторан обслуживает исключительно одну группу, туда мог зайти кто угодно, но на деле получалось, что заходили в основном те, кого приглашали. С одной стороны это было приятно, люди расслаблялись среди своих, но с другой стороны в обществе намечался раскол, который замалчивался, но не для кого не был секретом.

Наталья знала, что она может позвонить Алексу, они встретятся, он снова проведет с ней время в ее квартире, но звонить не хотелось, потому что причина, по которой их связь начала Наталью раздражать, никуда не делась: Алекс слишком ее нагружал своими проблемами. Наталья вообще недолюбливала мужчин, которые жаловались на жизнь, искали утешения и совета. Она-то сама этого никогда не делала, а Алекс начинал говорить о своей семейной ситуации и не мог остановиться. Хватит с нее, надоело ему сопли вытирать. Да, у него все было сложно, очень сложно, но Наталья вовсе не хотела в его сложности вникать, она и так знала про него больше, чем хотелось бы.


Алекс Покровский

Доктор Покровский приехал домой, крикнул жене «я — дома», увидел ее толстенькую короткую фигурку, почти без шеи, и сразу привычно подумал, что Мегги уже давно стала похожа на шар. Память услужливо подсунула ему образ Натальи. Мегги поспешила в кухню, стала греметь кастрюлями, разогревая для него ужин. Алекс увидел, что жена его ждала: на столе стояли бокалы, свечи и небольшой букет цветов. Боже, она пыталась устроить для них романтический ужин. Вот, зачем ей это надо? Что она хочет ему показать, что ждет? До какой же степени ему все ее ухищрения ни к чему, нет, не «ни к чему», а тяготят, подчеркивают пропасть, которая между ними пролегла. Неужели она этого не понимает, не чувствует? Неужели бедная Мэгги до сих пор считает, что они по-прежнему близкие люди? Нет, не может такого быть. Она просто делает сейчас хорошую мину при плохой игре, и… ничего она не «бедная», сама все испортила, сама во всем виновата. Бедная, бедная… это он бедный, только она его не жалеет, наоборот… Мегги ставила на стол тарелки и без умолку трещала:

— Давай, Алекс, садись, я знаю, у тебя был сложный день. К столу, к столу, ты же голодный. У нас сегодня куриные котлеты, твои любимые. Ну что там у вас нового? Что Стив говорил?

Алекс молчал. В голосе Мегги появились старческие, чуть скрипучие нотки, которых он раньше не замечал. Или она всегда так разговаривала? Впрочем, он наверное придирается, Мегги разговаривает с ним именно так, а не иначе, последние 50 лет. У них скоро «золотая свадьба», огромное для нее событие, а вот ему плевать. Ну не то, чтобы плевать, он же ничего не забыл, но… все слишком сложно.

— Бери грибной соус, это я сама делала по французскому рецепту из белых грибов. Ездила за ними в китайский магазин. Так что Стив тебе нового рассказал? А с Риоджи ты разговаривал? Что там у вас? Что Наталья говорит? Ты сам-то смотрел больных?

Это же надо: про соус и про «дела» в одном предложении! То про «котлетки», то про лабораторию! Что она, интересно, хочет узнать? Даже, если бы у него был профессиональный разговор с коллегами, стал бы он ей его пересказывать! Ага… сейчас. Да, он говорил разумеется с Натальей, да, он естественно ходил в реанимацию смотреть потенциальных реципиентов, да, они с Натальей, а потом на конференции оба докладывали о состоянии каждого, но… Мегги-то тут при чем? Она не врач, слыхала звон, да не знает, где он. Когда-то он считал ее «умной и тонкой», но пора посмотреть правде в глаза.

Алекс познакомился с ней как только поступил в медицинскую школу. Замотанный, худой, голодный потому что тогда не было времени даже поесть, на девушек тоже не было времени. Мегги была молоденькой медсестрой, на ночном дежурстве они познакомились и Мэгги взяла шефство над студентиком. Странно, он даже не был резидентом, на которых медсестры все-таки обращают внимание. Как Мегги смогла выделить высокого мальчишку из стайки других второкурсников непонятно. Она снимала небольшую квартирку в Балтиморе, недалеко от Хопкинса, вся ее семья жила в Балтиморе, но Мегги с родителями жить не хотела. Алекс перебрался в ее квартирку, стал есть домашние ужины, она стирала его вещи и аккуратно складывала в комод белье. На год старше, Мегги казалась ему тогда самостоятельной и взрослой. У него был большой долг за школу, он брал ссуду вместе с родителями, но знал, что отдавать деньги ему придется самому. «Ничего, Алекс, учись, ни о чем не думай. Мы все выдержим, все отдадим. Мы со всем справимся» — как приятно тогда было слышать слова поддержки. Алекс старался не замечать, что это «мы» произносилось Мегги, как нечто само собой разумеющееся, как решенное дело. Думал ли он тогда о них с Мегги как о «мы»? Сейчас он не мог бы точно это сказать. Да, он закончит медицинскую школу, они поженятся, родят детей, у них все будет хорошо. Свадьба будет пышной, в церкви. Отец Мегги поведет ее за руку к алтарю, а там в черном смокинге ее будет ждать Алекс. Они в нужный момент скажут «да»… «в горе и в радости». Мегги была немного простовата: папа хозяин авторемонтной мастерской, мама — тоже медсестра, он-то будет хирургом. Приходило ему это в голову? Алекс помнил, что да, приходило. Но с другой стороны, он же тоже не аристократ. Его отец — военный, а мать — домохозяйка. Три брата и сестра. Все они пошли учиться, все работали над карьерой. Он же тоже с легкостью мог бы стать медбратом, но не захотел… еще чего! А Мегги захотела. Медсестра — это ее потолок. Алекс думал об этом, но немедленно себя одергивал: Мегги — женщина, ей и не надо учиться, она будет матерью его детей. Да, он тогда так думал. Разве он хотел жену-хирурга? Только этого не хватало! Одного доктора в семье вполне достаточно.

После Хопкинса он подал в несколько лучших резидентур страны, его почти везде взяли. Алекс выбрал Майо. Они туда поехали с Мегги и их первым сыном. Все было так, как хотела она. Ну почему «она»? Он хотел того же. Пышная свадьба потребовала больших денег, снова взяли ссуду, но теперь Алекс был уверен, что скоро все отдаст, тем более, что Мэгги оказалась бережлива.

Алекс родился в 45-ом, когда отец вернулся с театра военных действий в Европе. Военную карьеру он оставил, купил автомастерскую и всю жизнь занимался бизнесом, семьей и делами церковной общины. Мегги родителям понравилась. Симпатичная, энергичная, здоровая женщина, земная, из хорошей семьи. Хорошо, что Алекс, их удачный талантливый сынок, не выбрал интеллигентную штучку, от которой неизвестно, что ждать. Сын соседей женился на мулатке, а племянник на китаянке. Ужас какой! Воспитывать темных внуков или маленьких азиатов! За что людям такое? Как охарактеризовать вред от интеллектуалок и почему конкретно они были для Алекса нежелательны, родители не взялись бы, но «штучки» из Нью-Йорка или Лос-Анджелеса их пугали.

В начале 80-ых бум с «вакцинациями» только начинался. Вакцинации рекламировались еще не очень широко, были очень дорогими и широкой публике недоступными. Тем более, что в воздухе витала опасность рисков, связанных с решением. Большинство не могло тогда принять фатальность выбора. Тебя вакцинировали и ты избирал не только возраст свой смерти, ты избирал судьбу и поправить уже ничего было нельзя. Алекс узнал о вакцинациях не из газет и не из специальных буклетов, он узнал о подобной возможности от коллег. После Майо он по настоянию Мегги вернулся работать в Хопкинс в отделение общей хирургии, а жена наконец-то воссоединилась с родителями.

Алекс помнил, что в те уже давние времена его жизнь четко разделилась на две составляющие: работа, семья, отпуска в Европе с детьми и без, — нормальная жизнь работающего небедного профессионала, но параллельно его обуревали мысли о вакцинации, о которой он ни с кем не говорил. Иногда ему хотелось, чтобы ученые не выдумали никакой вакцинации и тогда он бы просто жил, не считая себя обязанным принимать решения, за которые до конца жизни он будет нести ответственность. Но о вакцинации говорили многие его коллеги, обсуждали, спорили, выбирали, что лучше для них и членов семей. Все наверное и началось с медицинской общественности, именно они не только заговорили о научном свершении, чреватом для человечества такими переменами, но и действовали. Алекс знал людей, которые сделали свой выбор. Пару раз он специально съездил на научные конференции, посвященные вакцинации. Игнорировать эту уникальную возможность он просто не мог. В 84 году, ему как раз исполнилось 38 лет, он понял, что близок к принятию решения. Он вакцинируется и останется молодым до конца жизни. «Молодым», этим все сказано. 38 лет — это для мужчины немного. Ему тогда никто бы и не дал его возраст. Высокий, крепкий, ухоженный, всегда хорошо одетый, он выглядел подтянутым и моложавым. Алекс подолгу смотрел на себя в зеркало и понимал, что в его внешнем виде роль играли не чисто физиологические особенности его лица и тела: чистая кожа без морщин, упругий живот, крепкие плечи, мускулистые длинные ноги. Не в них было дело. Дело было во взгляде: в зеркале Алекс видел мужчину с жестким, холодным взглядом твердого, уверенного в себе человека, привыкшего к повиновению окружающих. Вся операционная бригада была одета одинаково: голубая роба, шапочки на голове, комфортные белые туфли, но его, Алекса Покровского, можно было выделить сразу. Он тут главный, остальные статисты.

Таким его все и воспринимали, но сам-то Алекс чувствовал признаки старения. Он бегал каждое утро, но быстрее уставал, волосы на затылке начали немного редеть, в постели с Мегги Алекс все чаще чувствовал апатию. Чтобы отвечать на ее, все еще жаркие ласки, ему надо было делать над собой небольшие усилия. Как и все мужчины он, разумеется, объяснял это рутинностью супружеского секса, вот если, дескать, это была бы не Мегги, тогда он… Но как врач Алекс понимал, что уровень тестостерона начал снижаться, это неизбежно. Как же ему не хотелось стареть, как он любил себя таким вот 38-летним.

Летом 84 года им овладело нетерпение: он преступно упускает время. Скоро ему не поможет никакая вакцина. Вакцина может практически полностью блокировать процесс старения, но она никого не омолаживает. Он останется 38-летним, а 25-летним не станет. Надо спешить. Хватит мучить себя, он сделает то, что должно, а там будь, что будет. Этот рыцарский девиз он откуда-то знал, хоть и не обладал особой гуманитарной эрудицией, считал ее излишней, даже чем-то немужским.

В один из летних вечеров он объявил о своих намерениях Мегги, совершенно не сомневаясь, что она их поддержит. Об этом вечере Алекс старался не вспоминать, слишком это было тяжело. Еще никогда в жизни он не испытывал таких разочарований. Время от времени тот давний разговор, исковеркавший всю его жизнь, всплывал в памяти Алекса, как будто он произошел вчера:

— Мегги, я тут подумал, что нам следует воспользоваться современными биотехнологиями и вакцинироваться. У нас в больнице многие уже вакцинированы, работают безо всяких последствий для здоровья. Мне кажется, сейчас эта процедура стала достаточно безопасной, чтобы мы на нее решились.

— Да, да, я слышала о таких вещах. По-моему это безумно дорого.

Ах, Мегги, первый вопрос для нее — это конечно деньги. Деньги — деньгами, но разве о цене процедуры надо сейчас говорить? Хотя, она вовсе не шокирована, и это уже хороший признак.

— Да, дорого, я знаю, хотя мне как врачу положена скидка процентов двадцать или даже тридцать. Потянем.

— А дети?

— Что, дети? Их не могут вакцинировать, они несовершеннолетние, а потом они сами примут решение. Надеюсь мы послужим им примером. Что сейчас думать о таком далеком будущем. Пройдет еще лет 10–15, может даже двадцать, прежде чем им надо будет думать о вакцинации.

— Алекс, это отлично: мы не расстанемся с нашими ребятами еще очень долго, трудно себе даже представить сколько. Будем знать праправнуков. Я тоже об этом думала, но не решалась тебе предложить.

— О чем ты, Мэгги, думала?

— Ну, как о чем? О том же, что и ты: продлить нашу жизнь, наше счастье, любовь…

— Нет, Мегги. Я ничего не собираюсь продлевать…

— Как?

— Я имел в виду вакцинацию, когда мы с тобой перестанет стареть. Ты только представь, мы сейчас молодые, полные сил и энергии и такими останемся до самой смерти.

Мегги молчала. Конечно она не могла не знать о недавно открытой двоякой функции вакцинации: жить молодым и полным сил, но не дожить до старости, или жить долго, но старым и немощным, постепенно переживая всех, кого ты знал. Удивительное дело, что они, оба зная о разных дозах вакцины, выбрали противоположные опции. А это значило, что они — совершенно разные люди, по-разному относящиеся к жизни. И с чего он взял, что Мегги с восторгом воспримет его идею? Она молчала так глухо, что Алекс почувствовал, что должен что-то сказать. Да, только что? Что тут скажешь? Близкий человек или сразу разделяет твое стремление, или… нет. Начать ее убеждать, что старость — это мерзкая никчемная вещь?

— Послушай, Мегги… Ты пойми… мы же с тобой не завтра умрем, и даже не послезавтра. Наши дети будут взрослые, мы успеем дать им то, что могли. А дальше — это уже их жизнь. Ничего, что мы не будем в ней участвовать. Тот потенциал, который нам с тобой отпущен реализуется, а если это так, то зачем длить свое жалкое, никому особо не нужное существование, постепенно становиться больными, немощными, уродливыми, слабыми? Что длинная жизнь может тебе дать такого, что ты еще не видела и не испытала?

— Нет, ты не прав.

Ага, слава богу, заговорила. «Не прав…» — интересно, найдет ли она аргументы почему не прав. Начнет спорить? О чем тут спорить? Он решил прожить яркую, эффективную жизнь, он ее проживет. Старикашкой не будет, чтобы Мегги ему не говорила.

— Алекс, если тебе наплевать на семью, то подумай хотя бы о своей работе, ведь ты ее любишь. Как можно отказываться от карьеры?

Ага, про его карьеру заговорила, других аргументов не нашла. Эти перехлесты: «на семью тебе наплевать». А, ведь, Мегги неумна. Раньше он этого не замечал? Замечал, просто не считал ее простоватость недостатком ума, просто недостатком образования, что для женщины, матери семейства, простительно. Получалось, что ему была ни к чему действительно умная женщина, «ровня»? Как же это он так жил: бытовой уровень, семейные проблемы, дети тут, дети там… туповатый мир барбекю, подготовки к рождеству, пасхе и поездкам. Внезапно Алекс испытал острое раздражение против Мегги, приправленное изрядной долей брезгливого презрения: ладно, ему можно было бы жалеть о профессиональной карьере, жить долго, оставаясь полезным людям, а она-то тут при чем? Ей-то для что доживать до черт знает какого возраста? Тщеславное желание побыть прародительницей? Где-то он недавно вычитал: «тщеславия в человеке ровно столько, сколько ему недостает ума». Ну, правильно. Эх, Мегги! Но надо ее все-таки уговорить как-нибудь. Алекс помнил, что в тот момент он был на сто процентов уверен, что Мегги сделает так, как он решил.

— Мегги, я все равно сделаю так, как решил. Я не хочу тебе лгать, не стану тебя ни в чем убеждать. Ты — моя жена, у нас семья, я тебя люблю и люблю наших детей. Я верю, что ты поддержишь меня, но ты вольна поступать, как знаешь. Заставить тебя никто не может, но подумай над тем, что я сказал. В какой-то момент, верю, что нескоро, я умру, молодым и красивым, а ты проживешь без меня больше, чем со мной. У тебя возникнут проблемы, разные, в том числе и материальные. Не будем закрывать на это глаза. Ты привыкла к определенному уровню жизни, который ты вряд ли сможешь долго поддерживать. Вместе мы, однако, тоже еще проживем много лет: ты — старая, некрасивая, грузная женщина, у нас есть пример твоей матери, и я — молодой, стройный и полный энергии и желаний, которые вряд ли сведутся только к бабушке-супруге. Подумай об этом, прошу тебя.

Да, куда ей деваться! Как он ошибся! Сначала Мегги долго молчала. Шли дни и больше к этой больной теме они не возвращались. Настал день инъекции. Они вдвоем поехали в Вашингтон в Центр здравоохранения. Сначала медицинские обследования, тестирования, беседа со специальным психологом по результатам тестирования. Он вошел в зал вакцинаций первым. После укола он некоторое время пролежал на кровати, подключенный к мониторам. Немного кружилась голова и подташнивало. Где-то здесь должна была находиться Мегги. Алекс несколько раз с усилием поднимал голову и оглядывал зал. Мегги не было. Что там с ней? Все ли гладко прошло? После недели молчания, он задал ей вопрос в лоб: «Ну, Мегги, ты все обдумала? Я назначил для нас день вакцинации». «Ладно, я согласна» — ответила она, односложным ответом давая ему понять, что ничего больше не хочет обсуждать. Родителям они решили сказать уже о свершившемся факте. Конечно они бы их отговаривали. Люди другого поколения, они были убежденными противниками, как они говорили, этих «опасных игр» против бога и природы.

А случилось вот что: Мегги бумаги не оформляла. Алекс все сам заполнил за них двоих. Она только, где нужно, расписалась. Пройдя все процедуры, оказавшись в зале, где вспрыскивалась вакцина «вечной молодости», как тогда говорилось во всех рекламных буклетах, Мегги вдруг истерически заплакала, стала кричать, что она не хочет… не хочет… На нее удивленно смотрели, в зал вошел психолог, стал ее успокаивать. «Пустите меня, пустите меня… не хочу… не надо» — рыдала она. Это ему потом рассказали врачи-вакцинаторы, когда Алекс вышел в коридор и, нигде не найдя Мегги, начал беспокоиться и пошел ее искать. Его провели в кабинет психолога, где Мегги лежала на кушетке под седативными препаратами, бледная и безучастная к происходящему. Всю обратную дорогу они в машине молчали. Вечером Мегги объявила ему о своем решении:

«Да, я вакцинируюсь, но так, как я раньше хотела. Я буду жить долго и счастливо в окружении детей, внуков и правнуков. Без тебя, ничего, проживу как-нибудь. И не пугай меня одиночеством, я никогда не буду одна. Слышишь, никогда! Хватит мне плясать под твою дудку.»

Это последнее про «дудку» Алекса неприятно резануло. Всю жизнь ему казалось, что он ни в чем не ущемлял интересов жены. В глазах Мегги читалась злое упрямство, которое он уже и не брался сломить. Расхотелось. Пусть будет так, как будет. Он потом сам отвез ее в Вашингтон, ждал пока ей все сделают. Они снова ни о чем не говорили и Алекс понял, что так теперь будет всегда. Вот бы уйти от нее! Но Алекс знал, что никуда от матери своих двоих детей не уйдет. Они будут жить бок о бок, старательно делая вид, что счастливы, он будет наблюдать, как с каждым годом жена делается старше и отчужденнее, что через пару десятков лет, если ему суждено будет до этого дожить, он окажется под одной крышей с чужой старушкой, которая почему-то продолжает считать себя его женой, не имея на это никакого права. Да, что об этом думать, изменить все равно ничего было нельзя. Что ж, все его прогнозы оправдались.


Поужинали, слава богу. Мегги устроила себе гнездо на диване перед телевизором, положила около себя большую коробку шоколадных конфет и приготовилась смотреть сериал.

— Алекс, иди, а то серию пропустишь.

— Сейчас, иду, иду…

Алекс прекрасно знал, что, погрузившись в содержание фильма, Мэгги даже и не заметит его отсутствия рядом. Она звала его «на автомате». Какие-то глубинные ментальные механизмы из прошлого заставляли ее звать мужа, но Мэгги не замечала, что Алекс на ее зов не приходил. Вот и на вопросы про лабораторию она от него не дождалась ответа, но настаивать не стала, потому что ответ ее вовсе не интересовал. Ее вопросы про его «день» тоже были на автомате, еще из тех времен, когда он радовался ее интересу и возможности поделиться своими удачами и проблемами. Как же давно это все было.

Алекс принялся думать о работе. Все-таки ему повезло, что его пригласили в программу. Престижно, да и денег на порядок больше. Программа получает немеряно большие субсидии от правительства и частные гранты, и поскольку он сейчас их главный хирург, то и плата за каждую операцию резко больше, чем его тоже довольно высокая зарплата в Хопкинсе. То-есть он, естественно, свою зарплату получает, плюс еще доплаты от программы. Собственно, операция как таковая ничем особым от рутинной операции по трансплантации печени не отличается. Просто орган не от донора, в выращенный, но техника пересадки от этого не меняется. Тут дело в ответственности: выращенный по невиданной технологии орган прямо «золотой», и на уровне материальных затрат и на уровне научной ценности. Упаси его бог напортачить! Алекса слегка раздражало, что он до сих пор не знает, кто конкретно будет реципиентом. Это ему бы следовало решать, а не Наталье. Сколько бы она не делала вид, что с ним советуется, это будет ее решением. Решит Наталья правильно, Алекс не сомневался в ее квалификации. Наталья — есть Наталья, а он — простой хирург: отрезай, зашивай!

Нет, не стоит вульгаризировать, не так все просто: он не простой хирург, и один из лучших в мире в области трансплантации внутренних органов. И все-таки то, что делали ученые, Алекса завораживало: из клеток вырастает орган! Никому не надо умирать, чтобы другой мог жить. Он бы не смог стать ученым, как эти их старцы: Риоджи, Стив и Роберт. Вот таким как они и стоило жить долго. Такие геронты нужны человечеству, это понятно. Хотя есть же еще Люк и даже мальчишка Майкл Спарк. Если бы у него был такой сын, он бы им гордился. Хотя хамство с его стороны так говорить: у него тоже прекрасные сыновья. Таким как Майкл надо стать геронтом, чтобы больше успеть. Алекс невольно улыбнулся: вот ювеналом Майклу становиться смысла не имело. Упитанный, некрасивый молодой человек, с редкими рыжеватыми волосами и козлиной тоже рыжей бородкой. Он, Алекс, даже сейчас в свои 71 год, даст ему сто очков вперед. Любая девушка его… а была ли у этого Майкла хоть одна подружка? Не факт, не факт… Алекс снова свысока улыбнулся, как будто толстый рыжий мог его видеть.


Майкл Спарк

Если бы Майкл знал, что ювенал доктор Алекс Покровский о нем думает, он бы очень удивился, причем удивился неприятно, когда бы ему стало известно, как доктор Покровский о нем думает, в каких выражениях. Услышал бы про «козлиную бородку и реденьние волосенки», прямо морду бы набил. Майкл никому и никогда не бил морды. У представителей его поколения и круга это было совершенно не принято. Кто-то и сейчас «бил морды» в барах среднего запада, но он в таких местах даже никогда не был и наверняка о подобных неврастенических практиках знал только из кино.

Майкл родился в семье провинциального врача из Вермонта, который, как в старые времена, разъезжал по больным на своем неновом форде в пригородах Берглинтона. Папа и мама Майкла до сих пор считали Калифорнию диким западом, а орегонцев и вашингтонцев — неотесанными мужланами безо всякой культуры. Когда Майкл, блестяще закончив среднюю школу, собирался подавать документы в Беркли, Стэнфорд и Калтек, папа не переставал бубнить, что жить среди этой деревенщины неприемлемо. Папа гордился своей англосаксонской принадлежностью, был снобом, членом довольно дорогого кантри-клуба, имел в гардеробе смокинг, считал себя «денди» и презирал обладателей джинсов и кроссовок. Майкл был единственным сыном, и отец возлагал на него большие надежды. «Пойми, сынок, мы, истинные янки, должны быть гибкими, пусть никто не догадывается, что ты на самом деле думаешь, не умничай, но и спуску никому не давай. Будь деловитым, немногословным, шути только с равными себе. Остальные просто не смогут оценить твои шутки. Понял меня, сынок? Тебя ждет большое будущее» — папа учил Майкла жизни, как будто предчувствовал, что они скоро расстануться навсегда.

Майкл закончил факультет Биологического инжиниринга в MIT. Учился он настолько блестяще, что его взяли в собственную аспирантуру в докторскую программу, что было невероятной редкостью. В 25 лет он был принят в программу постдока в Хопкинс. Несмотря на молодость, публикаций Майкла в научных журналах ждали, и он становился ведущим специалистом по выращиванию органов из стволовых клеток. Специалистом по получению проекции органа в формате 3Д.


Майкл сидел на диване в своей однокомнатной квартире и самодовольно улыбался, думая о трех старцах лаборатории и примкнувшему к ним ювеналу Люку, с которым он сегодня ходил на ланч: «Да, куда бы они все без него делись!» Спору нет, все эти престарелые ребята — классные специалисты, уж он-то мог об этом судить, но как «подвешивать» биологическую структуру, органоид, с разными типами клеток, четко выявляя их морфологию, механические и химические свойства — это умеет только он. Это он, Майкл Спарк, придумал, как «подвешивать» образцы во время печати в среде из микрометровых гелевых частиц. Нет, ну они все, понятное дело, имели представление, как он это делает, но… и только. Правильно, он это делает при помощи специальных гидрогелей, которые не он разработал, но именно он следит за тем, как придать им нужную структуру. А что, ему кто-нибудь помог, когда он мучился, чтобы не дать гелю с клетками опускаться на дно в процессе печати и во что бы то ни стало сохранить конфигурацию органоида в процессе застывания? Это он придумал, как, изменяя вязкость среды, регулировать разрешение печати. Да мало ли было трудностей, но сейчас они их разрешили, и вот, пожалуйста… в пятницу будут очередную печень пересаживать.

Майкл, как и остальные был почти уверен, что у них все получится. В своих раздумьях он даже не заметил, что в мыслях уже говорит не «я», а «мы». Они все-таки команда. Классная команда, он гордится, что он ее член. Почти самый молодой член, он за десять лет достиг практически такого же уровня, как они за… почти сто. Мысленно назвав преувеличенную чифру «сто», Майкл улыбнулся: его и их эффективность — это как 1:10. Он их обошел, только никто не хочет этого признавать! Сволочи.

Ну, да, он сегодня нарочно ребятам в кафе сказал, что его спутник Люк — ювенал. Пусть почувствует на себе их косые взгляды. А то сидит, понимаешь… победитель, красавчик, здоров как бык. А самому за семьдесят. Не за семьдесят, а 59 лет. Майкл был склонен преувеличивать возраст ювеналов. Он видел, как девушки ему вслед смотрели, Люк каждой улыбался, нагло так, хамовато. Видел прекрасно, что нравится девкам, привык нравится, дрянь такая. А он, Майкл, кому нравится? Насколько содержательна его собственная мужская жизнь? Не насколько. Нет у него никакой мужской жизни. Майкл с ненавистью вспомнил о Наталье. У них кое-что было с доктором Покровским. Было. У Покровского есть жена, да он плевать на нее хотел. Ювеналам закон не писан. Они почему-то думают, что им все можно. Ничего, ничего… пусть напоследок шалят и бесятся. Сколько им всем осталось? Люку, Наталье, Алексу? В этом году сдохнут или в будущем? А может в конце недели? И хорошо, туда им и дорога.

Думая о ювеналах, Майкл привычно себя распалял, канализируя свою ненависть в острую неприязнь к членам команды. Город кишел ювеналами, но близко общался он только с сотрудниками программы.

Настроение решительно портилось. Надо было куда-нибудь пойти, но куда? С кем? Вот интересно, если он позвонит Наталье, пойдет она с ним в ресторан или клуб? Нет, не пойдет. Скажет, что сегодня понедельник, неделя только началась, какой клуб… вот после пятницы… Она и после пятницы не пойдет, Майкл это знал. Он для нее «рыжий толстячок», как и для Алекса — это раз. Он для нее «ботан», погрязший в своих научных глупостях и не способный развлечь женщину — это два. Их разделяет возрастная пропасть, разный опыт, разная ментальность… — это три. У нее должна быть своя компания, а у него — своя.

Майк принялся думать о воображаемой компании Натальи, куда она его ни разу не пригласила. А его компания? Туда ему сейчас не хотелось, хотя, Майкл был в этом уверен, в «ячейке» всегда кто-нибудь крутился и он смог бы провести там время до вечера. Позвонить что ли Ребекке Гудман? Может она с ним выйдет куда-нибудь. Ребекка, честно говоря, ему совсем не нравилась. Слишком «еврейка», совершенно не своя. Майкл не считал себя антисемитом, но евреи его не привлекали. Что-то было в них всех суетное, чужое. Наталья, кстати, тоже еврейка, но это в ней Майклу совершенно не мешало. Он и сам давно забыл, откуда он вообще об этом знает. Что-то она такое рассказывала о своей старшей сестре? Нет, Наталья всем своим видом и ментальностью отрицала любую этническую принадлежность. Но Наталья для него в любом случае недоступна, думать о ней смешно и глупо, и дело тут совершенно не в разнице в возрасте. На ее холеной, холодноватой, красивой морде разве написано сколько ей на самом деле лет? Тут все проще: где он, а где Наталья! Наталья конечно дрянь, ювеналка паршивая, он ее ненавидит, но… какая женщина! Ой, да ладно. Не сидеть же дома: Ребекка — так Ребекка. Майкл набрал ее номер и сразу услышав Ребеккин интеллигентный голос, обрадовался. «Слушай, это Майкл, узнала? Ты уже решила, как сегодняшним вечером распорядиться? Может сходим куда-нибудь?»


Ребекка Хоффман

Ребекка, увидев высветившийся на дисплее номер Майка, не удивилась. Толстяк хочет ее пригласить куда-нибудь выйти. По вечерам ему скучно. Она уже разделась, надела старую домашнюю майку и собиралась ужинать с родителями. Мать внизу накрывала стол в небольшой беседке, затянутой тонкой сеткой от насекомых. Родители только недавно закончили ее строить, нанимали рабочих, обсуждали дороговизну работ и вот наконец все было готово. Мать посадили вокруг цветы, отец купил новый гриль и Ребекка понимала, что летняя беседка во дворе — это предмет родительской гордости. Чего ей больше хочется: идти с Майком в недорогой хипстерский ресторан в районе Харбора или спокойно посидеть с родителями? С родителями пожалуй ей будет комфортнее, можно рано уйти спать. С другой стороны, ужины с родителями — это какая-то ранняя старость: работа со стариками, не важно ювеналами или геронтами, бесконечные нервные клиенты с довольно похожими проблемами, замкнутый мир их лаборатории, где делалось то, чего Ребекка не понимала. Ей же всего 25 лет.

Она закончила Йельский университет, после получения диплома сразу пошла в аспирантуру и год назад получила докторскую степень по теме «Геронтологические переходы: из лаборатории в жизнь». Анализ скорости адаптации после инъекции. Родители всю свою жизнь прожившие в Балтиморе в зеленом Честволде в старом доме с большим участком, принадлежавшим еще папиным родителям. Родители до сих пор каждую субботу ходили в синагогу, но ее не заставляли. На йом кипур она их сопровождала, не хотела расстраивать. Как же они не хотели отпускать ее в Нью-Хемпшир. Йель звучало прекрасно для всей семьи и для знакомых, но как можно отпускать девочку одну в такую даль! Ребекка и в Хопкинс подавала, но туда ее почему-то не приняли.

В общежитии она сначала чувствовала себя одиноко, была со всеми вежлива, но подружиться не получалось. Бесконечные ночные вечеринки ее утомляли, дамоклов меч пьяных изнасилований пугал и она, как правило, от походов в гости в другие корпуса к мальчикам отказывалась. За это прослыла тихоней, зубрилой и пай-девочкой. «Ты же такая симпатичная, будешь нас слушаться — далеко пойдешь» — уверяли ее знакомые девочки. Но Ребекка вовсе не собиралась «идти далеко». Она понимала, что найдет хорошую работу, выйдет замуж и будет радовать родителей. А пока ей следовало учиться. Остальное подождет. Но долгими вечерами она просто не могла не думать про «остальное».

Первого мужчину она встретила, уже заканчивая аспирантуру. Тоже еврей, тоже психолог, тоже специалист по возрастной ориентации. Они своей работой очень увлекались. Настоящие исследования психологии натуралов, геронтов и ювеналов еще только начинались. Ее Ноа защитился на несколько месяцев раньше, продолжал преподавать, сидел на ее защите, на которую приехали родители, которых она со своим бойфрендом познакомила. К огромному счастью родителей Ребекка нашла работу в Хопкинсе и была почти уверена, что они с Ноа поженятся и будет жить в Балтиморе рядом с ее семьей. Но вышло не так. Ноа предложили работу в Париже, он когда-то заканчивал «французскую» школу в Чикаго и его французский язык был беглым и правильным. Ребекка даже не знала, что он подавал на замещение вакантной должности в институте Пастера. Это была примерно такая же позиция как и у нее самой в Хопкинсе в лаборатории доктора Уолтера. Ноа радовался, с энтузиазмом собираясь в Париж. Их последнюю прощальную встречу перед его отъездом Ребекка вспоминать не любила. «Мне с тобой было очень хорошо. Ты замечательная женщина, но мне всего 27 лет, мне рано жениться, я не готов нигде осесть. Позиция в Париже — это мой шанс, я не могу его упустить. Давай попробуем жить в разных странах. Если через несколько лет мы увидим, что нужны друг другу, тогда мы все решим. А сейчас… прости». Ребекка не плакала, она улыбалась, уверяя Ноа, что он все делает правильно, что она тоже на его месте так же сделала бы, нет, нет… она не обижается, все хорошо. Он прав… им надо пожить вдали друг от друга, а потом… видно будет. Интересно, поехала бы она с ним в Париж, отказалась бы от выгодного предложения работать в лаборатории Уолтера в Хопкинсе? Наверное да, согласилась бы. Семья важнее. Ноа ничего такого ей не предложил и Ребекка четко поняла, что у него другие планы во всех отношениях, а она приятный, но пройденный этап.

Ребекка ехала домой к родителям с тяжелым сердцем, но уже начав работать в психологической клинике при Центре… в Вашингтоне, совмещая приемы клиентов с работой в лаборатории доктора Уолтера, начала думать, что правильно, что она не связала свою жизнь с Ноа. Для ее теплой любвеобильной семьи он был слишком эгоистичным и жестким, ориентированным на карьеру, ради которой он был готов на многое, если не на все. Да и любил ли он ее? Наверное да. Просто любовь к женщине вовсе не означала для Ноа семью и детей.

Ребекка уже давно не была робкой, послушной девочкой, она знала себе цену. Молодая профессионалка с докторской степенью из одного из самых престижных университетов мира. Неплохо зарабатывающая, уважаемая на работе, при этом красивая, хорошо одетая, уверенная в себе. Когда-то Ребекка недолюбливала свою фигуру, считала себя слишком толстой. Да, она не походила на современную модель с длинными ногами. Какое там! Ребекка была пухленькой сдобной девушкой, с большой грудью, аппетитно торчащей попой, довольно тонкой талией и круглым лицом, которое украшали большие карие глаза. Она знала, что нравится мужчинам, особенно не очень молодым. Когда она только что пришла работать в лабораторию, на нее положил глаз Люк Дорсье. Как жаль, что Ребекка психолог и видя ювенала, понимает о нем больше, чем другие, чем даже он сам. Люк, такой талантливый, блестящий, веселый, игривый, полный жизни, был в постоянной депрессии, пресыщенный, цеплялся за свою искусственную молодость, не мог допустить мыслей о смерти и боялся конца. Могло ли ей с таким мужчиной быть хорошо? Могло ли ему быть с ней, 25-ей, хорошо? Наверное, могло бы, но только очень временно. «Временно» Люк находил нормальным, а она подсознательно хотела якоря, и нее впереди была вся жизнь, вот только какая: длинная? Короткая? Это надо было решать.

Ребекка часто помогала людям решить этот главный вопрос современности, а ей кто поможет? Ее родители были убежденными натуралами. Обоим чуть за пятьдесят, и них впереди еще долгие годы. У нее даже еще были живы бабушки и дедушки. За восемьдесят, тоже конечно натуралы. Родители свой шанс упустили, для инъекций теперь ввели возрастной ценз. Люди их поколения не делали это рутинно. Процедура стоила больших денег, верующие евреи не видели смысла нарушать волю бога в отношении их жизни. Серьезная психологическая поддержка приняла свои современные формы относительно недавно. Бабушки с дедушками, такие родные, с юмором, постоянной готовностью ее слушать, хвалить, интересоваться ее успехами, скоро умрут. Такова жизнь, с этим Ребекка ничего не могла поделать. Но ей самой надо было что-то решать. Еще не поздно. В их лаборатории молодым натуралом был только Майкл. Он-то делать ничего не будет. Он натурал и останется им.

Сейчас он звонил и приглашал ее в ресторан. Умный парень, эрудированный, очень способный, целеустремленный, увлеченный работой, в чем-то такой же как и она. Конечно Ребекка не рассматривала Майкла как своего потенциального молодого человека, в бойфренды он совершенно не годился. Ребекке даже лень было объяснять себе почему. Не годился — и все. Майкл был коллега, товарищ, даже больше, чем товарищ, приятель, но несмотря на все это, идти с ним в ресторан Ребекке не хотелось. Она наизусть знала все его разговоры. Майкл умел разговаривать только на одну тему, особенно с ней: инъекции безнравственны! Безнравственны, потому что… «Натуралы всех стран, соединяйтесь!» Хватит попустительствовать мерзости, пора организовываться и подниматься на борьбу с противоестественными и отвратительными тенденциями в обществе, их нельзя считать нормой, они мешают развитию цивилизации. Майкл всегда начинал свои разговоры спокойно, был так рассудителен и красноречив, что Ребекка даже находила его логику забавной, но потом Майкл так распалялся, взвинчивался, входил в такой раж, в такое бешенство, что Ребекке становилось не по себе. Пойти послушать его еще раз, может он что-нибудь новое скажет, что поможет ей принять собственное решение? Ребекка решила рискнуть.

— Мам, я не буду ужинать. Майкл Спарк звонил, помнишь его, он меня в ресторан приглашает.

— Какой ресторан, Реба?

Ну, мама в своем репертуаре. Во-первых называет ее детским именем Реба, хотя знает, что ей это давно не слишком нравится, и интересуется названием ресторана, как будто это может иметь какое-то значение.

— Не знаю, мама. Он не сказал. Какая разница?

— Жалко, детка. А во сколько ты придешь?

— Не знаю, мама. Я могу позвонить, если будет еще не слишком поздно.

— Реба, ты же знаешь, что я никогда не ложусь спать пока ты не вернешься.

Вот зачем она ей это говорит? Создать в ней комплекс вины за свою бессонную ночь? Она же все равно пойдет. Такие штучки Ребекку давно не останавливали. Ей уже в который раз пришло в голову, что напрасно она живет с родителями. Все очень мило, мама с папой ее любят и она их тоже, но что-то в этом по нынешнем временам не то. Разумеется она всем кажется белой вороной. При чем тут «все»? Ей на всех наплевать или не наплевать? Ребекка почувствовала привычное раздвоение, как будто внутри ее головы сидело два человека и один спорил с другим. Одна Ребекка, добрая, домашняя, привязанная к родителям, уже сонная и расслабленная, не хотела выходить на улицу, садиться в машину и ехать в ресторан. Но другая Ребекка, независимая, совершенно взрослая, внутренне неудовлетворенная своей слишком тихой и благополучной жизнью, недобро усмехаясь, возражала: «Не будь коровой! Кто в 25 лет надевает пижамку с цветочками и ложится в 10 часов вечера в постель, поцеловав на прощанье маму и папу? Тебя позвали провести время — иди! Нет у тебя резона, чтобы сидеть дома». «Завтра рано вставать, работа…» — робко защищалась «домашняя» Ребекка. «Ничего, встанешь! Работа — это только работа. Нечего работой прикрываться. От того, что ты такая тихая еврейская девочка, от тебя Ноа уехал… так тебе и надо!» — напирала Ребекка «взрослая». «При чем тут Ноа. Майк — не Ноа» — пищала «домашняя». «Иди, дура, и то так и состаришься около родителей».

Это Ребекка уже додумывала в машине. Полчаса назад ей ужасно хотелось спать, но сейчас сон совершенно прошел. Припарковав машину в подземном гараже, Ребекка поднялась на пятый этаж высокого здания гостиницы и, очутившись в уютном зале ресторана морской кухни «Вотер Тейбл», практически сразу увидела Майкла. Среднего роста молодой человек, плотный, коренастый, с слегка одутловатым бледным лицом, модная бородка. Круглые очки в роговой оправе делали это лицо довольно интеллектуальным. Хотя, что значит «делали»? Майкл разумеется и был интеллектуалом. Как жаль, что он всегда играет роль борца за идею. Если бы не это, с ним можно было бы хорошо проводить время. Впрочем после Ноа «проводить время» приобрело для Ребекки более широкое значение, чем простой треп в ресторане, а Майкл был не в ее вкусе. Любопытно, что он и сам ни разу в жизни не посмотрел на Ребекку как на женщину. И хорошо… но все-таки немного обидно. Они заказали еду и Майкл немедленно взял инициативу в свои руки:

— Вон сзади тебя, через два столика… компания ювеналов… нет, постой… один парень — натурал, а сидит со старой теткой. Смотреть противно… не оборачивайся! Сколько же старуха ему платит?

Ну вот, начинается. Так она и знала: Майкл просто ни о чем другом не может говоришь. Не надо было приходить. Все эти жаркие споры двух Ребекк друг с другом и яйца выеденного не стоили. Ребекка пошла на встречу с Майклом в надежде, что его разговоры помогут ей в принятии решения: делать ли инъекцию, и если делать — то какую? Что он на нее смотрит? Надо что-то отвечать?

— Ну, Майкл, подожди. Во-первых никогда нельзя быть уверенным… кто ювенал, кто натурал — этого зачастую не поймешь…

— Ты это серьезно? Ты не можешь понять, кто есть кто? Ты не можешь? Неправда, уж ты-то можешь. В ювеналах есть противная спесь, такая, знаешь пресыщенная спесь на морде: вот, дескать, я какой… любуйтесь, насекомые. Они нас всех считают идиотами, а себя джентльменами духа, интеллектуальной элитой. Нам до них расти и расти… но мы все равно не дорастем. Противно. Секта очаровашек, орден красавчиков. Глаза бы не смотрели.

— Ну ладно… предположим, что мы разбираемся, но тот парень, о котором ты говоришь, он может не знать… Женщина-то, небось, красавица.

Теперь Майкл сидел вполоборота и открыто рассматривал компанию через два столика в другом ряду. Черт, он вести себя не умеет. Лицо его покраснело, глаза наливались злобой, он говорил громче, чем было в таких местах принято. Если бы его рассуждения были только теоретическими, она бы может и не имела ничего против, но он переносил свою ненависть на конкретных людей… Надо что-то сделать, ведь она профессионал. Майкл не любит свой облик, считает себя некрасивым, вот и комплексы… Да, он и вправду так себе. Им принесли еду и Майк начал жадно есть, на время отвлекшись от компании ювенаков. Вечер еще только начинался.


Вторник


Стив

Стив проснулся с ощущением внутреннего беспокойства. Он совсем уж было собрался ехать на работу, но зазвонил телефон и на дисплее высветился номер его старшего сына Джошуа. Что, господи, ему надо в такую рань, в половине восьмого утра? Что-то случилось? Скорее всего, иначе Джошуа не позвонил бы. Он вообще редко звонил, как же как и младший сын Ник.

— Привет, Джош. Что случилось?

— А что, чтобы позвонить отцу, надо чтобы что-то случилось?

— Я просто подумал, что сейчас не самое лучшее время для звонка.

— А когда тебе звонить? Ты вечно на работе или трубку берет твоя молодка.

— Перестань говорить об Алисии в таком тоне.

— Тебе тон мой не нравится? И звонок мой не к месту?

— Хватит, Джош. Просто скажи, что тебе надо?

— Мне-то ничего не надо, это, скорее, тебе надо.

— Что ты тянешь кота за хвост. Что за привычка! Что ты от меня хочешь? Я на работу опаздываю. Если разговор длинный, то давай его отложим на вечер.

Стив чувствовал, что начинает заводиться. Его старшему сыну Джошуа было 69 лет, он был уже на пенсии, оставив пост менеджера среднего звена в фирме по производству пылесосов три года назад. Убежденный натурал, видный член церковной общины, отец троих детей, дед шестерых внуков, Джош давным-давно дистанцировался и от отца и от младшего брата, которые с его точки зрения жили не так, как подобает доброму христианину. И в кого он у него такой правильный уродился? Скучный, унылый, пресный в разговоре, невероятно привязанный к своей рутине, зануда… и это его сын Джошуа. Стив всегда пытался найти в сыне какие-нибудь приятные черты: стабильный, твердый в убеждениях, хороший семьянин и… как бы Стиву ни хотелось считать Джошуа профессионалом, не получалось. Как он когда-то настаивал, чтобы сын пошел учиться на биолога или врача. Не пошел. Стиву казалось, что назло ему, но с годами он понял, что дело совершенно не в этом: Джошуа просто не имел достаточно способностей и целеустремленности, чтобы делать научную карьеру. Какой-то дурацкий диплом МВА… что-то про управление бизнесом. И вот его сын производит пылесосы. Или он их даже не производил, а продавал? Стив вздохнул.

— Ну ты вытелишь наконец в чем проблема? — получилось гораздо грубее, чем Стиву хотелось бы.

— Я просто звоню тебе напомнить, что в пятницу годовщина маминой смерти. Уверен, что ты забыл… забыл и про маму и про меня и про Ника. У тебя теперь другая жизнь, а мы остались в неинтересном прошлом. Мамы уже почти сорок лет нет, а ты все живешь и здравствуешь… У тебя все, видать, впереди, не то, что у нас простых людей… Бедная мама…

Стив завелся с пол-оборота. Опять эта старая песня. Не может он ему, дрянь такая, простить того, что он стал геронтом. Мать умерла относительно молодой, а он живет и живет. Получается, что он эгоист, а мама… «бедная». Как же это несправедливо.

— Это почему это твоя мама «бедная»? Я ее любил, у нее был полный дом, двое детей. Я ей предлагал стать такой же как я, но она отказалась, в этом нет моей вины. Нет моей вины и в том, что она умерла. Что ты хочешь от меня? Хочешь с утра пораньше обсудить мою с матерью жизнь и наши решения? Ты этого хочешь?

— Ты потом быстро женился… а мы с Ником…

— Я не собираюсь обсуждать с тобой подробности своей личной жизни. Это не твое дело. Ты понял?

— Понял, понял. Я в пятницу поеду с семьей на кладбище, зайдем в церковь, можешь к нам присоединиться.

Стив молчал. Мэри умерла почти сорок лет назад. Он редко о ней вспоминал, но вспоминал всегда хорошо. И однако ходить всей компанией с детьми и внуками на кладбище — Стив считал это дурацким спектаклем, в котором он, не силах отказать Джошуа, иногда участвовал, но в эту пятницу об этом и речи не могло быть. Операция закончится только к вечеру. До кладбища ли ему будет? Эту пятницу они ждали много месяцев. Он — руководитель проекта и вдруг уйдет от своей команды в самый решающий момент! Нет уж…

— Джош, я в эту пятницу не могу.

— Что? Это годовщина маминой смерти. Я уверен, ты забыл. Скажи правду, забыл, забыл? Я знаю, что забыл. Но у тебя же есть я, и я тебе напоминаю. Что может помешать приличному человеку не прийти на могилу своей жены в день ее кончины? Хотя для таких так ты, у которых нет ничего святого, это ерунда. Всегда есть более важные дела. Но хоть имей мужество сказать, что ты вообще забыл…

— Забыл, забыл… ты доволен? Спасибо, что напомнил. Давай туда с тобой в субботу поедем. В пятницу это исключено.

— Это почему?

— Потому что я не могу, у меня на работе важный день. Я директор важнейшего медико-биологического проекта, если ты не забыл…

— В том-то и дело, что для тебя мы всегда были не самым в жизни важным.

— Да, это так. Дальше что? Ты Нику звонил? Езжайте в пятницу, в субботу я один туда съезжу.

— Да никуда ты не поедешь. Ты со своей молодой женой найдешь, как получше время провести. Нику я звонил, он, как и ты, забыл. Он в Доминикане на доске катается. Что ему мамина годовщина. Ладно, черт с вами.

Джошуа картинно повесил трубку, в полной уверенности, что смог испортить отцу настроение. Интересно, он ему позвонил, зная, что отец никуда не пойдет и найдя очередной повод подпитать свое постоянное против него раздражение, или все-таки надеялся, что Стив постоит в толпе молодых родственников у скромного памятника, потом посидит в церкви и может даже придет к ним вечером? Скорее первое. Неприязнь к отцу делала жизнь Джошуа менее скучной. Вражда с братом Ником его развлекала.

Стив вечером все-таки вызвал авторемонтников и теперь машина снова стала рутинным предметом, который вез его на работу. Джошуа добился своего: настроение было совершенно испорчено. Все двадцать минут до работы Стив пролистывал в голове весь первый этап своей жизни, хотя собирался сосредоточиться на работе. И все из-за Джошуа.


Стив родился в семье довольно успешного лондонского адвоката. Их семья имела большой дом в часе езды от центра в Оксшотте. В каком же красивом особняке, окруженном тенистым садом, они тогда жили. У них была конюшня, бассейн, теннисный корт. Стены дома были сложены из, потемневших от времени, красных кирпичей, по которым поднимался густой плющ. Поблизости располагались парки с дорожками для верховой езды и огромное поле для гольфа. В семь лет его отдали в дорогую частную школу, где он жил до 13 лет. Стив помнил, что он не очень расстроился из-за разлуки с родителями, потому что уже лет с трех понимал, что как надо: и папа его и дед учились в этой школе. К дисциплине он приспособился быстро, но уже взрослым понял, что, чтобы в современной Америке не говорили о свободе ребенка и прочих либеральных ценностях, отрицающих принуждение, в той привилегированной школе-пансионе его научили главному — умению работать не покладая рук, не жалея себя, не пытаясь превратить учебу в игру. Потом была еще одна дорогая школа, откуда для таких как он открывалась прямая дорога в Оксфорд. Папа настаивал на юридическом факультете, но тут Стив воспротивился, выбрав биохимию, генетику и молекулярную биотехнологию. Его диссертация на степень магистра была по клеточной регуляции, тогда же и начались первые опыты по молекулярному клонированию.

Женился он на дочери соседей довольно рано, и у них сразу родился Джошуа, а спустя пять лет Ник. В Америку они переехали в начале пятидесятых и докторскую степень Стив защитил в Гарварде. Он погрузился в работу, и перемены в жизни его почти не коснулись. Бостон показался ему хуже Лондона, но тенистый кампус, оборудование лабораторий, профессора из Европы — все было почти такое же, как дома. А вот жена очень тяжело пережила переезд. В Америке ей не нравилось, все раздражало, особенно американский английский в школе, полный отказ жен коллег от шляп, отсутствие светских ритуалов: ни чая с соседками, ни воскресных скачек, ни благотворительных базаров, ни крикета. «Стив, как тут все вульгарно! У людей упрощенные манеры, пошлые шутки… поведение детей непристойно… Стив, давай вернемся домой. Зачем мы сюда приехали? Какими здесь вырастут наши мальчики? Подумай о них». Бедная Мэри. Это жены профессуры Гарварда были вульгарными!? Она сидела в интеллектуальной резервации, не имея ни малейшего представления о том, как живут обычные люди в часе езды от Бостона. Да Мэри собственно и в Лондоне так жила, вернее в Оксшоппе. В Лондон они ездили только в Ковент Гарден на премьеры. Каждый вечер Мэри жаловалась ему на жизнь, но ее мелкие горести казались Стиву несущественными по сравнению с его работой. Он стал заниматься исследованиями рибосомы, работая в группе Ричарда Робертсона. С начала 60-ых биохимические и мутационные процессы рибосомы были примерно ясны, что позволило описать ее функциональные и структурные особенности.

По вечерам, когда у него все получилось в лаборатории и выходила его очередная статья, ему бы так хотелось поделиться с Мэри своими успехами, но он этого никогда не делал. Не рассказывать же ей о «рибонуклеопротеидной частице микросомальной фракции» и ее роли в биосинтезе белка. Со временем Мэри перестала жаловаться на американскую жизнь. Стиву хотелось думать, что она привыкла, но он допускал вероятность, что жена просто смирилась. Мысль, что своим переездом, зацикленностью на науке и карьере он сделал жену несчастливой, иногда посещала его, но Стив всегда себя оправдывал: жена не работала, когда-то в церкви она обещала быть ему, своему мужу, опорой в горе и в радости, что ее роль — хранить очаг, и неважно, где этот очаг находится.

Стив ехал в машине и даже не отдавал себе отчета в том, что мысленно продолжал мысленный спор с Джошуа. Парень ходил в школу, рядом рос его младший брат. Им-то и в голову не приходило на что-то жаловаться. Да и Америку с Англией они не сравнивали, чувствовали себя стопроцентными американцами. Родители возили их пару раз в Лондон к бабушкам и дедушкам, ребятам там понравилось, но с таким же успехом они могли бы посетить Канаду или Австралию: чужие страны и странный английский. Мог ли он тогда знать, что оказывается Мэри каким-то образом настроила сыновей против него. Что она им говорила? Папа вечно на работе и не занимается вами? Для папы главное в жизни — работа? Папа занимается биотехнологиями… его исследования направлены против божьего промысла? Стив тогда не замечал ничего такого, но теперь понимал, что скорее всего Мэри не могла сдержать свою неудовлетворенность жизнью, не знала толком, чем занять свое существование и приглашала детей в союзники. Насколько ей это удалось Стив понял только гораздо позже, когда перед их семьей встал вопрос вакцинации.

О том, что разработана вакцина, влияющая на процесс старения, Стив узнал не из газет. Он был на симпозиуме, посвященном проблемам старения в Стэнфорде, где обсуждались новая технология модификации нуклеотидов, несущих ген теломеразной обратной транскриптазы. В Стэнфорде разработали первые образцы вакцины, после введения которой нуклеотиды вели себя как молодые, активно делились. До обнадеживающих результатов было, правда, еще относительно далеко: удлиненные концы теломер снова начинали укорачиваться с каждым новым делением. Решение было найдено лет через пять, вакцина существовала, но инъекции тогда не были конечно рутинны. Их делали ученым-добровольцам. Желающие рисковать находились.

Стив принял решение практически сразу. Не то, чтобы он боялся смерти, как таковой. Он хотел жить долго, дольше, чем другие для того, чтобы смерть не прервала его исследований. Жить, открывая все новые и новые возможности биотехнологий, было жгуче интересно. Исследования его захватывали и он не мог, не хотел позволить какого-нибудь инфаркту их прервать. Как бы не так! Почему-то он был заранее уверен, что Мэри примет его решение, даже обрадуется невиданной возможности жить до глубокой старости в относительном здоровье.

Он просчитался. Как она бушевала, как кричала, называла его предателем, преступником, вероотступником. «Нет, нет… за кого ты меня принимаешь? На все воля божья, никто, слышишь, никто не может ее изменить! Я отказываюсь. Я проживу, сколько мне отпущено, а потом, когда бог призовет меня, я достойно уйду туда, где успокоюсь навечно». Стив даже и не знал, что жена до такой степени религиозна. Их обоих вырастили в католической традиции, он помнил их красивую свадьбу, когда он ждал ее у алтаря и она шла по проходу под руку со своим отцом в воздушном белом платье. Ну, и что с того? В чем она видит грех? Нет тут никакого греха. Попытки образумить ее, уговорить послушаться здравого смысла ни к чему не привели. Стив разозлился. Если бы она ему говорила, что боится, не хочет рисковать… он бы понял, но все эти завывания про бога — это уж было слишком. Он ей тогда сказал: «Ладно, поступай как хочешь. Я буду жить, а ты умрешь. Поделать я ничего с этим не могу. Я вакцинируюсь. Это решено. Не будем больше этого обсуждать».

Умерла она гораздо раньше, чем вероятно собиралась. Ее рак яичников был довольно быстротечен. Когда она рассказала ему о симптомах, было уже поздно. Стив корил себя за то, что был к Мэри невнимателен, что она ему не зря долго ничего не говорила, он давно отучил ее жаловаться, слишком был зациклен на другом. Куда он только не кидался, что только не делал, каких не привлекал специалистов. Мысль, что Мэри уходит, полная сил, надежд на будущих внуков, любви к детям, была нестерпима. Стив сидел у ее кровати, держал ее за руку и в те минуты ему казалось, что она умирает от уныния, потому что он сделал инъекцию, и она ему таким образом мстит. Глупые мысли. Можно ли умирать «назло»? Он сделал все возможное, чтобы облегчить ей последние дни. Умерла Мэри во сне и Стив испытал облегчение, которые объяснял тем, что жена перестала мучится, но это была не вся правда. Он не мог смотреть в ее укоризненные глаза, а теперь это стало не нужно. «Не заставляй детей вакцинироваться. Не смей этого делать!» — повторяла Мэри, когда боль отпускала ее. Стив обещал, хотя знал, что дети сами примут свое решение, и оно не будет зависеть от него.

Через несколько лет после смерти жены, инъекции уже стали доступны, особенно для людей зажиточных. Впрочем у Стива в семье со смерти Мэри это было очень чувствительной темой и осуждать ее было трудно. Джошуа и Ник жили обычной жизнью молодых людей своего круга, к отцу относились неплохо, но настоящей близости у Стива с сыновьями не было, особенно с Джошуа. От инъекции он, по примеру матери, категорически отказался. Стив даже не настаивал, уверенный, что уговоры бесполезны. Ник предпочел стать ювеналом. Стив попытался с ним поговорить о быстротечности жизни, но Ник сказал, что «его уже профессионально обрабатывали, он все понимает и… чтобы папа не вмешивался». Профессию он избрал особую, такую, чтобы можно было работать дистанционно, у компьютера, из любой точки мира, причем ровно столько, сколько ты сам сочтешь нужным. «Вкалывать» как отец Ник был несогласен. Похоже его пример не пошел сыновьям на пользу.

Когда Стив женился во второй раз, сыновья уже очень мало интересовались его жизнью. С Элен он познакомился в отпуске, на Гавайях. Она отдыхала там с бойфрендом, с которым Стив играл на пляже в волейбол. Черноволосая стройная девушка сразу ему понравилась своим легким остроумием и умением себя вести. Оказалось, что она преподаватель истории искусств в Нью-Йоркском университете. Он бы дал ей лет 27–28: спокойная, уверенная в себе молодая женщина, гордая свой внешностью, независимостью, профессионализмом, привыкшая к вниманию мужчин, но вовсе не мечтающая непременно выйти замуж, родить детей и поселиться в престижном пригороде большого города. «Молодец, — думал Стив, такая молодая, а уже доктор искусствоведения, снимает в Нью-Йорке квартиру, что совсем недешево. С бойфрендом ездит отдыхать, но съезжаться не спешит. Молодец». Стив тогда еще не очень понимал разницу между натуралами и ювеналами. Сейчас он разбирался в этом гораздо лучше, но все равно во многих случаях тонкого этого различия не улавливал. Когда они остались одни и Стив признался, что да, мол, он в хорошей форме, но у него совершенно взрослые дети и он геронт, Элен спокойно сказала, что они ровесники, но она ювеналка. Бойфренд об этом не знает и она не знает, кто он. Ни ей ни ему не приходило в голову интересоваться, потому что они не планируют совместной жизни, просто вместе проводят отпуск, она всегда так делает, ни к чему не обязывающие отношения с мужчинами ей нравятся, она хотела бы остаться свободной.

Свой первый серьезный разговор с Элен Стив до сих пор помнил. А как иначе? В этом разговоре он сразу почувствовал резкую разницу в их с Элен взглядах на жизнь. Надо же они ровесники, но она человек «новой волны», потому и стала ювеналкой: как можно больше успеть взять от жизни, получить максимум удовольствий, не тратя времени на семью, детей и скучные обязательства. А он, Стив, не такой: странным образом он оставался мальчиком из богатой консервативной католической семьи. Порхать от одной женщины к другой Стив просто не умел, семья, в его понимании, была тылом каждого мужчины, наполняла жизнь смыслом. Джошуа и Ник не выросли такими, какими он хотел бы их видеть, но он благодарил судьбу, что они у него были. Сыновья крепко стояли на ногах и Стиву не было за них стыдно.

Элен переехала из Нью-Йорка в Балтимор, согласившись на это неожиданно легко. Впрочем понятно почему: раз ей захотелось жить рядом со Стивом, это желание стало императивным, а карьера враз отошла на второй план. Ее взяли на полставки в Хопкинсе, что ее совершенно устраивало. Стив решил предложить Элен стать его женой, но был почти уверен, что она не захочет. Но она захотела. Все-таки он ничего в ювеналах не понимал: «конечно, Стив, давай поженимся. Для меня это совсем неважно, но раз ты так хочешь… не проблема. Твои сыновья? Волнуюсь ли я, как они меня примут? Нет, не волнуюсь. Не обижайся, но это твои проблемы. Я не собираюсь ничего делать, чтобы им понравиться. Я такая, какая есть. Сейчас я хочу быть с тобой и буду…» Вот что Элен ему тогда сказала. Никакой свадьбы не было. Они посидели в ресторане, пригласив туда сыновей. Джошуа был с Элен вежлив, но быстро ушел, а Ник вполне ожидаемо нашел с Элен много общего. Внешне они выглядели ровесниками. Стив ясно видел, что Ник одобряет его выбор и что Элен нравится ему как женщина. «Они были бы хорошей парой» — думал Стив и эти мысли были ему противны. Элен вскоре сама затеяла с мужем этот неприятный для него разговор. Все-таки она была исключительно тонкой женщиной:


— Стив, послушай, я знаю, о чем ты думаешь насчет меня и Ника. Да, если бы я захотела, я была бы с ним.

— Не выдумывай. Ник ни за что бы этого не сделал. С женой своего отца… не выдумывай…

— Ой, перестать. У ювеналов не то, чтобы нет морали, она есть, но более расслабленная, что-ли… Мы не привыкли отказывать себе в удовольствиях. Удовольствие — это святое. Ник — хороший парень, он бы совершенно не хотел доставлять тебе неприятности, и поэтому ему бы и в голову не пришло меня у тебя отобрать, но придавать преувеличенное значение сексу он бы не стал. Для него — это пустяк.

— А для тебя?

— И для меня.

— Тогда в чем же дело? Ник же тебе нравится. Или вы уже за моей спиной…

— Подожди, Стив, ты не дал мне договорить. Мне, ведь, не 20 лет, мне 54. Я давно научилась взвешивать «за» и «против». В интрижке с Ником есть одно единственное «за»: его молодое тело и горячность, «против» гораздо больше и они серьезнее.

Стив в замешательстве слушал рассуждения жены о любовных треугольниках вообще и о связи с его сыном в частности. «Как она может так рассудочно об этом думать? Как у нее язык поворачивается?» — подумал он, но вслух только и смог спросить:

— Какие же ты видишь «против»?

— На какое-то короткое время я могла бы Ником увлечься и есть вероятность, что ты о наших отношениях догадался бы. Зачем мне заставлять тебя страдать?

— Тебе меня было вы жалко… ну, если бы я страдал?

— Да, конечно, но страдая, ты бы выяснял со мной отношения, устраивал бы сцены и заставлял бы страдать меня. Чтобы этого избежать, мне бы пришлось свою привязанность к Нику скрывать. Это хлопотно. Мое поведение было бы натужным, ненатуральным, я бы совершала усилия, которые мешали бы мне жить. Стоят ли несколько трахов с кем бы то ни было моих усилий? Ответ — нет, не стоят.

— Слушай, Элен, можем ли мы контролировать свою страсть?

— Можем, разумеется. Тем более, что я бы не назвала свои чувства к Нику страстью. Не надо преувеличивать.

— Нет, я тебе не верю.

— Как хочешь. Я не буду с твоим Ником. И не буду, кстати, больше с тобой об этом говорить. А дальше, делай, что пожелаешь.

— Что я должен делать?

— Вот именно, хороший вопрос. Живи, занимайся наукой. О Нике не думай.

— Как я могу о нем не думать? Он мой сын.

— Ты понял, что я имела в виду. Не думай о Нике как о моем любовнике. Он просто твой сын, а мне почти никто, так… приятель.

— Может мне с ним поговорить?

— Это твое дело. Только непонятно, о чем ты с ним собираешься говорить? Не глупи. Вряд ли стоит портить с ним отношения по-поводу того, чего нет и не будет.

— Откуда я знаю, что не будет?


Элен замолчала, считая разговор законченным, и больше Стив не добился от нее ни слова. Иногда у него создавалось впечатление, что, если бы он пожелал с ней расстаться, Элен бы его запросто отпустила. Способны ли ювеналы страдать? Этого Стив не знал, но делать ничего не стал, постепенно убеждаясь, что Элен была права. Жизнь продолжалась безо всяких моральных потерь. Ник куда-то уезжал, возвращался, приходил к ним с сувенирами, иногда с новой девушкой. Элен он по-прежнему оказывал знаки внимания, но Стиву уже не казалось, что он как-то не так на нее смотрит.

Конечно Элен с Мэри он не сравнивал. Мэри была хозяйкой его дома, матерью его сыновьям, женщиной из прошлого, а Элен была только его любимой женщиной, красоте которой он удивлялся каждый день и каждую ночь, его подругой, которая понимала его как никто, его наградой, полученной в зрелые годы за тяжкий труд и определенный аскетизм, свойственный всем настоящим ученым, одержимым своими идеями.

Элен умерла скоропостижно как и большинство ювеналов. В 58 лет, средний возраст их ухода из жизни. Они прожили вместе всего 6 лет. Конечно оба всегда знали, что им никогда не придется стариться вместе, что Стив ее переживет на целую человеческую жизнь. Но даже зная об этом наверняка, они не думали о том, что их обоих ждет. Все случилось у Стива на глазах. Они посидели внизу у камина, на дворе стоял довольно промозглый конец ноября. Потом поднялись в спальню, хотя было еще относительно рано, но Элен собиралась посмотреть в постели новости. Стив видел, как она присела на край кровати и стала снимать через голову свитер. Новый свитер из тонкой сиреневой шерсти. Обычно он никакого внимания на ее одежду не обращал, но на этот раз они вместе пару дней назад зашли в магазин и Элен привлекла его к выбору цвета. Она подняла руки и потянула ворот свитера вверх, лицо ее на секунду скрылось из виду. И вдруг она резко повалилась назад, именно повалилась, а не легла, свитер так и остался не снятым. Если бы не этот, натянутый на глаза, кусок тонкой итальянской шерсти, Стив бы подумал, что жена с ним играет, но на игру это все-таки не было похоже, и Стив постепенно впитывал в себя страшную мысль: Элен умерла. Он зачем-то подошел и стал ее тормошить, отодвинул с лица свитер: на него смотрели, уставившиеся куда-то в сторону, серые, широко раскрытые, неживые глаза. Сердечная недостаточность, Стив был в этом практически уверен. Да и какая разница?

Он снова остался один и с этим надо было примириться. После похорон Стив окунулся в работу, но дома по вечерам ему было очень тоскливо. Теперь он прекрасно понимал, что по складу своей личности он семейный человек. Дети выросли, и его никто больше не ждал, не готовил ужин, не спорил о выборе телевизионной передачи.


Стив стоял в небольшой пробке и тут ему пришла в голову предательская мысль: сейчас он снова женат, но ждут ли его дома? Это был большой вопрос. «Да, неважно это мне — ждут не ждут… плевать» — усмехнулся он про себя. Через несколько минут он уже въезжал в подземный гараж своего корпуса. По настоящему спокойно и хорошо ему было теперь только на работе.

В лаборатории уже были Риоджи и Роберт, на их лицах была написана озабоченность: в печени одного из потенциальных реципиентов наметилась проблема с межклеточным матриксом, сложнейшей системой белков, направляющих рост и дифференциацию клеток органа. Надо было немедленно начинать массивное промывание растворами детергентов. Это была проблема Люка, ему позвонили, и он обещал немедленно приехать. Они вызвали Майкла, пусть бы проверил на особой программе функцию биопринта 3Д, насколько точно были распечатаны все белки. Они в свое время засеяли матрицу распечаткой белков, там возможны небольшие допущения, но насколько они серьезны.

Обстановка была нервозной. Могло оказаться, что эту проблематичную печень пересаживать будет нельзя. Стив принялся звонить Наталье, чтобы справиться о состоянии именно этого реципиента. Наталья ответила, но сразу сказала, что перезвонит. Ее немного запыхавшийся голос Стиву не понравился. Что там у них в специальной реанимации происходит. Стив так завороженно смотрел на мониторы, что даже не заметил, как в лаборатории появились Люк и Майкл. «Ничего особенного, — сразу заявил Люк. Все не так страшно, не стоит, ребята, волноваться». Стива привычно резануло фамильярное обращение: какие они ему, черт возьми, «ребята». Люк его раздражал. Впрочем как и все остальные. С утра все не заладилось, к тому же Стив теперь был практически уверен, что что-то там с пациентами не так. Прошло уже 30 минут, а Наталья не перезванивала. Кого прооперируют в пятницу? Это пора уже было решить.


Люк

Люк явился в лабораторию немедленно, как только они ему позвонили. Его бы воля — ни за что бы не пришел туда раньше десяти-одиннадцати, тем более, что вчерашний вечерний звонок совершенно выбил его из колеи. Впрочем сейчас он был даже рад, что на работе он смог полностью выкинуть из головы свои личные проблемы и сосредоточиться на проблемах команды. Работа его всегда отвлекала от мелких жизненных неурядиц. Ну да, команда столкнулась с нештатной ситуацией, но зачем так все преувеличивать. Да, что тут удивляться, ведь он вынужден работать со старикашками, они вечно делают из мухи слона. Межклеточный матрикс — это по сути клей, который удерживает всю конструкцию. Структуру белков «могикане» конечно понимали, в вот создать «детергент» не умели, это мог только он. Уже через час все вернулось в пределы нормы. Что бы они без него делали! Мысли о своем интеллектуальном превосходстве были для Люка типичны, он был о себе чрезвычайно высокого мнения, но сбрасывать со счетов Стива, Роберта и Риоджи он себе никогда не позволял. Мощные старики, уникальные, с мировым именем. Как бы ему иногда хотелось найти в их интеллекте червоточину, некий свойственный возрасту деграданс, но нет, никто из троих пока не давал повода в себе усомниться. В поведении, в характере, в рассуждениях старость проявлялась: суетность, мнительность, медлительность, раздражительность, особенно это все было заметно в Стиве. И однако, положа руку на сердце, нельзя было сказать, что все эти возрастные изменения накладывают отпечаток на работу. Если геронты и отличались как специалисты от ювеналов и натуралов, то в лучшую сторону. Они больше отдавались работе, их же мало что отвлекало.

Напряжение в лаборатории, прямо-таки разлитое в воздухе еще пару часов назад, рассеялось, и Люк немедленно вспомнил о вчерашнем звонке Габи. Не надо было брать трубку. С другой стороны, что ему было делать. Он знал, что это будет что-то малоприятное, но чтобы до такой степени…

У него было много женщин. В молодости он увлекался. Чем женщина была недоступнее, тем интереснее было ее завоевать, и тут существовала масса способов, хотя с каждой новой подругой следовало делать поправки, но это и было самым интересным. Люка увлекал процесс охоты, когда цель бывала достигнута, его страсть довольно быстро угасала, что его вовсе не печалило. Сначала он боялся пресытиться, но, слава богу, его опасения не подтвердились. В свои 59 лет он не знал никакой усталости.

Хотя сам себе Люк признавался, что кое-что все-таки изменилось: в его сознании наметился парадокс. С одной стороны теперь ему хотелось иметь дело с натуралками, настоящими молодыми женщинами, а вовсе не с ровесницами-ювеналками, которые внешне ничем от натуралок не отличались. Его, привыкший к рефлексии, ум давал ему ответ на вопрос «почему ему нравятся сейчас натуралки?» Потому, что он себя на действительно юных женщинах проверял и убеждался, что он по-прежнему молодой, сильный и привлекательный. Логика подсказывала ему другое: ювеналки, ухоженные, умные, состоявшиеся, уверенные в себе бабы… они должны были бы становиться его подругами, но по причинам, которые Люк и сам не мог себе объяснить, нелогичным и двойственным, он видел в ювеналках фальшь, лицемерие, определенное мошенничество, которое он себе прощал, а им — нет. И тут-то и крылся той самый парадокс, который в последнее время разъедал его душу, то самое «с другой стороны», которое все больше и больше давало себя знать в его отношениях с женщинами.

Как только Люк знакомился с натуралкой, одерживая над ней честную победу, вместо того, чтобы наслаждаться ею, он начинал скучать и томиться. Молодая девчонка, зачастую не подозревающая о том, сколько ему лет, его раздражала. Уровень ее образования и воспитания казался ему слишком низким, ум примитивным и неразвитым, девушка действовала Люку на нервы игривыми манерами и досаждала неумеренным энтузиазмом по-поводу вещей, которые не только не вызывали в нем душевного подъема, а наоборот казались пошлыми. Одна приглашала его на шоппинг, другая в дурацкую компанию, третья заводила разговор о женитьбе и детях. Неуемное желание рожать, возиться с младенцем, планирование поездки к родителям, мечты о пышной свадьбе — вот что ввергало Люка в тоску. Не для того он решил быть ювеналом, чтобы создавать семью, эту «тюрьму из ртов и ушей», как писал француз Мориак, которого Люк когда-то проходил в школе.

Габи, очаровательная 25-летняя студентка, проходила у него практику. Умная, тонкая, очень красивая девочка. Они прожили вместе два года и Люк не видел никаких причин, чтобы с ней расстаться. И вот… пожалуйста: Габи заговорила с ним о том, что хочет от него ребенка. Тоже мне… тонкая! Ну как она могла ему такое предлагать? Знала же, что он ювенал, что ему к шестидесяти, и вообще… Это самое «вообще», для него самого очевидное, для Габи было почему-то непостижимо. Ее патетические монологи его буквально бесили: «Люк, мне ничего от тебя не надо… ни денег, ни участия, я сама воспитаю этого ребенка. Я уеду и никогда о себе не напомню… Люк, ну что тебе жалко? Мне ничего от тебя не надо… Ну, Люк…». Ну, неужели она не могла понять, что да, ему было «жалко». Ребенок — это не только ответственность, которой он вовсе не хотел, это еще биологическая ловушка, в которую его вовлекали. Бессмысленный, орущий и сосущий комок, появившейся в его жизни и угрожающий его свободе. Зачем ему это нужно? Почему Габи не может от него отстать? Зачем настаивает, упрямится, гнет свою линию? Сначала Люк пытался ее урезонить, угрожал, что, если она не перестанет ему со своей материнской идеей докучать, он прекратит с ней всякие отношения. Он стал груб, орал ей, чтобы заткнулась, иначе… с него хватит.

Надо же, Габи так и не заткнулась, не смогла, дура, отказаться от идеи-фикс. И к чему это упрямство привело? Пол-года назад с Габи пришлось расстаться. Он, Люк Дорсье, слов на ветер не бросает. «Всякая соплячка будет меня доставать…» — уговаривал он себя. Люк боялся, что испытает боль, но нет, когда Габи собрала свои вещи и уехала из квартиры, он почувствовал облегчение. Наконец-то свободен, и никто не устраивает ему сцен. Первое время Габи ему звонила, потом перестала и Люк вспоминал о ней все реже и реже. Он даже дошел до того, что стал задаваться вопросом: а что он вообще нашел в этой студентке, как мог делить с ней два долгих года своей жизни. Сколько ему осталось? Самое большее лет десять, если повезет. И жить среди грязных подгузников и ночных воплей? Еще чего! Он купит себе сумасшедшую квартиру в Эмиратах, такую, какой ни у кого нет. В этой вертящейся вокруг своей оси квартире он будет один и никто ничего от него не потребует такого, что ему не хочется делать. Вчера вечером он как раз и смотрел планы квартир в доме будущего, баснословно дорогих квартир, но черт возьми… разве он не имеет права тратить деньги так, как ему заблагорассудится?

И вот этот звонок. Но он взял трубку и вся его жизнь теперь будет другой. Даже в самом дурном сне Люк не мог такого предположить. Не зря оказывается Габи тогда от него съехала, без сцен и скандалов, покорно и с достоинством. Она была беременна и поэтому считала себя победившей стороной. Он хотела от него ребенка — и получила. Ничего ему тогда не сказала. Да даже, если бы и сказала, что бы он сделал? Куда бы делся? Да как это вообще могло произойти? Люк принялся было об этом думать, но быстро прекратил. Не важно «как». Первой его реакцией была досада: «не хочу ничего об этом знать. Зачем она мне звонит? Она же обещала меня не беспокоить…», но Люк быстро себе одернул: можно ли в его возрасте быть таким наивным? Ну разумеется она ему позвонила. «Люк, я не могу от тебя этого скрывать. Я вот-вот рожу твоего ребенка и тебе следует об этом знать. Дальше это уже будет твоим решением. Повторяю, Люк, мне ничего от тебя не нужно. Пойми, Люк, я не для этого звоню. Ты мне веришь?» Нет, он ей не верил. Голос Габи звучал так неуверенно. Она казалась одинокой, испуганной, смущенной, совершенно беззащитной и жалкой:

— Подожди, Габи, а ты где?

— В больнице.

— Твои родители в курсе?

— Нет, я маме ничего пока не сказала.

Габи что-то ему о себе рассказывала, что ее воспитала мама, в детстве она жила с отчимом, где-то в Иллинойсе. Все эти подробности про чужие семьи Люку никогда не были интересны. Он хотел сначала спросить, почему было не объявить новость родителям, но потом раздумал. Какая разница «почему»? Но тут Габи сама сочла нужным это объяснить:

— Понимаешь, мама большие деньги за школу платит, а сейчас мне может придется бросить учебу. Я еще не знаю, как обойдусь. Она расстроится, рассердится на меня. Тем более, что я не замужем. Люк, ты слышишь меня? Я справлюсь. Я не из-за денег звоню. Люк…

Ага, не «из-за денег», а из-за чего еще? Люк злился на Габи и одновременно ему было ее страшно жалко. Он не хочет этого ребенка, он ему не нужен, но и бросить девчонку в такой ситуации — недопустимо. Тут уж надо быть последним мерзавцем! Он не будет с ней жить, не станет воспитывать ребенка, но помочь деньгами — это его долг. Как же он не любил «долгов», но раз они возникли, бегать от них нельзя. Сказать на работе, что у него будет ребенок или нет? «Ладно, скажу команде, но только завтра. Они обрадуются» — решил Люк. Вчера он спросил Габи, почему она попала в больницу, Габи сказала, что у нее так или иначе уже подошел срок. Ей показалось, что начались схватки, позвонила подруге, та ее отвезла в родильное отделение Синайской больницы. Но пока ничего не происходит.

— А мне ты почему сразу не позвонила?

— Я думала, что сама справлюсь. Ты же его не хотел… Габи всхлипнула.

— Дай в больнице мой телефон, я приеду, как только все начнется. Пусть они мне позвонят.

— Правда? Ты приедешь? Я боюсь.

— Не бойся. Я приеду. За кого ты меня принимаешь? Не волнуйся, все будет хорошо.

Теперь вся огромность события навалилась на Люка. Он будет отцом, ему надо ехать в больницу к Габи и присутствовать на родах. Надо что-то серьезно решать с деньгами, и по всей видимости никакой «сумасшедшей» квартиры в Эмиратах купить теперь не получится. Он не должен этого делать. Спал Люк неважно, на работе пришлось немного понервничать и сейчас у него начала болеть голова, пульс был учащенный и какой-то неровный. Черт, он что-то расклеился. Было еще совсем непоздно, и Люк уже совсем было собрался ехать к Габи в больницу, но так и не поехал. К встрече с подурневшей, беременной на последних днях Габи он был не готов. Может быть завтра. Лишь бы она не начала рожать в пятницу. Люк моментально прикинул, что он выберет: их операцию или роды? «Нет, никакой Габи в родильной палате, он, разумеется, никуда с работы не уйдет. Это слишком важно для команды, а он член команды. В пятницу он во что бы то ни стало будет наблюдать за операцией пересадки печени, которую он сам сделал буквально из ничего.» — Люк даже улыбнулся своим раздумьям. Пятница — это слишком важно, важнее, чем ребенок, пусть и его собственный. В этот вечер Габи больше не звонила, видимо, не решалась ему докучать.


Риоджи

Риоджи снова пришел в лабораторию самым первым и привычно обрадовался, что выиграл негласное соревнование с Робертом Клином. В прошлую пятницу Роберт его опередил. Зачем ему нужно было являться на работу раньше Роберта? Какое-то мальчишество, хотя причина, хоть и несерьезная все-таки существовала: в минуты утреннего одиночества, Риоджи казалось, что пустой зал лаборатории принадлежал лично ему, он царил один среди мониторов, центрифуг, электронных микроскопов и контейнеров с органами, представляя себя самым главным и незаменимым. Каково его место в команде? Риоджи знал, что его ценят и почитают, но лучше ли он остальных? Честно говоря, он даже не сравнивал себя с другими геронтами, Стивом и Робертом, его интересовали ювеналы и натуралы. А вдруг эти современные люди, ученые новой формации, лучше подготовлены? Вдруг, несмотря на огромный опыт и заслуги, они все в чем-то отстали и их ум работает медленнее, не так эффективно? Каждый из молодых членов команды был более узким специалистом, чем он, Стив и Роберт. Они, геронты, родившиеся в непредставимые для других времена, чем только не занимались за свою долгую научную карьеру! Но в том-то и дело. Чем уже область знания, тем выше квалификация, а такие как он понимают во всем, но насколько глубоко… Риоджи подумал о том, что если бы он точно убедился, что в профессии он не первый и другие его обгоняют, он бы ушел… совсем ушел.

Через минуту, проверив датчики всех процессов и увидев на мониторе соответствующие показатели, Риоджи моментально выкинул из головы посторонние мысли. В органе номер 2 наметились проблемы с внеклеточным матриксом: уровень фибронектинов в омывающем орган растворе значительно повысился, т. е. новая печень начинала резко стариться. Клеточная адгезия нарушалась и гистология органа номер 2 становилась неправильной. «Неправильной» — означало «раковой».

Дверь в лабораторию открылась, Роберт и Стив вошли одновременно. Стив показался Риоджи каким-то нервозным. «Что бы там у него утром не происходило, он сейчас об этом забудет» — успел подумать Риожди. «Привет… доброе утро… ага, ты уже здесь… Что это ты такой, какой-то не такой… что-то случилось…» — коллеги подошли к мониторам и все сразу увидели. Какое облегчение, что им ничего не надо объяснять. Стив принялся звонить Люку, который изменит состав раствора и лишние фибронектины вымываются. Орган номер 2 надо, грубо говоря, прополоскать. Лишь бы процесс, который продолжался всю ночь, не стал необратимым. И речи не могло идти о том, чтобы пересадить больному печень, где уже таился зародыш рака. Боже, ну где же этот Люк? Почему он всегда опаздывает? Попробовал бы он опоздать в Японии… А здесь такие вот талантливые, но нагловатые молодые люди себе позволяют… Вслух Риоджи конечно ничего не сказал. Зато Стив привычно бушевал по-поводу отсутствия «проклятого молокососа», и его голосе слышалась такая неприязнь, что Риоджи удивился: они же команда, состоящая из самым блестящих специалистов мира, которые уважают друг друга. В этом сомневаться не приходилось. Но это на профессиональном уровне, а на человеческом оказывается они думают о коллегах плохо?

Он, Риоджи, разве думает о ком-нибудь плохо? Думает, думает… ворчал же он про себя, что Люк, будь он в Японии, ни за что бы не опоздал, хотя для него все сложнее. Подсознательно он относился к каждому члену команды по-разному в зависимости от положения и возраста. Самым для него главным был Стив, начальник лаборатории и руководитель программы. Потом шел Роберт, потом Люк… Кого он больше уважал, совсем молодого Майкла или Наталью? Конечно Майкла, ведь Наталья женщина. А к нему как они все относятся? С одной стороны он старше, но он здесь у них только гость, иностранец. Пусть он тут живет долгие годы, но он «человек извне, гайдзин». С ним вежливы, но вряд ли полностью доверяют. И он бы не доверял «чужому».


Люк приехал довольно быстро, и через полчаса, когда орган номер 2 стал омываться видоизмененным раствором и напряжение спало, все постепенно стали заниматься своими делами. Люк уехал и выглядел чем-то сильно озабоченным, но это, как догадывался Риоджи, не относилось к работе. Наталья сказала, что пойдет в отделение проверить реципиентов и тоже ушла. Роберт и Стив позвали его обедать, и Риоджи, который был еще совершенно не голоден, решил с ними выйти. Жаль, что не удасться остаться наедине с Робертом. На черта ему Стив? Роберта Риоджи считал почти другом, а Стив был для него начальником, находился выше иерархически. Назвать начальника просто Стивом он до сих пор не мог, хотя понимал, что величание «доктор Уолтер» в рамках лаборатории выглядит для всех смешно. Даже молодежь Майкл и Ребекка называли босса Стив, безо всякого «доктора», а у Риоджи такая простая вещь не получалась.

Они выбрались на улицу и поехали на машине Стива в центр города в японский ресторан «Нанами кафе». В машине все пришли в благодушное настроение и решили, что каждый день будут стараться ходить есть что-нибудь этническое. И вот… начнем, мол, Риоджи, с тебя… ты нам скажешь, насколько в «Нанами» все действительно по-японски. Риоджи прекрасно знал, что сейчас им подадут палочки и коллеги будут неловко цеплять ими каждый кусочек суши. Он бы ел суши руками, как делали у него на родине. Официанты там всегда приносили теплое мокрое полотенце, чтобы можно было вытирать пальцы, улыбались и кланялись. Там он был бы Найори-сан.

Коллеги предвкушали настоящий японский ланч, но Риоджи их энтузиазма не разделял: все конечно закажут Мисо-суп и будут есть его как первое блюдо, зачерпывая жидкость, вместе с овощами, ложкой…, а Мисо завершает трапезу, его пьют. Риоджи внутренне поморщился, хотя знал, что на его лице сохранялась вежливая улыбка. Американская деревенщина сейчас буквально обольет суши соевым соусом, каждый кусочек будет буквально плавать в соусе. Они убьют весь вкус и даже этого не заметят. Но он им, понятное дело, ничего не скажет, это было бы невежливо. Пусть думают, что они доставили ему удовольствие. Какая вообще разница, что они думают.

Стив звонил Наталье, она обещала перезвонить, но что-то ей мешало это сделать. У Риоджи было нехорошее предчувствие, что что-то там в отделении реанимации не так.

Когда они втроем вышли из ресторана и пошли на подземную стоянку по Ломбард Стрит, обнаружилось, что вокруг почему-то собралась необычно большая толпа молодых людей. Это была демонстрация натуралов, которые направлялись к Ратуше, Сити Холлу на Холидей Стрит. Это было даже интересно, и старики на минутку остановились. Выяснилось, что натуралы требовали закона об обязательной и официальной декларации возраста. В руках у некоторых были плакаты: «Мое право знать, с кем я работаю!» «Молодым — молодых партнеров!», «Стариков на пенсию!», «Ювеналы, перестаньте лгать!» Молодые люди казались излишне агрессивными, и благостно настроенные после обеда, Риоджи, Роберт и Стив находили лозунги несправедливыми. Роберта дернули за язык начать разговор с каким-то парнем:

— Послушайте, молодой человек, почему вы считаете обязательным раскрывать свой возраст в профессиональном мире. Важен не возраст, а квалификация. Разве я не прав?

— Что? Закрой свой рот, старая калоша, вы занимаете рабочие места, которые по праву принадлежат нам. Ты, небось, пенсию получаешь, а мы бедствуем, потому что мир переполнен гнусными стариками, типа тебя, цепляющимися за жизнь.

Роберт старался игнорировать хамский тон и продолжал говорить спокойно, надеясь своим примером вовлечь парня в рамки цивилизованной дискуссии, хотя Риоджи со Стивом тянули его в сторону от толпы. Какое там! Роберт не унимался. Патриарх в семье и лаборатории, с реальной жизнью он совершенно не сталкивался, а сейчас расхристанный грубый черный парень, стал видимо представлять в его сознании тип антропологического антипода и вызывал в Роберте чисто научный интерес:

— А вы, молодой человек, докажите свою профессиональную пригодность, будьте с нами конкурентоспособны, и тогда старые калоши, как вы говорите, подвинутся.

— Вы сами никогда не подвинетесь, но мы вас подвинем. Это наш мир, мы не покупаем себе лишние годы за лишние деньги, мы честно живем, не жульничаем, не воруем чужое пространство и возможности.

К их разговору прислушивались, и толпа вокруг становилась все более плотной. Парень схватил Роберта за грудки и начал сильно трясти. Голова старика жалко запрокинулась назад, Клин попытался вырваться и не смог. Риоджи стал просить отпустить Роберта, объяснять толпе, что они ученые, что сейчас участвуют в исключительно важном био-медицинском эксперименте. Его не слушали, наоборот, чем убедительнее становились доводы, тем больше ярилась толпа.

Как же в Америке все неправильно: обижают старого человека! В Японии этого бы никогда не случилось. Как они смеют, невежды… Что будет со страной, где не чтут стариков? Стив молча схватил нападавшего за руку, стараясь оторвать его от побледневшего Роберта. Стива сильно толкнули и он едва устоял на ногах, а Роберт под тяжестью чужих тел со всего размаху упал на асфальт. «Бей старого хрена. Из него песок сыплется, а туда же… учит нас жить… лезет в драку… богатые бездельники купили жизнь, а теперь живут за наш счет… хватит, надоело. Вон с наших улиц!» Толпа немного отхлынула, Стив с Риоджи бросились к по-прежнему лежащему на земле Клину и пытались поднять его. Роберта шатало из стороны в сторону. Коллеги стали насколько возможно быстро оттаскивать Роберта как можно дальше и успели увидеть, как толпа окружила молодую пару, которую кто-то опознал как ювеналов. Были слышно громкие крики, полные ярости: «Хватит всем лгать! Мы вас выведем на чистую воду! Наши девочки живут со старперами и ничего не подозревают… не будем этого терпеть… я сам жил со старухой, она скрыла от меня свой возраст… гадина. Бей их!.. Правильно… надоело…» Риоджи едва заметил, как они дошли до машины. Роберт тяжело опирался на их руки и был в плачевном состоянии. Стив сел за руль, хотя у него у самого дрожали колени. Они в молчании вернулись на кампус, и не поднимаясь в лабораторию, решили ехать домой. Роберт позвонил своему шоферу, и пока тот не пришел на стоянку, прошло еще минут десять, старики ждали, не желая оставлять своего самого старого коллегу одного.

На сердце у Риоджи было тяжело. Неужели люди их всех ненавидят! Как же так? Вся жизнь была потрачена на то, чтобы принести пользу. За что? Они не едят ни чей хлеб, они работают, отдают все силы… Стив порывался позвонить жене Роберта, но тот запретил. «Ничего, я в порядке, доберусь.» Молодец, доктор Клин. В этом американцы и японцы похожи: ни в коем случае нельзя терять лицо. Самая главная добродетель мужчины — это честь и достоинство, которые намного важнее смерти.

Дома Риоджи продолжал думать о демонстрации натуралов. Ну да, он знал, что где-то есть несогласные с возрастными опциями, которые дают вакцинации, но как же эти юнцы примитивно мыслят. Ювеналы никому не лгут. Если их спрашивают о возрасте, они его не скрывают. Более того, если люди хотят официально вступить в брак, предоставление документов, удостоверяющих реальный возраст, обязательно. Если брак гражданский — это личное дело людей, зачем государству вмешиваться. Мысли о случившемся какое-то время не давали Риоджи покоя, но потом привычная апатия овладела им с новой силой. У него не хватало сил долго испытывать сильные эмоции, он утомлялся и остывал, чтобы снова погрузиться в состояние внутреннего безразличия ко всему, а главное к любимой работе.


А когда-то работа помогла ему пережить смерть сына. Как же давно это было! Когда жена Акеми согласилась вместе с ним максимально продлить свою жизнь, Риоджи совершенно не удивился. Настоящая японская женщина в таких важных вопросах перечить мужу никогда бы не стала. Жить и умереть вместе со своим любимым — в этом для нее и было предназначение женщины. Она спросила о Джоне, но Риоджи ответил, что они могут только надеяться, что Джон последует их примеру, но повлиять на его решение не в их силах. И желая быть честным, Риоджи прибавил, что, если Джон не согласится, они будут вынуждены пережить его смерть. Ответ Акеми прозвучал для него странно: что ж: я его мать и произвела Джони-ко на свет. Если мне придется проводить его в лучший мир, я буду с ним рядом до конца, чтобы мой мальчик был спокоен. «Насколько же она все-таки остается японкой» — подумал тогда Риоджи. «Проводить Джона в лучший мир» им не удалось. Риоджи собственно так и знал. Он даже не успел поговорить с сыном о вакцинации.

То, что Джон больше нигде не учится, они давно знали, звонил он очень редко и неизменно просил за него не беспокоиться, у него, дескать, все хорошо. «Джони-ко, откуда ты звонишь?» — неизменно спрашивала Акеми. Джон жил в Вирджинии, но последний его звонок был из Теннесси. Перед этим они получили большой конверт с фотографиями, черно-белыми, не очень четкими: молодые ребята с длинными, нечесаными волосами, в банданах, полуголые, улыбающиеся. Одна фотография Риоджи запомнилась: совершенно обнаженные мужские тела в мелкой воде, и на груди некоторых из них сидят голые младенцы. Акеми тоже смотрела на фото и все спрашивала, как он думает, есть ли среди этих маленьких детей их внук? Риоджи не знал, чего Акеми больше бы хотелось… чтобы внук у них был или чтобы его не было. «Да, кто ж его знает… они и сами не знают» — с горечью думал он. У хиппи были общие дети, дети общины. Вряд ли бы Акеми это понравилось.

Однажды вечером пришли двое полицейских и, войдя в гостиную, сообщили, что их сын погиб от передоза и им следует ехать в Нэшвилл официально опознать тело и распорядиться насчет похорон. Все, что происходило после, слилось в памяти Риоджи в одно тягостное событие, перипетий которого он не запомнил. Микроавтобус у открытого люка багажного отделения самолета, гроб в ритуальном зале похоронного бюро. Отказ от церковной церемонии по христианскому обычаю, молчаливые коллеги в черном, пришедшие со своей едой к ним в дом, навязчивый, приторный запах ароматических свечей. Кто-то пожимал ему руку, что-то говорил, а он кивал и вежливо улыбался: «Да, да, спасибо что пришли… спасибо за поддержку… спасибо… спасибо…» Он еще никогда в жизни столько не благодарил. На самом деле никакой благодарности Риоджи не испытывал и ему остро хотелось, чтобы все поскорее ушли. Единственное чувство, которое он тогда испытывал — это чувство страшной вины и полной уверенности, что если бы в свое время он не уехал из Японии, их с Акеми сын был бы жив и здоров. А он уехал, всем жертвуя ради науки, но стоила ли наука таких жертв?

А потом все вошло в свою колею. Отсутствие Джона в своей жизни Риоджи особо не замечал, сын и так давно с ними не жил. Акеми молчала и вроде все было по-прежнему. Не было ничего по-прежнему, но заметил это Риоджи только через два года, когда пришлось похоронить жену. Она худела, едва прикасалась к еде и подолгу сидела в саду в большом шезлонге. Даже цветы, так ее раньше занимавшие, сохли на клумбах и в горшках. Риоджи настоял на медицинской консультации, тревожась, что у жены рак. Нет, ничего у Акеми не обнаружили. «Ну, что вы, доктор Найори, ваша жена — геронт, ей еще жить и жить… что мне вам объяснять, вы сами знаете особенности организма геронтов» — так его тогда успокаивали. Акеми скончалась во сне, тихо, никого не побеспокоив. «Она умерла от тоски» — подумал Риоджи, а еще потому, что не смогла быть с своим «ко» рядом, когда ему было плохо. Может она и себя считала плохой матерью, и ей было совершенно не на что отвлечься от своей боли. Врачи настояли на вскрытии. Риоджи этому противился, но его урезонили: «Мы вам очень сочувствует, доктор Найори, но это нужно для науки. Вы же ученый». Внезапная остановка сердца по типу мерцательной аритмии. Акеми не жаловалась ни на какую аритмию. Ее сердце остановилось, потому что ему стало не для чего биться. Свои ненаучные выводы Риоджи оставил при себе. С тех пор он всегда жил один.


Риоджи посмотрел на часы. Уже десять, ему пора ложиться спать. Завтра среда, потом четверг и наконец пятница… решающий день, когда больного прооперируют и они все увидят, как, выращенная ими печень, себя проявляет. Кто будет реципиентом? Наверное Наталья и Стив уже знают. Позвонить Стиву? Внезапно Риоджи понял, что не позвонит, потому что вполне может подождать до завтра, что не так уже ему все это любопытно: кого будут оперировать, как пройдет операция и даже, как поведет себя орган, который в пятницу извлекут из контейнера. Какая скука! Рутинная нудятина, которой он из последних сил заставляет себя интересоваться. А может правы те ребята-натуралы: это уже не его мир, он в нем лишний? Или нет, что это на него нашло! Прямо стыд. Риоджи включил телевизор и в новостях послушал о мирной демонстрации натуралов перед зданием Ратуши. «Ну, не совсем мирной… Журналисты, как всегда, врут» — подумал он, засыпая и думая о завтрашнем рабочем дне. Риоджи знал, что ему ничего не приснится, потому что в его снах тоже была пустота.


Наталья

Придя на работу, Наталья еще успела окунуться в атмосферу тревожности, царящую в лаборатории. Она сразу поняла по поводу чего коллеги волнуются, но у нее были совершенно другие проблемы. Даже, если орган номер 2 окажется негодным, что, как Наталья была уверена, было маловероятно, что с того… конкретный реципиент не будет прооперирован, они будут работать с другим. Когда она уходила в реанимацию, все, вроде уже пришло в норму. Наталья видела сосредоточенное лицо Люка, излучающее уверенность в своих действиях, и ей в который уже раз пришло в голову, что Люк хорош, самый здесь лучший: блестящий специалист, сильный, красивый мужик, знающий себе цену. По сравнению с ее русским простаком Сашкой…, хотя как же глупо их сравнивать. Сашка — это хорошо отлаженная секс-машина, как в ее московской юности говорили, «станок», а Люк, он… интересно какая он «машина»…

Когда Наталья шла по коридорам хирургического корпуса, она все еще думала о том, кто для нее Люк. Машинально ее взгляд отмечал сидящих на стульях, в ожидании своей очереди, стариков и старух. Основные пациенты больницы, почти все натуралы. Вот кто-то на инвалидном кресле, трудно даже понять мужчина или женщина: почти бессмысленный взгляд, наклоненное вбок тело, явное последствие инсульта, и этот жуткий, бьющий в уши, громкий напористый голос. Человек явно говорит сам с собой, может что-то пытается объяснить, не замечая, что никто его не слушает. Крякающие звуки, связывающиеся в какие-то едва различимые слова, раздаются в тишине, как навязчивые крики птиц. Все делают вид, что ничего не замечают, стараются на существо в кресле не смотреть. На старухах темные ортопедические туфли запредельно больших размеров, на руках старомодные кольца, сквозь тоненькие седые кудельки, довольно плохо вымытые, видно розовую лысину. Среди стариков есть франты: один почему-то в ковбойских сапогах, в руках большая шляпа, другой в яркой майке с эмблемой футбольного клуба. Медсестра вызывает стариков по именам, фальшиво улыбаясь и спрашивая каждого, как его дела… это не более, чем часть приветствия, но старики отвечают… я в порядке… у меня все прекрасно… отлично… чудесно… Если все так хорошо, то зачем ты пришел? Вообще по-сути дурацкий, типично такой американский, вопрос, звучавший в больнице особенно фальшиво… как дела? Плохо дела, я болен и пришел лечиться, но с идиотским оптимизмом отвечаю, что все хорошо, потому что так принято… Старики-натуралы идут внутрь помещения, шаркая ногами и тоже, непонятно чему радуясь, улыбаются, показывая одинаковые дешевые вставные челюсти. У кого-то трубочки в носу, баллон с кислородом за спиной, другой в почти черных глаукомных очках, у многих в ушах розовые горошины слуховых аппаратов.

Бывшие люди… хотят жить, лечатся, надеются еще несколько лет есть сладости и смотреть дурацкие телешоу. Зачем это все? Зачем так жить? Этого Наталья не понимала. Пожалели в свое время денег на вакцинацию? Совсем не было у них денег? Может и так, но большинство этих убогих стариков отказались от вакцинации не из-за нехватки денег. Тут дело было в другом: нельзя нарушать божий промысел. Только Спаситель определяет наш час, а «пути господни неисповедимы». Интересно, жалеют ли они сейчас об упущенных возможностях? Спросить — скажут, что нет, но Наталья бы им не поверила. А если бы они ее спросили насчет вакцинации… что бы она ответила: жалеет — не жалеет? Она не жалеет, но поверили бы ей? Да, какая разница? И кто эти гипотетические «они»? Некому ей такие вопросы задавать.

Наталья приложила свое служебное удостоверение к датчику и тяжелая дверь реанимации открылась. Тут царила уже совсем другая атмосфера. Включенные компьютеры, над головой работающие мониторы. К Наталье сразу подошел врач, курирующий спец больных, реципиентов, отобранных для пересадки. По его лицу Наталья сразу поняла, что что-то не в порядке:

— Что? С кем проблема?

— Мотоциклист с травмой…

Наталья вдруг подумала, что она так и знала. Какая несправедливость! Молодой, симпатичный парень. Ничем не болел, собирался жить и жить.

Стволовые клетки берут сейчас у доноров. Тут все решает время. У них были такие печени, не «родные», и одна из них прекрасно парню подошла, ему повезло. Эх, рано пташечка запела… как вообще как она могла считать мотоциклиста потенциальным реципиентом программы? Такая травма, он на ладан дышал. Глупость какая-то. Доктор продолжил слегка извиняющимся тоном, как будто Наталья могла обвинить лично его в ухудшении:

— У него начался перитонит… мне очень жаль. Кровь и желчь попали в брюшину.

— Это как? Вчера больной был стабилен, я его видела.

— У него был перелом ребер, скол вызвал тяжелейший разрыв, образовалась паренхима…

— Что вы мне все это говорите… дальше… Хотелось бы понять, что случилось.

— Мы откачивали кровь, но при паренхимном разрыве, всегда есть опасность дальнейшего скопления жидкости… образовалась капсула. Я имею в виду субкапсулярную гематому… ночья она лопнула…

— И что сейчас? Говорите, как есть.

— А что говорить… он в коме. Пульс нитяной, давление… сами понимаете…

Наталья молчала. Естественно, она понимала. Парень умирал. Что они ей раньше не позвонили… хотя что звонить. Что бы она сделала? Как наивно было надеяться, что с такой травмой парень выкарабкается. Ладно, хватит сантиментов. Надо всех посмотреть и выбрать наконец реципиента. Мотоциклист в минусе. Это факт.

— Ладно, спасибо. Я поняла. Вам не в чем себя винить. Как остальные?

— Остальные стабильны. Родители мотоциклиста ждут в отделении…

Про родителей раненого Наталье было совершенно неинтересно, она вежливо кивнула и зашла в реанимационный зал. Мельком взглянув на монитор, над головой мотоциклиста, она даже не стала к нему подходить. Через пару часов отключат аппарат, парень уже практически умер. Да он им с самого начала не подходил, просто Наталья поддалась импульсу: а вдруг в рамках программы ему можно будет получить один из искусственных органов, если другой реципиент не подойдет. Там печень для ракового больного практически совместима по системе HLA с генным комплексом раненого парня. Раковый не дотянет, и тогда… Вот такие были тогда у Натальи дурацкие мысли. А потом сделали более точные пробы и одна из запасных печеней совпала, у парня появился шанс выжить, она за него болела, а он не дотянул. До печени, выращенной из своей замороженной плаценты, он само собой бы не дотянул. Натальей овладела досада, как будто мотоциклист ее нарочно подвел.

Странным образом, когда Наталья думала о больных в ней сочетались две ментальности: профессиональная, когда в голове немедленно возникала история болезни с набором скупых заметок, изобилующих медицинскими терминами… гепатоцеллюлярная карцинома… низкое содержание альбумина… диффузный фиброз…аутоиммунный холангит… в памяти прокручивались результаты анализов и показатели всех функций. Другая Наталья классифицировала больных совершенно обывательски. В зале лежали: циррозник-доктор… азиатка, которая «грибков солененьких»… фиброзница… раковый… и мотоциклист. Так, так… что мы имеем? С доктором из «Врачи без границ» придется покуда подождать. Он не в самой лучшей форме для пересадки. Они интенсивно борются с его гепатитом C: пегилированный интерферон и рибавирин, доктор из «Врачи без границ» влетает программе в копейку, но у него в крови до сих пор находят небольшое количество антител, а значит вирус пока в системе. Не факт, что его послеоперационная реабилитация будет успешной. Пусть врача дальше тянут сколько смогут, надо продолжать капать интерферон, иначе глупо оперировать. Пересадим дней через десять, не сейчас. Азиатка-грибница… да, эта точно подойдет. Никаких особых противопоказаний. Да и ждать дольше нельзя, ее тянут из последних возможностей. Фиброзница? Нет, ни в коем случае. Позже. Раненый мальчишка-мотоциклист отпал. Ничего не поделаешь. Его скоро отключат, но она к тому времени из отделения уйдет. Наталье не хотелось при этой процедуре присутствовать. Родителей в реанимационный зал пригласят вряд ли, просто выйдут и скажут, что сын умер. Это не решение родственников. Парень, бледный и недвижимый, и сейчас уже выглядел трупом, когда отключат, его тело чуть дернется, по монитору поползет прямая линия, дежурный врач констатирует время смерти и выйдет к родственникам с таким выражением лица, что они сразу все поймут. Последний больной… молодой раковый. Да, этот совершенно подходит.

Решение у Натальи созрело: в пятницу они начнут с гепатоцеллюлярной карциномы, потом в понедельник грибница и может быть доктор-циррозник. В конце следующей недели — фиброзница, или наоборот: сначала фиброзница, потом — доктор, в зависимости от его антител. Надо, чтобы их не было совсем. Вот такую она даст команде рекомендацию. Честно говоря, эти больные имели примерно одинаковые шансы успешно пережить пересадку и реабилитацию, и Алекс Покровский, имеющий равное с ней право голоса, мог их перетасовать как-то по-другому, но Наталья не думала, что он это сделает. Зачем ему? Показать, что он лучше нее оценивает шансы каждого? Вряд ли, вряд ли…

Наталья только сейчас заметила, что прошло уже больше двух часов, а она так и не перезвонила Стиву, хотя обещала. «А ладно, позвоню из дома… и Алексу позвоню. Мы с ним завтра утром встретимся в отделении. И вообще, все это прекрасно может подождать до восьмичасовой конференции.» — это было последней мыслью доктора Грековой о работе.

Ей предстоял длинный летний вечер. Сколько в ее жизни еще осталось таких прекрасных вечеров. Наталья погрустнела и решила, что после завершения первой стадии эксперимента, она непременно поедет в DC к сестре. Она не видела семью уже несколько месяцев. Сестра изредка звонила и приглашала, но Наталья, всегда отговариваясь нехваткой времени, не ехала. Конечно не во времени было дело, просто поездка туда воспринималось обузой. А, ладно, может в выходные…, если не найдется что-нибудь поинтереснее.


Наталья родилась в Москве, в большой странной семье: папа, мама, сестра. И еще с ними жили два комплекта бабушек и дедушек. Как так могло получиться, Наталья в свое время себя не спрашивала. Огромная пятикомнатная квартира в Доме Правительства на Берсеневской набережной, 1931 года постройки. Эту квартиру кажется дали деду по отцу, инженеру, который изобрел что-то важное и ему, якобы, прямо домой звонил Сталин. Они тогда с бабушкой жили в коммуналке, а тут дали пятикомнатную квартиру в Первом Доме Советов. Дед рассказывал, что обалдел, но потом все время ждал ареста. Наталья в свое время не слишком прислушивалась к семейным легендам. Папаша, небольшого роста мужчина, с огромным выпирающим из любой одежды, животом, был известным кинооператором, снимающим правительственную хронику. По причинам, которые Наталье были не совсем понятны, папа Коля женился на довольно красивой еврейке Полине и у них еще до войны родилась дочка, старшая Натальина сестра. К моменту ее рождения семья жила с еврейскими и русскими бабушками-дедушками, разными во всем, но как-то уживавшимися на пусть большом, но все-таки замкнутом пространстве.

Бабушки и дедушки были друг с другом на «вы», неизменно вежливы и отчуждены. Мамины родители наверное чувствовали себя более скованно, чем папины. Дед по отцу все-таки был хозяином этой их квартиры, а мама, их дочь пришла «на готовенькое», как папа Коля говорил в минуты злости. В конце пятидесятых старшая сестра Тома вышла замуж и привела в квартиру своего мужа Яшу. Яша был еврей. Надо же такому случиться. Прямо злой рок какой-то над порядочной русской семьей. Наталья еще успела пожить в аду: родители, бабушки-дедушки, сестра с мужем и их двое кричащих маленьких детей.

Училась Наталья хорошо, и это воспринималось как должное. Отец так и говорил: «Мы, Грековы, всегда во всем первые, потому что знаем, как надо жить…». Это он конечно имел в виду свою фамилию, не мамину, хотя дедушка по маме тоже «умел жить». До революции у него была на Украине самая успешная торговля зерном, но для старшего Грекова такая деятельность была сомнительной. Наталья поступила в Первый Медицинский и сразу стала пытаться выбить себе общагу, но не тут-то было. Кто бы в те времена выделил место в общежитии москвичке с таким, как друзья медики говорили, «анамнезом». Когда сестра вышла замуж, Наталья переселилась в комнату при кухне, бывшую для прислуги, где в ее детстве действительно жила домработница Глаша, и пообещала себе при первой же возможности свалить от родителей, а еще лучше из страны.

В середине восьмидесятых она, к тому времени уже состоявшийся врач, работающий ассистентом в клинике самого Соловьева, взяла заверенную в синагоге справку о матери-еврейке и подала на выезд в Израиль. Домашний скандал она пережила довольно легко. Отец кричал, что он ей ничего не подпишет, она, мол, предательница, Советская власть все ей дала… что, если бы он знал…, он бы задушил ее в колыбели… Мама вздыхала и укоризненно на нее смотрела. Сестра Томочка, стареющая, давно за собой не следящая, подолгу шепталась со своим лысым Яшей. Хотя ей они ничего не говорили и ни о чем не спрашивали, у Натальи было четкое ощущение, что родственники ей завидуют. Они тоже могли бы подать на выезд, но явно боялись. Слишком неуверенный в себе Яша, захудалый инженер захудалого завода, слишком рыхлая Тома, проводившая все свое время на кухне, слишком избалованные и ленивые дети: «дочура» Алиночка и «сыночка» Маратик. Бабушки-дедушки к тому времени умерли.

Наталья прекрасно знала, что медицинский диплом в Америке, ни в какой Израиль она ехать разумеется не собиралась, можно подтвердить только одним способом — либо сразу сдавать экзамен на лицензию, либо сначала идти в так называемую резидентуру и вкалывать в больнице за копейки при том, что окружающие считают тебя идиоткой. При этом надо было еще на что-то жить.

Наталья ни в чем не обманулась: резидентура в университетской клинике Питтсбурга, бесчисленные ночные дежурства, переучивание на другой лад. В Сеченовском институте она была одной из первых, здесь она стала самой первой.

В Москву Наталья звонила редко и никаких сожалений по поводу своей семьи и карьеры не испытывала, знала, что всего добьется и здесь, только на более высоком уровне. Когда умер отец, с которым со дня своего отъезда Наталья не сказала ни единого слова, Наталья в Москву не поехала. Не было ни времени, ни денег, ни желания. На похоронах матери она была и за время своего недолгого пребывания в Москве договорилась с сестрой, что устроит им вызов в Америку.

С Томиным семейством Наталье пришлось повозиться: пожилые, бестолковые, шумные, не знающие ни единого слова по-английски, родственники довольно долго мешали ей жить. Постановка на социал, заполнение десятков бумаг, поиски квартиры, советы, которые они обсуждали, но не хотели им следовать. Теперь, слава богу, все давно устроилось. Семейство жило в большом старом доме в Роквилле. Купили они этот дом конечно не сразу. Яша ездил продавать родительскую квартиру. Сделать это было не так-то просто. Продавали с разрешения Моссовета. Яша продавал старую помпезную мебель, посуду, наконец ушла и квартира кому-то из моссоветовских «своих». Они получили хорошо, если половину ее стоимости, но были рады и этому. Если бы не перестройка и не приватизация, квартиру пришлось бы просто оставить, сдав ключи в жилконтору.

Наталья долго думала, претендовать ли ей на наследство. Тут было «с одной и с другой стороны». Деньги на ветер она бросать не привыкла, слишком уж временами ей тяжело приходилось. Но красивый жест привлекал: нате вам, недоделанные, а я себе заработаю. В результате от своей части она отказалась, и все деньги пошли на Томкин дом. Теперь у Томы с Яшей было свое гнездо, они оба работали и успели заработать маленькую пенсию.

Дочура с сыночкой имели свои семьи, но все жили почему-то вместе с родителями, совсем уже пожилыми людьми. Наталья трезво оценивала свой вклад в устройство семейной жизни: да, она в свое время очень помогла, направила, но потом занималась исключительно собой. Тома с Яшей, оба старые, к 80-ти, жили с детьми и скорее всего нуждались уже в присмотре, но этот надзор был не ее ответственностью. Сестра с мужем переехали в Америку немолодыми людьми, и вопрос о вакцинации не встал, было слишком поздно. Дочура с сыночкой вакцинировались, стали геронтами, надеясь быть со своими детьми и внуками еще очень долго.

Насчет собственного решения стать ювеналкой Наталья ни с кем не советовалась, сестра Тома уже жила в Америке, и, узнав о вакцинации сестры, очень расстроилась: «Наташенька, как ты могла такое сделать? У тебя все впереди, ты такая молодая, красивая, успешная… и ты же знаешь, как все будет. Зачем ты так…».

Наталья прекрасно знала, что сейчас начнется… ну да, Тома села на своего любимого конька: «Наташа, тебе надо срочно выходить замуж… тут главное не пропустить момент. У тебя кто-нибудь есть? Что ты нас не знакомишь? Мама перед смертью просила меня за тобой приглядеть. Наташа, учитывая, что ты ювеналка, надо спешить, успеть детей вырастить.» Как же ее все раздражало, каждое слово: замуж… срочно… хватай мешки — вокзал отходит. Какой-такой момент, который страшно пропустить. Зачем сестра лезет не в свое дело? Мало ли кто у нее был, есть и будет… ни малейшего желания везти своих мужчин к Томочке у Натальи не было. Еще чего! Мама перед смертью просила… вранье, ни о чем мама Томку не просила. Умирала в больнице от тяжелой легочной недостаточности, задыхалась, в последние дни была подключена к аппарату. Томка все придумывает. Замуж Наталья выходить не планировала и дети ей были не нужны. Маленькие зверьки, крикливые, неинтересные, назойливые, неблагодарные, мешающие жить и работать. Конечно Томка этого понять не в состоянии. Для нее все наоборот: дети — это цель жизни, ее смысл, ее единственный интерес. Дочура и сыночка, капризные, избалованные, взлелеянные, совершенно неподготовленные к жизни, действовали Наталье на нервы с детства: их сюсюкающая речь, плотная комплекция, эгоизм, инфантильность. Дедушка, бабушка, мама, папа, тетя Наташа живут для того, чтобы доставлять им удовольствие и потакать всем капризам.

В Америке дочура Алиночка вышла замуж и требовала от мужа того же, что привыкла получать от родителей, а вот сыночке Маратику пришлось искать работу. Делать он ничего особо не умел, потому что в Москве закончил дурацкий экономический институт. Тоже мне специальность. В Роквилле как раз открылись русские компьютерные курсы, которые он с превеликим трудом закончил. Работа нашлась. Теперь в доме жило шестеро внуков. Может быть, если бы не дети, Наталья приезжала бы в Роквилл почаще, хотя за семейным столом ей было очень скучно: вялые и тенденциозные разговоры о политике, здоровье каких-то знакомых, которое с Натальей просто необходимо было обсудить… Наташенька у нас доктор… Ладно, она бы потерпела, но дети… они с криками носились вокруг стола, хватали пальцами еду с тарелок, откусывали яблоко и бросали недоеденным, ковыряли торт и оставляли на тарелке. Дети были потными, липкими, красными, с выпученными глазами и разинутыми ртами. Наталье внучатые племянники были физически противны, а остальные умилялись и гордились своим выводком. Кого-то обязательно заставляли играть на пианино. Ребенок играл плохо, немузыкально, но его страстно хвалили, а Наталья не могла выдавить из себя ни слова одобрения.

— Наташ, говорила ей сестра, правда Сэм молодец?

— Неправда. Со злобным наслаждением отвечала Наталья.

— Наташа, ты в последнее время стала такая злая. Что с тобой?

Наталья молчала, потому что знала, какое последует продолжение. Как же Томка предсказуема:

— Я все, Наташа, понимаю. Ты в свое время приняла неправильное решение, жалеешь о нем и нам завидуешь. Наташенька, как же мне тебя жалко. Вся эта твоя работа, карьера… разве это все так важно по сравнению с семьей?

Отвечать? Не отвечать? Поскольку Томка начинала ее жалеть каждый раз, Наталья реагировала в зависимости от своего настроения. Впрочем, если она начинала злиться и спорить, получалось только хуже, глупее. Потом дома Наталья себя ругала за то, что не присоединилась к хвалебному хору родственников. «Господи, что мне жалко подвякнуть, что их Сэм вундеркинд? — говорила она себе и сразу же отвечала… да, жалко. Пошли они к е…ней матери, идиоты! О семье она почему-то думала по-русски. Еще про мою карьеру говорят… понимали бы чего… неучи». Когда она начала работать в программе, родственники про специальную программу «протормозили», как Наталья с презрением сразу поняла, но однако усвоили, что Наталья работает теперь в Хопкинсе, это было престижно само по себе. Старенький Яша не уставал ее спрашивать, на сколько больше она теперь «получает».

— А если я меньше получаю, то что? — злобно говорила Наталья, провоцируя Яшу.

— Да, ладно, Наташка, никогда не поверю. Ты же не дура.

— А мало зарабатывают одни дураки?

— Ну да, если ты такой умный, то почему ты такой бедный? — вопрошал Яша, используя любимую сентенцию русских американцев и хохотал.

У Натальи давным-давно не было никаких проблем с деньгами, про якобы меньшую зарплату она говорила назло. Что она вообще делает с этими людьми, между ними пропасть. Неужели это ее родственники? Свои люди? Нет, это не так. Но где ее «свои»? Коллеги? Нет, конечно, но команда «свои» в большей степени, чем Томкин зверинец. И все-таки можно ли считать стариков-геронтов друзьями? А ювеналов, Люка и Алекса? Нет, нет, геронты — люди прошлого, общая работа и взаимное уважение их всех связывает, но для дружбы этого недостаточно. Люк… он ей нравился, но они слишком похожи: амбициозные, знающие себе цену профессионалы, наслаждающиеся своим интеллектуальным превосходством над толпой и поэтому всегда одинокие. Смакующие радости жизни и превыше всего ценящие свою свободу. Люк — приятель, товарищ по развлечениям, коллега, но не друг. Они конкуренты — вот они кто. Алекс? Да ну его… Наталье не нравился его характер. О натуралах команды ей даже думать было неинтересно. Ребекка — хорошая, но какая-то скучноватая девочка. Что за профессию она себе избрала? Психолог, специализирующийся на отношениях между возрастными группами. Эта была тема, которую Наталья инстинктивно избегала. Ей 68 лет, а Томке к 80-ти, но кто из них умрет первой? Хоть бы Томка, ведь, если сестре придется ее хоронить, она будет думать, что выиграла.

Наталья расстроилась и в Роквилл ехать категорически раздумала. Томка, древняя старуха, но не дряхлая, суетится, снует по дому, обожает детей и внуков. У них вроде правнук намечается. Не вакцинировалась, а живет как геронт. Наталья не желала сестре смерти, но в ее долголетии и активности было что-то ненормальное и несправедливое. Что же придает Томке сил? Неужели семья? Не может быть. Наталья не знала, чем попытаться улучшить свое настроение.


Роберт

Роберт уселся в свой Кадиллак и с облегчением откинулся на широком заднем сиденье. Просторная машина с тонированными стеклами ощущалась домом, где он чувствовал себя в полной безопасности. Роберт был уверен, что лицо не выдает его внутреннего состояния, но шофер Питер сразу, как только они вырулили на шоссе, спросил, все ли с ним в порядке?

— Со мной все нормально. А почему ты спрашиваешь?

— Простите сэр, мне показалось.

— Что тебе показалось?

— Мне показалось, что вы неважно себя чувствуете. Я подумал, что мне следует позвонить миссис Клин и…

— Никому не надо звонить. Мы через 20 минут будем дома. Я просто устал.

— Понимаю, сэр, вы должны больше отдыхать.

Питер, 45-летний натурал, давно работал с Робертом и у доктора Клина не было оснований сомневаться в его порядочности и верности. Однако сейчас Роберт подумал, что возможно это только видимость. Есть вероятность, что за вежливой и доброжелательной маской Питер прячет острую к нему неприязнь. Какой ужас все эти злобные ожесточенные лица, желчные слова, полные презрения и ненависти. Интересно, Питер знает что-нибудь об истинных настроениях натуралов. Спросить его что-ли? Роберт часто по дороге беседовал с Питером о разных вещах. Впрочем о нюансах отношенией между возрастными группами они никогда не говорили. Сознательная жизнь Роберта прошла в эпоху социальных различий, о возрастных никто не задумывался. Сейчас, оказывается, все изменилось… Роберт очень давно жил в совершенно изолированном от общества мире, а шофер был единственным человеком, который связывал его со всем, что не касалось работы. Питер часто говорил о своей семье, Роберт внимательно его слушал, даже задавал вопросы, кто бы догадался, что он сейчас же все забывает. Лаборатория — научный олимп, где все делали общее дело и дом, где царила Дороти, гостиная с камином, просторная спальня, большой тенистый сад, в котором изредка собиралась семья — этими двумя местами для него все и ограничивалось. Роберт не пользовался общественным транспортом, не заходил в магазины, даже не заливал сам бензин в свою машину. Ну откуда ему было знать, что происходит за бортом его лимузина, за оградой дома? Иногда коллеги вывозили его в ресторан, но снующая вокруг толпа Роберта мало интересовала, во всяком случае он никогда не замечал ее враждебности, а сегодня… Ужас! В зеркале заднего вида он иногда встречал пристальный взгляд Питера. Вышколенный шофер больше к нему не обращался, понял, что хозяину сейчас не до него.

А дома? Сказать о том, что случались Дороти или не говорить? Придется сказать, Дороти все равно догадается. Даже Питер, чужой человек, что-то заметил, что уж говорить о жене… Обычно Питер по длинной подъездной дорожке подвозил его к массивной входной двери, выходил из машины, открывал перед ним дверцу, спрашивал будет ли он ему еще сегодня нужен, потом вежливо попрощавшись и пожелав хозяину хорошего вечера, уезжал. Сегодня против обыкновения он проводил Роберта до самой двери, осторожно поддерживая его под локоть. И только, оказавшись в просторном холле, Роберт осознал, что он не сам открывал тяжелую дверь, это за него сделал Питер и он же тихонько позвал Дороти: «Миссис Клин… миссис Клин… Я привез доктора Клина». Дороти уже спешила к ним из гостиной. Питер незаметно вышел, даже не спросив, какие у хозяина планы на вечер, он видимо и сам понял, что сегодня Роберт никуда не поедет.

— Что с тобой, Боб? Устал? Полежишь перед ужином?

Ага, ничего особенного она вроде не заметила: устал — и устал. Можно ей ни о чем больше не рассказывать, но Роберт ощутил острое желание пожаловаться своей Дотти:

— Я устал, но не в этом дело.

— А в чем, милый?

— Меня сегодня избили.

— Что? Что ты такое говоришь? Где? Я не понимаю.

— Дотти, послушай, пойдем в гостиную. Я сяду и ты мне что-нибудь нальешь…

Дороти была намного ниже и субтильнее Роберта, но когда он опирался на ее руку, пусть даже и чисто символически, — это было приятно: какое счастье, что он снова дома. Старые каменные стены надежно оградят его от молодых невежд, которые вполне могли его убить, его, Роберта Клина, без пяти минут нобелевского лауреата. Роберт, необыкновенно волнуясь, вновь переживая все перипетии ужасного инцидента, все рассказал Дороти… «представь, Дотти, меня на землю повалили… Стив с Риоджи ничего не могли сделать…» Ее реакция его, однако, разочаровала:

— И зачем ты выходил в город на ланч? В Хопкинсе неплохая столовая.

— Стив с Риоджи меня пригласили. Мы пошли в японский ресторан.

— С каких это пор ты любишь японскую еду?

— При чем тут японская еда? Говорю тебе, они меня пригласили пообедать вместе.

— И что из этого? Ты что, школьник? На тебя сверстники давят?

Почему она с ним так разговаривает, как будто это он сам виноват в том, что с ними случилось. Как несправедливо. Дороти специально это делает, уводит разговор в сторону. Зачем? Внезапно Роберт перестал слушать ее сварливый голос. Он прикрыл глаза и картинки недавних событий вновь возникли в его сознании: высокий черный парень хватает его за одежду, трясет… он старается вырваться, но не может… богатый бездельник… богатый бездельник… учит жить… живет за наш счет… купил себе жизнь… купил себе жизнь… Да, ничего он не покупал. Тогда его вакцинацию можно было считать геройским поступком. Он на него решился… А, Дороти, почему она так с ним? Неужели она ничего не понимает? Эх, Дотти, Дотти… со школьником его сравнила. Нет, не так уж он любит эти дурацкие суши, но Стив с Риоджи — члены его команды. А Дороти — она никакая не команда и… не стоило ей ничего говорить.

Чуть позже они сели ужинать, Роберт вяло ковырял в тарелке, а Дороти сделала вид, что все хорошо, и инцидент не так уж и важен. Роберт сидел перед камином один, а Дороти оживленно болтала с кем-то по телефону. На секунду ему показалось, что она рассказывает о том, что он пережил, но нет, Дороти обсуждала предстоящую субботу. Понятно, почему она не захотела принять все серьезность случившегося: праздник в саду был центром ее интересов, и она не хотела выходить за ограниченные, раз навсегда определенные, рамки своего мира. На внешний мир ей наплевать, она слишком давно от него оторвалась. Роберт осознал, что и он сам интересовал Дороти только как носитель ее социального статуса, «мой муж — великий ученый», и как столп семьи, уважаемый патриарх, стоящий с ней рука об руку перед центральной клумбой, принимая гостей.

В какой момент это начало происходить? Роберт не мог бы сказать. Он раньше об этом не думал вовсе: семья — работа, семья-работа… долгие годы это было тождественно равными частями уравнения, как в алгебре, потом уравнение превратилось в неравенство, где работа больше семьи.

Роберту было просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Он испытал шок, даже гораздо больший, чем ему сначала показалось. Еще час назад он был уверен, что дома успокоится, но вышло наоборот: чем больше проходило времени, чем сильнее он возбуждался, узнавая привычный транс, в который он всегда впадал, когда сталкивался с серьезной научной проблемой. Движение натуралов видимо входит в целую группу событий, которые каким-то образом прошли мимо него. Теперь он начал их воспринимать и его долг выдвинуть гипотезу, создать теорию, сформулировать закон и наконец смоделировать дальнейшее развитие явления. Да, ему никогда не удастся абсолютно доказать истинность своей гипотезы, но ее можно будет опровергнуть, отвергнуть как ложную. Хотя ложность тоже надо серьезно доказать… Это критерий Поппера, известный любому ученому.

Движение натуралов, такое непонятное и страшное, вдруг начало вызывать у Роберта живейший интерес. Он прямо не мог сидеть на месте, хотел немедленно обсудить свои наблюдения. Да, да, теперь он склонен был считать свои злоключения научными данными, полученными в результате наблюдений. Ему нужна помощь… а поможет ему Ребекка Хоффман. Вот кто ему нужен. Сейчас же! Роберт схватился за телефонную трубку. Черт… Дороти все еще болтает. У Клинов, у единственных, все еще оставался стационарный телефон, ставший за последние десять лет большой редкостью. Роберт нашел в кармане, висящей в передней куртки, свой мобильный, надел очки и принялся искать в меню телефон Ребекки. Наверное она удивится его довольно позднему звонку, тем более, что он ей никогда не звонил, их общение на работе всегда было минимальным. Ну зачем бы ему понадобилась Ребекка с ее психологией, о значении которой в современной действительности Роберт никогда особо не задумывался. Он — биолог, психология не входила в круг его научных интересов. Раньше не входила, а теперь войдет. Робертом овладевал азарт ученого, он набрал номер и уже слышал в трубке длинные гудки. Ребекка ответила довольно нескоро, и Роберту показалось, что возможно она вообще не собиралась брать трубку. У современных молодых людей это бывает: видят, чей номер высвечивается, и решают, что этот звонок им совсем не нужен. Когда он совсем уж было решил отключиться, она ответила:

— Алло, доктор Клин?

Ребекка сразу узнала чуть надтреснутый, глухой голос Клина. Что это он ей звонит? Что старику может быть от нее надо? О происшествии с геронтами на улице она ничего не знала. Стив, а тем более Риоджи, решили помалкивать. Она по новостям видела мельком сюжет о демонстрации, и он задел ее за живое, неприятно встревожил, сразу вызвав в сознании вчерашний ужин с Майклом. Впрочем никакой связи со стариками команды она в сюжете не усмотрела.

— Ребекка. Как вы поживаете?


Ребекка

Господи, они же виделись на работе. Там у них были с утра какие-то серьезные неприятности с органом номер 2. Потом Ребекка уехала в Вашингтон и приняла несколько клиентов из смешанных семей: муж-натурал, а жена — геронт и вот у них… Вариантов было несколько и они повторялись. Ребекка имела дело с людьми, у которых в связи с вакцинацией наметились серьезные проблемы в семье. Такие как она специалисты по проблемам, связанным с возрастными делениями вакцинированных и натуралов, были убеждены, что семейные трения можно преодолеть, но это не так уж легко.

Теперь она сидела дома в ожидании ужина, твердо пообещав себе, что, если Майкл позвонит, она ни за что на свете никуда с ним не пойдет. Хватит с нее. Ребекка особенно утвердилась в своей к нему неприязни после просмотра сюжета по телевизору. Майкл конечно останется натуралом и будет этим гордится, а она никакой гордости не испытывала и все больше и больше утверждалась в желании вакцинироваться, хотя окончательный выбор пока не сделала. Легко было другим вправлять мозги, а со своей судьбой все казалось сложным. Как она поживает?… Конечно у нее все в порядке. Другого ответа Клин не ждет. Это он так по-старомодному начинает разговор. Нет, чтобы прямо сказать, что ему нужно. Разумеется, старику совершенно ее дела безразличны. Ребекка подозревала, что на бытовых подробностях чужих жизней Роберт вообще не способен сосредотачиваться.

— Спасибо, доктор Клин. У меня все замечательно.

Теперь Ребекка ждала, что Роберт объяснит ей цель своего звонка. Пусть сам скажет, мяч на его поле.

— Ребекка, мне необходимо с вами увидеться.

Ничего себе, прямо-таки «необходимо»… Что там у него стряслось? Явно что-то такое, что, как он считает, не могло ждать до завтра. Да, мало ли, что он считает, это еще ни о чем не говорит.

— Да, конечно, Роберт, я завтра с утра буду в лаборатории.

Его следует иногда называть просто Роберт, чтобы старик не чувствовал, что из-за возраста она относится к нему иначе, чем к другим. Что там у него… странно.

— Да, да, завтра… Ребекка, а не могу я просить вас ко мне приехать?

— Когда вы хотите, чтобы я приехала?

— Сейчас.

Так, это настоящая дикость: приезжай к нему немедленно! Что-то серьезное или пустяк, который просто кажется ему серьезным? По голосу слышно, что старик напряжен, хоть и старается это скрыть. Старикам часто свойственна неуместная одержимость и излишняя тревожность, когда они не слишком адекватно оценивают действительность. За своими геронтами она этого не замечала, но все когда-то бывает в первый раз.

— Сейчас? Уже половина девятого, я не планировала никуда выходить… Это срочно? Доктор Клин?… Доктор Клин…

Роберт молчал. Ну, как он мог позвонить Ребекке и требовать, чтобы она немедленно к нему приехала? Он совсем сошел с ума. Кто так себя ведет? Хороший она ему задает вопрос: это срочно? А действительно, насколько это срочно? Совершенно не срочно, хотя… надо ей чтобы ответить. Роберт понял, что он молчит в трубку дольше, чем было принято.

— Я здесь, Ребекка. Это не то, чтобы срочно. Просто на работе мы с вами не одни, там возникают совершенно другие проблемы.

— А что случилось? С вами что-то случилось?

— Случилось, только это не телефонный разговор.

Теперь Роберт услышал в своем голосе нотки императива, который всегда появляется в тоне старшего по отношению к младшему или в тоне начальника. Конечно он формально не был начальником Ребекки, но он ее старше на сто лет, а это что-нибудь да значит. Значит то, что она сейчас приедет, не посмеет ему отказать. А ничего с ней не сделается. Пусть едет… соплячка. Не так уж она у них перерабатывает, чтобы не приехать к старейшему члену команды, если он просит.

— Конечно, доктор Клин. Скиньте мне ваш адрес.

— Разрешите, Ребекка, мне вам адрес продиктовать.

Роберт не желал ей признаваться, что печатать на маленьком дисплее телефона ему было не с руки. Его негибкие заскорузлые пальцы тыкали не на ту кнопочку, он ошибался и злился. Печатать то, что можно было сказать, казалось Роберту ненужным усложнением жизни.

— Дотти, к нам сейчас Ребекка заедет. Иди спать, не жди меня.

— Ладно, милый. Я давно знаю, что работа для тебя важней всего. Не задерживайся, ты сегодня устал.

При чем тут работа? Дороти даже не дала себе труда вспомнить, какая в команде у Ребекки была роль. Сейчас она ляжет в постель и примется думать о субботней вечеринке. Надо же, как жене удобно думать о его сегодняшнем состоянии как о простой усталости.

Ребекка вошла и они уселись в кресла у камина. Дороти к гостье не вышла и Роберт был этому очень рад. При ней настоящего разговора не получилось бы. Он почувствовал импульс предложить Ребекке кофе, или даже что-нибудь выпить, но напиток надо было бы смешивать и черт их молодых знает, что они сейчас пьют, с кофе было еще хуже: пришлось бы ставить чайник, или того хуже заводить ради одной-двух чашек кофейную машину. Где лежат фильтры он не знал. Надо подать какое-нибудь печенье… усилие показалось Роберту непомерным и он решил ничего Ребекке не предлагать. Она разумеется уже ужинала, но все-таки следовало быть вежливым. Роберт уже забыл, когда к нему в дом приходил лично его гость и пришел в замешательство: с одной стороны ему 121 год, и он заслужил право пренебрегать светскими нормами, когда ему трудно их соблюдать, с другой стороны разве не противно ссылаться на свой возраст, чтобы ему делали скидки. Может лучше показать Ребекке, что он вполне еще в состоянии быть настоящим воспитанным мужчиной?

— Ребекка, могу ли я вам что-нибудь предложить?

— Спасибо, доктор Клин, мне ничего не нужно.

Вот и хорошо: он предложил — она отказалась, к нему никаких претензий.

— Так зачем вы меня вызвали?

Ага, «вызвали»… девочка восприняла его приглашение, как «вызов». Он так и знал.

— Ребекка, сегодня со Стивом и Риоджи мы ходили вместе обедать и на улице недалеко от Сити Холла, к нам пристали молодые люди, натуралы. Началась перепалка, они все были исключительно агрессивно настроены, меня толкнули, я упал. Стив с Риоджи помогли мне добраться до машины.

Три коротких точных фразы, никаких повторов, второстепенных деталей. Клин представил ей четкий доклад без эмоций и «ахов». Какой он все-таки молодец. Ребекка сейчас же вспомнила телевизионные кадры: молодые натуралы что-то скандируют, в толпе видны лозунги. Неужели старики оказались в эпицентре этих беспорядков. Она представила себе Роберта на земле, такого дряхлого, немощного, слабого, совершенно не привыкшего не только к прямой агрессии, но даже к самой легкой враждебности. Старики команды, обласканные всеобщим почитанием, даже преклонением, были выставлены на поругание толпы, не желающей знать их научных заслуг. Они подверглись унижению, которого никогда не знали. Ужасно. Что ей надо теперь делать, молодец — не молодец… доктор Клин нуждается в ее помощи.

— Это ужасно, то что вы рассказываете. Вам нанесли моральную травму и я вам помогу ее пережить.

— Нет, Ребекка, дело не в моей травме. Мне сначала действительно показалось, что у меня моральный шок и соответственно я нуждаюсь в поддержке, но сейчас я понял, что дело совершенно не во мне. Ничего со мной, как вы видите, не сделалось. Тут другое: с вашей помощью я должен понять, что происходит. Наше общество, как видно, нездорово. Какие сейчас наблюдаются тенденции, в чем проблемы, почему они обострились, каковы ваши прогнозы. Ребекка, вы поняли, что мне от вас надо?

Роберт говорил с ней не как обиженный старик, несправедливо оскорбленный чернью. Он вообще не выглядел нестабильным клиентом с неустойчивой психикой… нет, сейчас он был маститым ученым, ставящим научную задачу перед ассистенткой, которая должна ловить каждое слово учителя, чтобы хотя бы попытаться встать с ним вровень. Куда делся старенький Роберт, способный по нескольку раз задавать коллегам один и тот же вопрос, забывать куда он дел отчет или просить окружающих проверить его компьютер, потому что «там что-то потерялось»? Требовательный, взыскательный, сознающий свое право диктовать младшим научным сотрудникам условия эксперимента, возникшего в его голове. Таким Ребекка Роберта никогда не видела. Ей нельзя было сейчас подкачать. Следовало сформулировать краткий, внятный, толковый отчет о современной ситуации, дать ее убедительный и ясный срез. Вот что Роберт от нее хотел.

Ребекка уж совсем было собралась начать говорить, но Роберт оказывается не закончил своих инструкций:

— Ребекка, только пожалуйста не говорите со мной как с клиентом, нуждающемся в психотерапии. Мне не нужна никакая терапия, мне нужны научные обоснования ситуации. Речь не обо мне, ни о ком из команды. Это понятно?

Что ж… жестко. У Ребекки уже язык не поворачивался называть старика Робертом. Она сразу подумала, что хотя директор программы Стив Уолтер, доктор Клин тоже вполне мог бы им быть. Наверное его кандидатуру не стали рассматривать, потому что он все-таки слишком старый, даже по меркам геронтов.

— Я поняла вас, доктор Клин. Даже не знаю, как лучше сформулировать свои наблюдения. Сейчас в обществе вакцинации стали рутинны, реальные цифры общеизвестны, их нетрудно установить. Геронтов — 42 % населения, ювеналов — 38 %, и натуралов — 20 %. Итак, тенденция четко прослеживается: люди предпочитают становиться геронтами. Наверное это можно считать нормальным, потому что смерть всегда пугала человека и уже много веков люди старались изобрести эликсир вечной молодости. Другое дело, что такой эликсир так и не найден. Получилось, что ювеналы долго остаются молодыми, но их молодость ведет к смерти, человек умирает статистически раньше большинства натуралов, или, в случае геронтов, есть очень долгая жизнь, т. е. максимальное отдаление для них смерти, что воспринимаемое широкой публикой, как «вечность», но человек живет большую часть свой жизни старым. Это выбор, причем исключительно непростой. Его надо сделать, зная, что назад дороги не будет, а фатальность людей пугает.

Как вы сами видите, геронтов и ювеналов практически одинаковое количество, а вот натуралов значительно меньше. Психологи и философы, а вы должны понимать, что это новая область исследований, так как еще десять лет назад такой объемной статистики, как сейчас, не было, считают, что кроме серьезных, действительно объективных факторов, влияющих на выбор, нельзя не учитывать моду. Я привела вам статистику реального распределения разных групп населения, но есть работы, показывающие, что на заре рутинной вакцинации, когда она стала доступна широким слоям населения, большинство становилось геронтами, сейчас молодежь предпочитает жить в статусе ювеналов.

— Почему? — прервал Ребекку Роберт.

— Да потому, что в современном мире начала господствовать философия гедонизма. Два последних поколения превыше всего ставят удовольствия, видя в них смысл жизни. Другие смыслы утрачивают свое былое значение. Мы наблюдаем инфантилизм, боязнь ответственности, нежелание прикладывать усилия к чему-либо, эгоцентризм. Тут и ослабление влияния на общество религии, пересмотр семейных отношений… Я не социолог. Медия насаждают культ молодости, быть старым и немощным стыдно и противно, ведь традиционисткие ценности уважения к старости ушли в прошлое. Мир основан на технологии, а старики не владеют ею в нужном объеме, поэтому их опыт вовсе не ценен, то-есть, грубо говоря, уважать стариков не за что.

— А натуралы?

— Да, я как раз к этому хотела перейти. Раньше, пару поколений назад, натуралами оставались в основном из религиозных соображений. Была и серьезная социально-культурологическая причина: людьми с низким образовательным цензом, не способных подняться до философских обобщений, владел страх. Принять решение было для этого контингента невозможным, они предпочитали ничего не делать, так было проще.

— А сейчас? Не так?

Роберт слушал ее очень внимательно, и Ребекка осознала, что у нее еще никогда не было такого благодарного слушателя. Понятное дело, после того, что с ним сегодня случилось, Роберта волновали натуралы.

— А сейчас, доктор Клин, мода, видимо, меняется. Среди молодежи становятся модными идеи натуризма.

— Ну, почему?

— Потому, что их всего 20 %, они в меньшинстве, а меньшинство всегда более активно и политически и социально, чем большинство, которому не за что бороться. Борьба привлекает их сама по себе. Чувство ущемленности, не реализованные возможности… все это ведет к фрустрации, которая нуждается в выходе. Натуралы уверены, что их «обошли», обманули, украли то, что принадлежит им по праву.

— Ребекка, что им принадлежит? В чем их обманывают? Выбор за ними!

— Натуралы осуждают научное сообщество за саму идею выбора, которая теперь осуществима.

— Почему? Я не понимаю. Идея осуществима для всех.

— Тут в игру вступают социальные факторы, ведь большинство протестующих не чувствуют в себе способности бороться за место под солнцем, им проще обвинять геронтов, что они это место у них украли. Необразованные, инертные, вялые, они завидуют свершениям геронтов, их терпению и трудолюбию, подсознательно чувствуют, что так не смогли бы. Среди этой молодежи не так много красивых, уверенных в себе людей, желающих такими же и оставаться. Никто из представителей этого натуралистического тренда не готов умереть раньше, чем им могло бы быть суждено, заплатив своей смертью за прекрасную физическую форму. У этих людей нет ярких способностей, которые хотелось бы реализовать, нет ни призвания, ни особого дара, да и их физическая форма оставляет желать лучшего.

— А Майкл Спарк? Он член нашей команды, а это о многом говорит. Мы с ним никогда не обсуждали эти вопросы, но мне говорили, что он тоже… из этих… протестующих… Я прав? Вы что-нибудь о нем знаете?

Ну надо же, Роберт заговорил о Майкле. Знала ли она? Конечно, она знала, даже больше, чем хотелось бы. Черт, как неохота обсуждать членов команды.

— Роберт, вы же сами мне сказали, что мы не перейдем на личности. Наш разговор совершенно теоретический.

— Ребекка, я не прошу вас ничего мне о Майкле рассказывать. Просто я не понимаю: его случай противоречит тому, что вы сказали. Майкл многообещающий молодой ученый, перед ним блестящая карьера. По-моему у него-то призвание как раз есть.

Ребекка задумалась. Роберт прав, Майкл вовсе не человек из толпы, таких как он крайне мало… что ведет его? Она и сама об этом задумывалась. Как объяснить его ангажированность, не касаясь его личных качеств?

— Роберт, Майкл действительно не подпадает под мои характеристики убежденных молодых натуралов, он другой, но я не хочу его обсуждать. Не настаивайте.

Ребекка взглянула на Роберта и поняла, что «настаивать» он не будет, потому что крепко спит, откинувшись в мягком кресле. Ничего себе, уснул прямо посреди разговора, который его явно интересовал. Хотя что ж удивляться. Обычная старческая нарколепсия, недостаток гипокретина. Скорее всего, это его реакция на стресс. Эх, Роберт, может ему уже пора на покой? Вообще-то это конечно не ее дело. Вот только что с ним делать? Оставить спать в кресле и по-тихому уйти? Пойти поискать его жену? Дом такой большой, где ее искать. Ребекка вышла на улицу, стараясь не хлопнуть входной дверью и пошла к своей машине.

А действительно, почему Майкл так непримирим к вакцинированным? Как он ее страстно вчера в ресторане агитировал! Какие, как ему казалось, неопровержимые аргументы приводил! И все ждал ее реакции. Она молчала, а он злился, выходил из себя, бесился, что она с ним не соглашается. Ребекка не то, чтобы не соглашалась, она просто отказывалась ненавидеть людей. Почему он так ожесточился, в чем причина его неистовства? Наверное в том, что он некрасив и не может избавиться от комплексов. Девушки не стоят к нему в очередь, среди знакомых слывет «ботаником» и сам знает, что это так и есть. Таких специалистов, как он, единицы, а значит большинство сверстников безнадежно отстали и догнать его профессионально никогда не смогут. Его приняли в команду, где он самый молодой ученый, и поэтому, как он думает, его недостаточно уважают, отдают должное, но не в должной мере. В его конкретной области они все «ноль» и не могут понять ни глубины его знаний, ни уровня его таланта. Как он может соревноваться с геронтами? Никак. Кто он для них? Выскочка, которому оказана честь с ними работать? А ювеналы? Красотка Наталья, блестящий Люк, властный Алекс… они тоже старики, но выглядят в сто раз лучше его, и соответственно могут позволить себе в сто раз больше, а ведь это обман, вранье, наглая ложь. Как ему быть на виду, известным и уважаемым? Ждать до конца жизни? Нет уж… он не может ждать.

Ребекке стало понятно, что происходит с Майклом: он хочет стать вождем. Он умнее, рациональнее, образованнее, у него варит голова, а значит он сможет возглавить движение, которое приведет к искоренению вакцинаций на планете. В какой-то момент Майклу придется выбирать между политикой и профессией, и он выберет политику. Профессия — это прекрасно, но она не может наполнить его жизнь. Ни в коем случае. Провести тысячи часов в лаборатории за компьютером или стоять над толпой единомышленников, которые пойдут за ним до конца? Выбор, который, как Ребекка понимала, Майкл уже сделал и со своего пути не свернет. Он пассионарий, таких как он у них в команде больше нет. Хотя… может все будет совсем не так. Ребекка была далека от уверенности, что психология может давать точные прогнозы поведения.

Когда Ребекка уже подъезжала к дому, она вдруг поняла, что вакцинируется и станет геронтом, как Роберт. Став геронтом, она все успеет и ей не придется торопиться. На душе у нее стало радостно и легко. Может быть ей даже не стоит дожидаться пятницы. Завтра с утра она подаст заявку на инъекцию. А родители? Родители примут ее выбор, каким бы он не был.


Алекс

Утром Алекс проснулся гораздо раньше, чем собирался. Его разбудил звук газонокосилки, сумасшедший сосед-пенсионер взялся за свой любимый лужок перед домом. Какой же кошмар доживать до старости, пребывая в своем суженном мирке: утренняя газета, до сих пор бумажная, хотя последние 30 лет человечество узнает новости из интернета, потом работа в саду, послеобеденный сон, вечерний телевизор! И это все. Человек доволен своей жизнью, не хочет в ней ничего менять и изо всех сил следит за своим здоровьем, регулярно проверяет холестерол, не ест жирного. Сосед, когда-то имевший местный бизнес, был неплохим дядькой, любезным и доброжелательным, но сейчас звук его неуместно большого трактора, на котором старик гордо восседал, так раздражали Алекса, что он готов был выйти на улицу и наорать на глупого старикашку. Да в том-то и дело, что никуда он не выйдет, ни на кого не накричит, а возьмет себя в руки и будет «душкой» Алексом. Тут так принято, никто своих истинных чувств не показывает. Как же маска любезности Алекса в последнее время утомляла, хотя он и сам не понимал, почему он такой озлобленный, чего ему не хватает.

Когда-то он стал ювеналом, и хорошо, что стал. Чем больше он размышлял о своем тогдашнем решенни, тем больше понимал, что совершенно о нем не жалеет. Он все сделал правильно и даже тот мерзкий номер, который с ним тогда выкинула Мэгги, решившись стать геронтом, ничего не менял. И все-таки у Алекса было ощущение, что что-то не так, что-то ему не додано. Ну да, Мегги его раздражала, но сейчас Алексу казалось, что она бы его и так раздражала, даже, если бы тоже была ювеналкой. Мегги все-таки клуша, зря он тогда на ней женился. Алекс честно себе признавался, что в далекой юности, сблизившись с медсестрой, и потом оставшись с ней, он руководствовался не родственностью душ, а благодарностью: она его поддерживала в бедности, тянула на себе их нехитрое хозяйство, принимала его всякого: бледного, слабого от недосыпа, нервного и невероятно усталого. Она всегда была рядом, когда он после бессонной ночи и дневной смены в отделении буквально валился с ног и засыпал мертвым сном, неделями не имея с ней близости. Иногда Алекс спрашивал себя: а что она тогда в нем нашла? Влюбилась, уважала будущего доктора, хирурга? Уважала наверное, но по-настоящему Мегги и понятия не имела, каков был его потенциал. Она просто хотела вить гнездо, иметь детей, с доктором это было удобнее, комфортнее. Она поставила на него, вцепилась и больше не отпускала. Любила? Могут ли такие женщины действительно любить? Способны ли они на высокие чувства? Алексу было удобно думать, что неспособны, но ведь и его собственная, давно умершая мать, была точно такой же: верной женой военного, потом средней руки бизнесмена. Почему он вообще стал думать о Мегги как о клуше? Ответ лежал на поверхности: из-за Натальи. Таких женщин как Наталья у него не было. Он всегда считал, что простая домашняя девушка ему подходила больше, чем ориентированные на карьеру стервы, ставящих на интеллект и свои бойцовские качества, не желающие ни за что на свете променять свою работу, финансовую независимость и моральную свободу на деток и кухню. Такие женщины его пугали, отталкивали. Он хотел и мог быть лидером, а с ними это могло бы оказаться непросто.

И вдруг Наталья. Ради нее он ушел бы от Мегги, сломал бы свою налаженную жизнь, но Наталья как раз была не готова ничего в своей жизни ломать. «Хочешь, мы с тобой будем вместе жить? Хочешь от меня ребенка?» — сто раз он ей это предлагал, хотя и понимал, что они по возрасту уже не успеют вырастить никакого ребенка. И зачем он ей только предлагал такую безответственную глупость. Конечно Наталья не восприняла его предложение всерьез. Кем он для нее был? Неплохим партнером по сексу, ничем большим. Алекс чувствовал, что ей от него ничего не нужно, совсем ничего. Он был этапом, потом она этот этап прошла и они расстались. Обидно, больно, непостижимо. Неужели Наталья хочет быть одна. Разве это свойственно женщинам? Конечно нет, когда речь идет об обычных женщинах, а Наталья — другая. Он сначала этого не понимал, пытался ее уговорить, начал унижаться, произносил страстные и жалкие монологи:

— Хочешь, я уйду из Хопкинса? Я понимаю, что мешаю тебе на работе. Мне все равно, где оперировать. А, хочешь, вовсе не работай. Нам хватит денег. Будем ездить в длинные поездки. Я всегда буду рядом. Наталья… подумай. Я никогда не был ни с кем так счастлив, как с тобой. Наталья, я люблю тебя. Давай будем вместе. Разве мы с тобой плохая пара. Мы любим жизнь, комфорт. Я буду тебе настоящим другом… до конца… я буду исполнять любой твой каприз… только прикажи. Я знаю, что ты лучше, талантливее, умнее, но я буду тебя дополнять…

— Я буду тенью твоей собаки…

Наталья прервала его странной репликой. Алекс не понял, что она сказала. «Какой собаки? У меня же нет собаки…» — рассеянно пробормотал он тогда. Наталья сбила его с толку. В глубине души он был готов к отпору, но при чем тут собака. О чем она говорит.

— «Я буду тенью твоей собаки… Позволь мне стать тенью твоей тени, тенью твоей руки, тенью твоей собаки… не покидай меня». Это стихи, Алекс. Стихи французского поэта Жака Бреля. Я тебя слушала, и мне вспомнились эти строки.

Черт, черт, черт. Какие-то стихи, какого-то Бреля, о котором он сроду не слышал. А она знает его стихотворение наизусть. «А ты французский знаешь?» — зачем-то глупо спросил он.

— Знала когда-то, а теперь забыла. Я французский в школе в Москве учила, а потом недолго в Алжире работала.

Их связь пошла на убыль, Алекс помнил, что этот разговор про тень собаки состоялся у них уже на излете отношений. В последнее время они встречались только на работе. Наталья была с ним любезна и отстраненна, как со всеми. Он просто коллега, не более.

Алекс слышал, что Мегги встала, из ее ванной слышался шум воды. «Надо быстрее уходить. Не хочу с ней завтракать» — подумал он.

— Мегги, я ухожу, мне сегодня пораньше надо быть на работе.

— А завтрак?

— Поем где-нибудь. Пока.

Никуда ему пораньше не надо. В лабораторию Алекс решил вовсе не идти. Он простой врач, и во все эти их ученые премудрости ему совершенно не хотелось вникать. В глубине души он был уверен, что захоти он вникнуть, все равно бы ничего не понял, слишком умно. Дайте ему орган, он пересадит, а больше ничего ему знать не надо. Он лучше посмотрит больных. Сначала своих обычных, тех, кого оперировал пару дней назад, а потом «программных» в спец реанимации. Алекс был совершенно уверен, что там сейчас Наталья, а встречаться с ней он не хотел, хотя и понимал, что ей-то это было совершенно безразлично.

Да, что это он так на Наталье зациклился! Наплевать на нее, он оперирующий хирург, он обязан делать свою работу, их общую работу. Но выслушивать Натальины ценные указания, ее соображения, высказанные непререкаемым тоном, Алексу сейчас не хотелось. Пойдет туда часа через два, Наталья тогда уйдет и он спокойно всех посмотрит. А перед этим позвонит ей и категорически потребует сказать, кто будет реципиентом в пятницу. Хватит ей испытывать его терпение. Корчит из себя всезнайку. Оперировать надо или острый шигеллез, там девушка кажется грибами отравилась, или множественную карциному печени. Алекс привычно вспоминал больных по диагнозу. Кого всезнайка выберет? Ему это практически все равно. Но, надо посмотреть. У него тоже есть право голоса. Алексу хотелось, чтобы Наталья выбрала одного, а он бы отстаивал другого. Был бы научный спор, в котором он, доктор Покровский, победил. Она скажет «карцинома», а он — «острая печеночная недостаточность» или наоборот. Хотя может она кого-нибудь другого выберет. Ему назло. Да, какое «назло»… эка его заносит. На таком уровне никто никому не станет делать «назло», тем более, что это совсем не Натальин стиль. Кто он вообще для нее такой, чтобы утруждаться деланием «назло».

Алекс планировал остановиться в каком-нибудь кафе, чтобы выпить кофе, но потом решил ехать в отделение смотреть больных, а после этого спокойно позавтракать в кафетерии на работе. На прошлой неделе он прооперировал троих. Их послеоперационная реабилитация проходила нелегко. Одному больному пришлось делать в прошлую субботу дополнительное дренирование, звонили, ездил на работу, а куда денешься. Сейчас все наладилось, и Алекс заполнил документы на выписку. У второго пациента был сильно повышен креатинин и вообще его состояние Алексу совсем не понравилось. Что удивляться: тот еще циррозник, группа С, по Чайлду. И зачем он только за этого «С» взялся? Хорошо, что хоть тромбоза печеночной артерии нет. Почки не справляются, вот тебе и высокий креатинин. Алекс чуть повысил дозу лекарств. И отошел к третьему больному. Этот его порадовал. На третий день он выдал им лихорадку и повышенный лейкоцитоз. Сейчас температура спала и уровень лейкоцитов пошел вниз. Алекс посмотрел результаты радиоизотопного сканирования, чреспеченочной холангиографии и холангиопанкреатографии. Выглядело все прилично. Может завтра можно будет его выписывать, нет не завтра, дадим ему еще два дня, чтоб не думалось. В четверг выпишем.

Быстрым шагом Алекс направился в кафетерий главного корпуса. Было уже около десяти утра. Огромный зал был почти пуст. Время завтрака прошло и ланч еще не начался. «Привет, Алекс… привет… Доктор Покровский… здравствуйте, доктор…» — здесь Алекс был в своей тарелке. Его все знали. Он улыбался, кивал, пару раз остановился и поздоровался с коллегами за руку. За столик к нему, однако, никто не подсел. И хорошо. Когда Алекс пил свой кофе с круассанами, у него зазвонил телефон. Младший сын, Грег. Ничего себе! Сто раз им говорил, чтобы не звонили на работу. Что за необходимость его беспокоить.

— Алло. Что, Грег? Я на работе. Говори быстрее. Я занят.

Ничего он не занят, сидит в кафе, пьет кофе. Откуда в нем эта потребность набивать себе цену, играть в вечную занятость? Алексу стало стыдно.

— Пап, я на минутку. Решил позвонить: возьмешь трубку — хорошо, нет — значит нет. Я бы вечером перезвонил.

— У тебя все хорошо? Что звонишь?

— У нас в субботу барбекю, приходи. Алекс придет. Давно не виделись. Придешь? Я знаю, что у тебя в пятницу важная операция, но в субботу же уже все будет сзади. Имеешь же ты право на отдых.

— Посмотрим, как там после операции все пойдет. Сам понимаешь… Надеюсь, что в субботу я буду свободен, хотя с утра точно поеду в больницу. Операция в рамках проекта. Ставки слишком высоки. Ты сильно на меня не рассчитывай, может случится, что я от этого больного не отойду. Да даже, если и приду, буду каждую минуту ждать, что мне позвонят… ни вина, ни пива… Но, ты прав, мы давно не виделись.

— Конечно, пап, я все понимаю. Но все-таки мы тебя ждем. Вечером в теннис поиграем, когда будет не так жарко.

Сыновья Алекса тоже были врачами. Грег офтальмолог, Алекс-младший — травматолог. Они пошли по его стопам, хотя Алекс и не думал на них давить. Там все у них в семье было непросто. Случился раскол, к нему привела вакцинация родителей.

Алекс и Грег нечасто звонили домой, хотя домашний телефон у них в семье до сих пор сохранялся. Если мать брала трубку, они здоровались, но спешили позвать отца, до которого у них было какое-нибудь дело. С матерью им разговаривать было не о чем. Формально она ни к чему придраться не могла: сыновью были с ней в ровных отношениях, задавали вежливые вопросы, удовлетворялись общими ответами и никогда не рассказывали матери о своей жизни. У обоих были жены и дети, но надежды Мегги на роль бабушки-прародительницы не оправдывались: внуки, три девочки и мальчик не особенно с ней дружили. Невестки были неизменно вежливы, но разговаривали со свекровью сухо и холодно. Мегги то ли этого не замечала, то ли делала вид, что не замечает. Алекс привычно отметил, что Грег приглашал на барбекю его одного, это «придешь», а не «придете» вечно создавало щекотливую ситуацию, из которой он выпутывался все с большим и большим трудом.

Мать ребятам была совершенно не нужна. Тут даже не шла речь о нелюбви. Просто так получилось, что они полностью оказались отцовскими сыновьями, а мать была не «их» человеком. Общий язык между ними всеми настолько давно не находился, что ребята пошли по линии наименьшего сопротивления: видеться как можно реже, чтобы не скучать в ее присутствии, не ломать опостылевшую комедию родственности, не иметь дело с неумной, малообразованной старушкой, по нелепой случайности ставшей их матерью.

Они вслед за отцом вакцинировались в ювеналов и жены их были ювеналки и друзья. Это была компания молодых интеллектуалов, поездивших по миру, знающих языки, профессионалов, творческих личностей, в соответствующем духе воспитывающих своих детей. Нет, эти люди не узнавали, о чем они думают из телевизора, наоборот, они понимали, что иногда нужно быть «слепыми и глухими», чтобы остаться индивидуальностями. Конечно среди этих молодых людей царил культ тела. Все красивые, ухоженные, спортивные. Они знали, что до глубокой старости не доживут, но избавляясь от вредных привычек, до максимума повышали качество своей жизни.

Оба сына Алекса были небедными людьми, жили в больших домах с бассейном и теннисным кортом. Что ему делать: брать на традиционное летнее барбекю Мегги или не брать? Алекс знал, что ребята не удивятся, если он придет с матерью, и она будет сидеть в тени, толстенькая дебелая бабуля, в бесформенной одежде. К ней будут подходить здороваться, но никто надолго около нее не задержится. Когда мясо на гриле будет готово, она возьмет себя на тарелку большой кусок и обязательно спросит, почему они никогда не жарят сосиски и бургеры? «Мама, мы не такого не едим» — скажет ей кто-нибудь из сыновей, и Мегги ответит: «Ну и зря. Американцы вы или нет?» Мегги казалось, что быть американцем очень почетно, потому что американцы самые крутые ребята на планете. Равнодушие сыновей и их окружения к своему гражданству Мегги не понимала. Неужели они не гордятся тем, что американцы? Не быть записным патриотом было для нее дикостью и предательством. Мегги не играла в теннис, не могла поддержать их разговоров и не знала, как общаться с собственными внуками.

Алекс с болью видел, что ребята Мегги стесняются, и тогда он испытывал перед всеми чувство вины за то, что когда-то женился на такой женщине. В молодости, когда дети были маленькими, они пару раз ездили в Европу, но Мегги быстро уставала от музеев, в которые Алекс ее, как она выражалась, «тащил». Про Париж она говорила, что он грязный, про Рим, что «там слишком все сильно орут». Ее ксенофобские замечания про японцев с фотоаппаратами, про русских в мешковатой одежде, про ортодоксальных евреев в кипах, действовали Алексу на нервы. Он и сам не был рафинированным интеллигентом, но хотя бы понимал, что надо как-то повышать свой уровень, а вот Мегги это казалось не только необязательным, но даже глупым. Она жила во власти стереотипов, считая их непреложными истинами: итальянцы — ленивые и едят сплошные макароны, французы много о себе понимают и едят лягушек, фу…, русские пьют водку… отвратительно, еврею пальца в рот не клади, держи с ним ухо востро. Алекс никогда не поддерживал подобных разговоров, но и не одергивал Мэгги. Если бы он знал, что из этого получится… Хотя, что бы это изменило, если бы одергивал? Человека не переделаешь.

Алекс был уверен, что после вакцинации их жизнь не могла уже быть общей: он, ювенал, постарался достичь максимума своего потенциала в относительно короткий, отпущенный ему срок, а Мегги, наоборот, поняв, что ей предстоит прожить еще долгие годы, замерла в своем развитии. Она просто жила, неспеша получая от жизни свои нехитрые удовольствия. Для него годы мелькали, а для нее — тащились, тянулись в приятной, не омраченной особыми заботами, неге. Алекс понимал, что ничего изменить уже нельзя, но не мог удержаться от колких замечаний: ты похоронишь меня, потом ребят, потом возможно и внуков и будешь ходить на кладбище в годовщины наших смертей так часто, что тебе будет впору там поселиться. Мы уйдет гораздо раньше тебя, и с кем ты останешься? С правнуками? Ты будешь для них чужой старушкой, о которой из чувства долга они станут заботиться. Его несло и он знал, что может довести ее до слез, но остановиться не мог, стараясь уколоть стареющую Мегги побольнее.

Сейчас ей было 72 года, но выглядела она старше. Неужели это его жена? Ну да, они же ровесники. Каждый раз, когда ребята приглашали его одного, раз и навсегда смирившись с тем, что он иногда приводит мать, Алекс мучился страшными сомнениями: брать ее или не брать? Если Мегги приходила с ним, он чувствовал себя благородным человеком, способным на жертвы ради долга перед женой и матерью своих детей, но с другой стороны, Мэгги сидела с гостями, и все понимали, сколько ему самому лет. Если бы не старушка Мегги, посторонние люди и не догадывались, что он тоже сильно пожилой мужчина. Почему это решение ложилось всегда на его плечи? Почему Алекс с Грегом так по-свински вели себя по-отношению к матери? Она хотела жить ради них, но как раз этого парни ей не прощали. В детстве она всегда считала, что лучше знает, что им нужно, и это их страшно злило. Он все это видел, но не вмешивался, успокаивая себя тем, что слишком много работает.

Много раз он говорил с ребятами о ней. Ну, решила она стать геронтом и что? А то, отвечали они ему, что ее жизнь не настолько полна и интересна, чтобы ее длить. Физическая боязнь смерти — это мещанская трусость, недостойная гармоничной личности. Что мать сделала, чтобы наполнить свою жизнь ярким содержанием? Ничего. Ты на свои деньги купил ей право жить долго. Что за дурацкая жизнь: есть, спать, есть, спать, есть, спать… для чего? Чтобы пробовать новые сорта мороженого? Алекс пытался объяснить, что Мегги просто очень любила их, своих мальчишек, и хотела подольше с ними оставаться, видеть внуков, правнуков, праправнуков. Этот аргумент не принимался: «видеть», вот именно просто «видеть». Что такое любовь к детям? Любоваться? Нет, им надо давать что-то ощутимое. У что мать может дать? Дети уже сейчас умнее ее, а что будет дальше. Алекс вяло жену защищал, но спор был им заведомо проигран, потому что он думал точно так же, как они. В глазах сыновей он был победителем, знаменитым успешным хирургом, подающий им пример в профессии. Какое счастье, что им ничего было неизвестно про Наталью, про «тень собаки». А вот заговори он в их компании про пресловутого поэта Бреля, кто-нибудь отзовется? Алекс был почти уверен, что да, кто-нибудь обязательно про Бреля знает.

Иногда в компании сыновей Алекса брала оторопь: они в чем-то его обогнали. Нет, не в профессии, тут он был на высоте, да еще на какой… но в чем-то другом они были лучше. Он часто пытался нащупать в чем. Внешне он выглядел не хуже их, был стройным, в отличной форме. Может чуть слабее, но это было пока совершенно незаметно. Тут дело был в другом. Ребята и их семьи были людьми мира, а он по-прежнему американцем, слишком консервативным, практичным, чья эрудиция ограничивалась профессией, а опыт средой и воспитанием 20 века. И самое гадкое, что парни это сознавали и давали ему фору, небольшую, но Алекс ее замечал. Да, даже и на корте: ребята видели, что отец, играющий не хуже их, гораздо быстрее в последнее время устает. Из пяти сетов они никогда не позволяли себя выиграть два подряд, чтобы отец не проиграл, а в тайм-брейке не доводили свой счет до семи очков с той же целью. Алекс давно понял, что они его немного жалеют. Это было приятно и неприятно одновременно. Ребята собирались вечером куда-то идти, иногда с женами, но когда Алекс выказывал желание поддержать компанию, его под разными предлогами вежливо отговаривали: папа, ты устал… тебе там будет неинтересно… это не твоя компания. Не надо, пап, там будет много гомосексуалов, а тебе с ними некомфортно. Действительно, Алекс не мог понять, как можно на равных ладить с гомиками. Не то, чтобы он их не любил, или осуждал, просто не понимал, как это можно забыть, что они другие, странные. А ребятам, Алекс это видел, было искренне безразлична сексуальная ориентация, они просто о ней не думали.

Если бы каким-то образом сыновья узнали о его связи с Натальей, они бы сочли ее естественной: два пожилых ювенала вместе. Что в этом такого особенного? А если бы он оспаривал их собственных женщин? Как бы они на это посмотрели? Были ли у ребят любовницы? Алекс не знал, но не удивился бы. Возможно, как и многие современные люди, они рассматривали семейные отношения как свободный союз свободных людей? Этого Алекс тоже не понимал.


Все посторонние мысли Алекса оставили, когда он вошел в спецреанимацию. Привычка строго отмерять свое время заставила его взглянуть на часы: час дня. Алекс быстро просмотрел результаты анализов, взглянул на мониторы и погрузился в последние записи историй болезни, оставленные Натальей. «Да, да, доктор Грекова была здесь с утра» — сказали ему на посту. Конечно была. Кто бы сомневался.

Алекс подошел к парню-мотоциклисту. Глубокая кома, жаль, надо отключать, но это не его решение. Алекс к подобным исходам относился философски: хотели спасти, но не вышло, так бывает. Скажут родственникам, что это травма, несовместимая с жизнью. Ничего не поделаешь. Девушка с отравлением была стабильна, и Алекс был практически уверен, что так и будет до пятницы. Он ей ободряюще улыбнулся, но ничего не сказал. Девушка явно хотела о чем-то его спросить, но не решилась. Женщина с фиброзом была в сознании, но лежала с закрытыми глазами, безучастная к происходящему. Алекс отметил это, как нехороший симптом. Что это она? Сдалась?


— Миссис Джонс, миссис Джонс, вы меня слышите? Я — доктор Покровский, буду вас оперировать. Вы готовы?

— Готова.


Еле слышный шепот, глаз не открывает, никаких вопросов не задает. А могла бы спросить о дате операции, о шансах, да мало ли о чем. Она уже давно такая тухлая, но сегодня особенно:


— Вы понимаете, где вы находитесь? Миссис Джонс?

— Я в больнице. Я жду операции. Доктор, мне очень плохо, мне плохо. Сделайте что-нибудь.

— Потерпите, миссис Джонс, мы вас прооперируем и вам будет лучше.

— Мне не будет лучше. Я устала. Это уже не жизнь.

— Миссис Джонс, вы не должны терять надежду. Держитесь.


Алекс отошел от ее кровати и нахмурился. Понятное дело, что этой Джонс плохо. Там не печень, а сплошной рубец. Что он сейчас мог для нее сделать. Это спецреанимация, тут всем очень плохо. Пересадка — это единственное, что может ей помочь, но будет ли Джонс прооперирована в эту пятницу? Вряд ли. А теперь онкологический: гепатоцеллюлярная карцинома. Звучит ужасно, но, если пересадить орган, то есть надежда. Молодой, метастаз нет. Повезло мужику. С ним можно и нужно работать. После операции он, скорее всего, пройдет профилактическое облучение. Метастазы не выявлены, но это ни о чем не говорит.


— Здравствуйте, Брендон, я — доктор Покровский, буду вас оперировать. Помните меня? Когда? Может даже в эту пятницу. А что вам доктор Грекова сказала? Скорее всего в пятницу? Да, я с ней полностью согласен. Будем вас готовить. До пятницы, я надеюсь. Но завтра я к вам конечно зайду.


Брендон во-время осмотра держался молодцом, улыбался, и на любой вопрос Алекса отвечал, что он «окей». Ну, ладно, это лучше, чем «мне плохо и я устала». Хотя в такой ситуации «окей» — это просто фигура речи. У мужика в 42 года рак печени, и это вовсе не окей.


Около циррозника «Врачи без границ», Сэма Гринфилда, Алекс задержался дольше, чем около других пациентов. Доктор захотел с ним поговорить «за жизнь». Алекс этого не любил, но деваться ему было сейчас некуда, тем более, что речь шла о коллеге.


— Доктор Покровский, Алекс, а со мной что будет?

— Сэм, вы же знаете, что вам показана пересадка. Я пересажу вам искусственно выращенный орган. Это совершенно новая технология. В вашем случае орган выращен из ваших собственных клеток, но это могли бы быть и клетки донора, идеально подходящие вам. Вы — участник программы и вам не приходится ждать подходящей донорской печени.

— Ваша программа, как я понимаю, экспериментальна?

— Да, это так. Мы работаем над выращиванием искусственных органов уже довольно давно.

— Да, я читал об этом. Пересаженные искусственные органы по разным причинам были нежизнеспособны. Почему сейчас вы считаете, что пересадка будет успешной?


Ну, конечно, доктор задает противные вопросы. Сейчас, небось, спросит, какова положительная статистика. Вот ему-то и предстоит войти в положительную статистику, и он это понимает. Понимает, а все равно спрашивает.


— Сэм, когда вас включали в программу, вы подписывали соответствующие бумаги, там были указаны риски. Я просто хочу вам заметить как врач врачу, что если бы вам пришлось ждать орган донора, вы бы вряд ли его дождались.

— Да, вы правы, я бы не дождался, это как пить дать.

— Ну вот. А так у вас есть шанс. К тому же как участник программы вы не платите за операцию. И я, вы только не обижайтесь, сомневаюсь, что вы вообще могли бы за такую операцию заплатить.

— Доктор, вы считаете меня дураком?

— О чем вы, Сэм? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что я тоже мог бы работать в престижном американском госпитале, в вместо этого с дипломом Йеля поехал в Найроби и там заразился гепатитом C. Я сам во всем, что со мной случилось, виноват. Вот я вас и спрашиваю: кем вы меня считаете? Дураком? Глупым альтруистом? Неудачником?

— Да, бросьте, Сэм. Вовсе я не считаю вас дураком. Наоборот, я вас уважаю, и всей душой хотел бы вам помочь. То, что с вами произошло, несправедливо, но это уж точно не ваша вина. Думайте о хорошем.

— Я — натурал, доктор, из-за своих бесконечных командировок я как-то пропустил вакцинацию, не думал о ней. И в этом я дурак.


Алекс не ожидал, что разговор пойдет по этому руслу. Он не нашелся, что ответить. Не говорить же бедняге, что да, он безответственный дурак, который, спасая других, проворонил себя. Да и можно ли вообще спасти миллионы африканцев? Сам он в этом настолько сомневался, что ни за что на свете не поехал бы лечить просроченными лекарствами черных бедняков в наспех поставленных палатках. Врачи, Алекс был в этом уверен, теряли в таких условиях квалификацию. Накладывать повязки на атрофические язвы, ушивать грыжи, делать прививки младенцам. Это не для него.


— Доктор, вы не думайте, я готов к операции. Меня в пятницу прооперируют?

— Сэм, этого я вам сейчас сказать не могу. Не в пятницу, так на следующей неделе. Увидимся завтра. Пока. У меня тут еще есть дела.

— Я понимаю. Пока, доктор.


Сэм улыбался и Алексу показалось, что для этого больного было чрезвычайно важно, считает его Алекс дураком или нет. Сейчас он подумал, что не считает, и ему стало легче.

Алекс отправился домой и по дороге решил, что возьмет с собой Мегги на субботнее барбекю к Грегу. Надо иногда делать что-то себе в ущерб, иначе превратишься в законченного эгоиста. И Бог, как говорила ему мать, за это накажет. Задумываться о том, есть ли бог, Алексу всегда было недосуг. Это был философский вопрос, а философия казалась ему несущественной дисциплиной.


Майкл

После утреннего переполоха в лаборатории Майкл внимательно проверил концентрацию и точный состав своих гелей и решил уходить. Проблема с органом 2 его встревожила, хотя причина ее была не связана с его частью работы. Не дай бог они испортили бы его труд! Как он не старался рассматривать общие усилия, как слаженную работу команды, получалось это у него с трудом. Прежде всего он видел себя, свой яркий талант, свою невероятно важную, но недостаточно оцененную остальными, лепту.

В лаборатории делать сейчас было особо нечего и Майкл стал, как отец ему когда-то с осуждением, говорил, «витать в облаках». Витание в облаках свелось к воспоминаниям о вчерашнем ужине с Ребеккой. Майкл был собой недоволен: надо же разошелся не в меру и спугнул ее, вместо того, чтобы убедить в своей правоте и перетянуть на свою сторону. Впрочем, шанс, что они с Ребеккой смогут стать единомышленниками, был близок к нулю. Слишком уж она была интеллектуальна. Его контингент — это молодые, необразованные натуралы, над такими он возвысится, а Ребекку настолько тянет к рефлексии, что она не пойдет за их, по-сути примитивными призывами, у нее всегда найдутся аргументы против движения натуралов. Можно подумать, что он и сам не видел слабые стороны своих рассуждений, но вместе с тем… Вот, опять его несет… почему он просто не может сходить с девушкой в ресторан, развлечь ее, угостить, пошутить на нейтральные темы, а потом… Майкл часто думал об этом «потом», особенно по вечерам, но никакого «потом» не наступало.

Он устал от своей девственности, тяготился ею, сам понимал, что что-то с ним не так. Его влекло к женщинам, но он их побаивался. Родители внушали ему воздержание, потому что девушки только и думали, чтобы его «поймать и женить», о том, что это не по-христиански, родители не говорили, вероятно считали, что это и так понятно. Майкл вероятно мог бы после какой-нибудь пьянки с натуралами, уйти с одной из девиц, но он панически боялся заразиться «дурной», как мама говорила, болезнью. Ему хотелось думать, что он найдет подружку как только он сам этого захочет, просто сейчас ему не до этого, есть в жизни вещи поважнее, но правда была в том, что он не нравился девушкам. Как бы Майклу хотелось, чтобы нашлась женщина, которая была бы в нем заинтересована и сама взяла на себя инициативу, позвала его. Он бы пошел. Но никто не звал. В глазах Ребекки было понимание его проблемы, как будто она смотрела на него и знала все его сокровенные мысли. К черту эту Ребекку.

Майкл остановился купить еду в небольшом продуктовом магазинчике в центре, там был включен телевизор, новости. «… сегодня в районе городской ратуши произошли волнения молодежи из движения натуралов против вакцинации. Полиция атаковала пикеты, несколько активистов было задержаны…». Как же так, а он ничего не знал, торчал со своими стариками в лаборатории. На экране мелькнула пара знакомых лиц. Нужно немедленно ехать в Центр.

Через пятнадцать минут Майкл подъехал к старому кирпичному зданию недалеко от гавани. Они снимали под Центр небольшой таунхаус без мебели. Вокруг дома толпился народ. Майкл прошел внутрь. Члены штаба почти в полном составе сидели на старых продавленных диванах, принесенных ребятами с окрестных помоек и оживленно разговаривали. Его появление прошло практически незамеченным. Ну да, они все были там, держали транспаранты, а он, получается, ничего об этом не знал. Акция прошла без его участия. Похоже и тут его не ценят.

— Привет! — Майкл решил обозначить ребятам свой приход.

— А, вот и наш научный гений! Как поработал на благо человечества? — крупный черный парень Морти ему ответил, но на его лице играла глумливая ухмылка.

Неприятный покровительственный тон, к нему обращались не как к единомышленнику, а как к сочувствующему, которого просто терпят. Майкл решил не обращать внимания:

— Как прошла акция? Я видел ребят в новостях. Почему вы сегодня вышли, мы же планировали акцию на воскресенье.

— А мы вчера это переиграли. Ты не против? В воскресенье — это тебе удобно, ты же у нас работаешь, а нам, безработным, все равно делать нечего. К тому же сегодня у нас вторник, а посередине рабочей недели акция более эффективна.

— А мне почему не сообщили?

— Ну, извини. Ты бы так на работе и сказал: «Не приду к вам сегодня, чуваки, пойду на демонстрацию против всех вас, старперов и красавчиков». Сказал бы ты так?

— Ладно, просто расскажите, как все прошло?

— Как, как… наших пятерых арестовали, шьют агрессивные действия. Ой, там прикол был: старикашек встретили, одного повалили. Он все орал, что ученый… вроде тебя.

— Какой ученый?

— Да, откуда нам знать. Дряхлый, и двое других почти таких же дряхлых. Куда-то еле семенили, друг дружку держали, умора. Но полиция не тогда приехала, это уже потом было.

— Следующая акция назначена на пятницу. Вот, мы тебе говорим. Придешь?


Майкл промолчал. Конечно не придет. Пятница — это решающий день, важнейший итог их общего труда. Впрочем, ответом его никто особенно не интересовался. Майклу мучительно захотелось перехватить инициативу. Он должен, он умнее их всех, но как это сделать в атмосфере глухой неприязни. Они не любят его, он для них «умник». Как доказать, что он свой? Как? Желание взять верх над толпой, стать ее лидером стало императивным, и Майклу в голову стали приходить совсем уж дикие идеи. Он был готов стать героем, мучеником, готовым все поставить на карту ради дела натуралов. «А что если сказать им, что в лаборатории сейчас разработан процесс по выращиванию искусственных органов. И он может его сорвать. Но зачем… надо объяснить. А вот как он скажет… нечего вмешиваться в природу, нечего подменять собой создателя, нечего отделять счастливчиков от неудачников. У всех должен быть равный шанс, все должны идти своей дорогой» — вот что он им сейчас крикнет. А потом надо подключить социальный фактор, ведь натуралы в своем большинстве бедны… Он возьмет инициативу в свои руки, и его будут слушать, затаив дыхание.

Зажигательная речь зазвучала в его голове: «Долой власть медицины богатых! Долой дорогие процедуры, вылечивающие толстосумов, и бросающие в беде таких как вы! Хватит извращений, долой стариков, придумывающих баснословно дорогие технологии для самых богатых людей планеты! Эти процедуры никогда не будут доступны простому народу. Простые люди умирают в нищете и болезнях. Хватит!»

Эти мысли пронеслись в голове Майкла за долю секунды. Ему так хотелось верить своим словам, но его мощный интеллект их не принимал. Ерунда! Слабовато. Нужны не слова, а действия. Здесь и сейчас. Он может сорвать процесс. Отключит все в знак протеста и… будь, что будет! Хотя, разве он сможет допустить, чтобы органы погибли? Это — бред. Он ученый и не сможет пустить насмарку труд всей команды, просто не сможет, ему слабо. Но социальную карту можно и нужно разыграть: сейчас он им объяснит про программу, без подробностей, без терминов, без упоминания деталей технологии. Про стволовые клетки идиотам знать необязательно. Выращивают органы и все, а как… не их ума дело. Надо было немедленно что-то сказать, иначе он не лидер, а дерьмо, но что сказать и как, Майклу сейчас не приходило в голову. Он так ничего и не сказал, и ребята перестали обращать на него внимание. Никто даже и не заметил, как он ушел.

Дома он разделся, принял душ и улегся голым на кровать с банкой пива. Настроение упало. В ванной Майкл взглянул на себя в зеркало, которое вернуло ему отражение полного молодого мужчины, с безволосым торсом и бледной кожей. Да, куда ему… Сейчас Майклу и самому было непонятно, в чем он так разочарован: в своей внешности, в неуспехе у женщин, в одиночестве, в недостаточном признании в команде, в своем статусе в Центре? Следовало смотреть правде в глаза: он не сможет возглавить движение натуралов. Почему? Да, хотя бы потому, что он не из среды. Он — убежденный натурал, его отказ от вакцинации — идейный, а эта толпа, на семьдесят процентов состоящая из черных мужчин, живущих в бедных разваливающихся таунхаусах, просто не имеет доступа к научным открытиям, они всегда за бортом. Они считают, что их работу отбирают вакцинированные, не желая признавать, что хорошая высокооплачиваемая работа не достается им вовсе не из-за геронтов и ювеналов, а потому что они не учились и учиться не в состоянии. Они бедны и не живут в красивых домах, потому что не привыкли много работать. У них нет медицинской страховки и, соответственно, нет доступа к дорогостоящему лечению.

Но он-то, Майкл это понимает, а они — нет. Их проблемы — не его проблемы, но тогда он возглавит борьбу за доступ бедных натуралов к новейшим технологиям. Будет их рупором. Только натуралы должны быть реципиентами искусственных органов. Для кого будут выращивать их из стволовых клеток? Потом, когда их пилотная программа будет успешно завершена и процедура станет рутинной? Для этих бедных натуралов? Нет, не для них. Слишком дорогое удовольствие, доступное элите. И нечего мухлевать с вакцинациями. Они не позволят насиловать природу и создавать напряжение в обществе. Пора положить этому конец. Майкл не замечал, что в его сознании сами собой складывались пропагандистские клише, где социалистические требования приоритета натуралов перед вакцинированными, смешивались с его иррациональной ненавистью к геронтам и ювеналам.

Он встал, открыл холодильник и съел три огромных сэндвича с ветчиной, сыром, луком и майонезом, запил их кокой, а затем громко рыгал, в точности так же, как его дружки из Центра. Делали они это смачно, с удовольствием, прекрасно понимая, что, в, так называемом, приличном обществе, это было бы недопустимо. Они рыгали назло, а сейчас Майкл им уподоблялся, сам не зная зачем, и собственная отрыжка луком была ему противна.

Заснул Майкл не сразу, с мыслями о том, что есть вероятность, что старики, которых ребята встретили сегодня в районе ратуши, могли быть их стариками из команды. Эта мысль должна была бы вызвать в нем удовлетворение, но не вызывала: слишком велик был диапазон между протестующими и учеными мирового уровня из программы. «Эх, знали бы вы, кого сбили с ног… сволочи». Интересно позволительно ли лидеру презирать тех, кого он ведет? Майкл проснулся утром следующего дня в таком же раздрае, в каком уснул. Настроение его нисколько не улучшилось.


Среда


Стив

Стив проснулся с мыслями о вчерашних событиях. Прямо скажем, не слишком удачный был день. С утра он страшно переволновался из-за неполадок с органом номер 2, но даже эта проблема теперь затмевалась в его сознании жутким инцидентом на улице. Стив конечно знал, что в городе неспокойно из-за стычек с протестующими натуралами, об этом часто писали, но до сегодняшнего дня ему было невдомек, насколько все серьезно. Они занимаются важнейшей для человечества проблемой, а оказывается есть люди, которым до этого нет никакого дела. То, в чем их обвиняют, дикость. Ювеналы практически не болеют, но рано умирают, их болезни скоротечны, а смерти чаще всего скоропостижны. Реципиентами органов они могут стать только в результате травмы, от которой никто не застрахован. Геронты практически никогда не становятся реципиентами, их болезни начинаются в глубокой старости и по этой причине они в списки ожидания на получение донорских органов не попадают. Костяк этих списков составляют натуралы. Через несколько лет не нужно будет ждать донорского органа, их начнут выращивать, но будет ли это доступно небогатым пациентам. Стив знал, что нет. Да, дорогая медицина для состоятельных людей, но в чем вина геронтов. Яростные выкрики толпы в адрес ювеналов Стив пропустил мимо ушей. Он не особенно понимал тех, кто решил пойти на сокращение своей жизни. Если вам дан шанс умереть в глубокой старости, то ради чего от него отказываться? Что за глупость все эти простые удовольствия, которые могут доставить себя молодые! Особенно Стиву трудно было понять ученых. Для привлечения в программу они рассмотрели десятки кандидатур, а выбрали Люка, Наталью и Алекса. Спору нет, эти трое в отличной форме, никто не дал бы им их возраста: красивые, моложавые, полные жизни и энергии. Сколько бы еще пользы принесли науке! Неужели путешествия, зрелища, секс так уж важны для людей такого калибра. Непостижимо!

Вчера Стив совершенно взбудораженный вернулся домой и, сказавшись усталым, отправился в спальню. Алисия посмотрела на него долгим сожалеющим взглядом, но ничего не сказала. В последнее время она как-то слишком отстраненно себя с ним вела. Поняла, что приставать бесполезно? В свое время он увлекся этой не слишком образованной молодой, очень красивой, 40-летней женщиной, натуралкой. Он женился на ней, поддавшись импульсу, как будто взял понравившегося щенка, надеясь, что «щенок» его развлечет, потому что нельзя же жить одной работой. Но сейчас он о своем импульсе жалел. Толку ему от Алисии никакого не было.

Ей-то зачем все это было надо? Впрочем, он давал ей обеспеченную праздную жизнь и практически ничего не требовал взамен. Наверное ей было с ним удобно. Может она ждет, что он скоро умрет, и она сможет получить немаленькие деньги. Глупая. С геронтами никогда не знаешь. Ему 95, а Найори — 117, а Роберту вообще за 120. Вот он проживет еще лет 20–25, будет тогда Алисия знать. Стив злорадно улыбнулся. По большому счету Джош был в ее отношении прав: глупая, никчемная бабенка, недостойная носить его имя. Признавать это перед сыном Стив конечно не собирался, но в глубине души Алисию презирал еще и за то, что она с самого начала не хотела становиться матерью, принимая, что для него отцовство уже нежелательно. Для женщины это было подозрительно, недопустимо. Несмотря на невеселые раздумья, Стив неплохо выспался, вставал ночью всего два раза и утром в довольно приличном настроении поехал в лабораторию.

Там уже сидели остальные геронты, Люка как обычно не было. Стив позвонил Наталье и узнал, что на пятницу у них две кандидатуры: острое отравление с практически полным отказом печени и неметастазированная множественная гепатокарцинома. Когда все соберутся, они точно решат, кого в пятницу оперировать. Кандидатура онкологического представлялась более логичной: орган выращен из стволовых клеток самого больного, а маленькая печень для девушки просто подошла, очень хорошо подошла практически по всем параметрам, однако вероятность полного приживления родной печени была более высокой.

Стив вывел на свой монитор процесс выращивания сетчаток. Через несколько недель они ими займутся вплотную. Скольким же пациентам с возрастной макулярной дегенерацией сетчатки они смогут помочь. Контрольную группу уже набрали. Уже несколько месяцев назад у пациентов взяли клетки кожи, из них у них в лаборатории произрастали искусственные плюрипотентные клетки. Сейчас шел заключительный процесс выращивания клеток ретинального пигментного эпителия сетчатки, которые и будут пересажены реципиентам из контрольной группы с регенерирующей макулодистрофией. Следующими в программе лаборатории шли клетки кишечника и поджелудочной железы. До выращивания поджелудочной железы полностью было еще далеко. Работа на долгие годы. Стиву пришло в голову, что геронты команды, в том числе и он, уже не смогут участвовать в этих пересадках. Для Риоджи, скорее всего, печень будет последним проектом. Стив вздохнул. Доктор Найори был ведущим специалистом по предотвращению превращения стволовых клеток в раковые. Самый страшный риск после пересадки. С этим они продолжали бороться и Риоджи вносил свою неоценимую лепту. Что они будут без него делать? Да и Клин скорее всего уйдет. Клин был старше Найори, но представлялся почему-то менее старым, чем японец. Хотя, с чего он взял, что они уйдут? И Риоджи и Роберт буквально жили работой. «А я живу работой?» — спросил себя Стив. «Живу, но не больше, чем раньше, и возраст тут ни при чем» — ответил он себе. В последнее время Стив часто сравнивал себя с Найори и Клином. Они были намного его старше, а он себя развалиной вовсе не чувствовал, но все-таки часто себя спрашивал, уловит ли он момент, когда пора уходить на покой?

Наталья так и не появлялась, Майкл сидел в своем углу, и по его позе было видно, что он не собирается ни с кем общаться помимо работы. Ребекка с утра приходила, но уже ушла. Она даже подходила к Стиву, объясняла, зачем ей надо пораньше уйти, Стив кивнул, что разрешает, но сейчас причина, которую Ребекка ему представила, полностью ускользнула из его памяти. Он стал забывчивым, вернее четко помнил только важные для себя вещи, остальное немедленно выкидывал из головы. Ребекка была ему сейчас не нужна. Люк так и не появлялся. Ничего, в случае необходимости ему можно позвонить.

Кто-то тронул Стива за плечо. Роберт. Это прикосновение было таким неожиданным, что Стив вздрогнул:


— Ты что, Роберт? Что у тебя вид такой беспокойный? Сегодня обязательно решим, кого оперировать. Думаю, что начнем с онкологии.

— Я не об этом. Я про вчерашнее.

— Ну, что делать? Забудь об этом. Что нам с тобой делать больше нечего?

— Я вчера с Ребеккой разговаривал и кое-что понял.

— Когда ты с ней разговаривал?

— Она ко мне приезжала.

— Зачем? Что-то я тебя не понимаю. Натуралы злятся, потому что они идиоты необразованные. Ты, что, не знал? Тебе для этого Ребекка понадобилась? И вообще… вчерашний инцидент был ужасно неприятным, я признаю, но стоит ли нам всем так на этом сосредотачиваться?

— Я хотел тебе рассказать, что мне Ребекка доложила… тебе неинтересно?


Надо же, Роберт рассматривает свой разговор с Ребеккой как доклад. Нужно ему сейчас выслушивать эти бредни или нет? Стив не мог решить. С одной стороны он — руководитель программы, но с другой… про натуралов, включая собственную жену, ему было действительно неинтересно, а главное понятно…


— Ладно, Роберт, нам всем надо просто быть осмотрительнее и не расхаживать по центру одним. Видишь, какие времена. У меня жена — натуралка, я и то не заморачиваюсь и тебе не советую. Я сейчас на сетчатки смотрел, хорошо растут. Ты видел их сегодня?


Роберт что-то пробурчал и отошел к своему монитору. Было видно, что он разочарован, и вопрос натуралов для него почему-то важен, хотя Стив считал, что сейчас у них есть проблемы поважнее. Тут он почувствовал, что у него на поясе завибрировал мобильник. Звук он давно просил всех отключить под предлогом, что это мешает всем работать. Так-то оно так, но Стива еще неимоверно раздражали разухабистые музыкальные отрывки, всевозможные кукареканья, все эти мерзкие и пошлые рингтоны, которые считались прикольными. Звонил Люк. С утра его никто не видел, но это было для легкомысленного Люка нормально. Он появлялся, когда хотел и не считал нужным ставить Стива в известность о своих планах. Сейчас голос Люка звучал необычно, как будто у него что-то случилось, и он пытается держать свои эмоции под контролем.


— Стив, я сегодня на работу не приду, у меня тут создались определенные обстоятельства… насчет завтра… пока не знаю… позвоните мне, если будет сугубая необходимость в моем присутствии.

— А что происходит? У тебя неприятности?

— Не знаю, как сказать… нет, это нельзя назвать неприятностями.

— А что такое, ты можешь мне сказать? Нужна наша помощь?

— Стив, у меня будет ребенок… не сегодня-завтра, в общем, я жду звонка из роддома и сейчас туда поеду.

— Люк, я не знал, что твоя подруга ждет ребенка. Ты не говорил. Неважно. Это хорошая новость. Поздравляю. Занимайся своими делами и сразу нам позвони, как только все произойдет. Я рад за тебя. Не беспокойся, у нас тут все пока нормально.


Люк отключился и Стив увидел, что остальные на него смотрят. Видимо, слышали, что он Люка с чем-то поздравлял и теперь ждут объяснений. Вот это новость! Нечего ее от команды скрывать. Ай-да Люк! С ума сойти. Чего угодно он от него ждал, только не этого. Как это он решился? Стив с заговорческим видом позвал всех в маленький конференц-зал за стенкой, где они проводили свои собрания:


— У нас новость, женщина Люка вот-вот родит. Он с ней в больнице.

— Какая женщина? — это спросил Майкл.

— Майкл, я не знаю, какая женщина. Он нас со своими подругами не знакомил.

— Я уверен, что она — натуралка — опять Майкл.

— Боюсь, что это важно только для тебя. У нас свободное общество, каждый выбирает, с кем ему жить.

— Любопытно, знает ли мать его будущего ребенка, что Люк — ювенал?

— Да, что с тобой, Майкл? Это не наше дело. — Стива уже начала раздражать настойчивость, с какой Майкл переводил разговор на свою любимую тему. Что это остальные молчат?

— Давайте придумаем, что ему подарить, чтобы показать, насколько мы за него рады. — это Роберт. Слава богу отреагировал.


В эту минуту в лабораторию вошла Наталья.


— Вы меня ждете? Я предлагаю онкологию. Это будет наилучшим вариантом. И Алекс согласен, я с ним это обсуждала.

— Здравствуйте, доктор Грекова. Мы тоже согласны, что гепатокарцинома — это лучший вариант, но сейчас дело не в этом. У нас новость: у Люка будет ребенок. Может даже сегодня. — Со своим «доктор Грекова» вместо Наталья, Риоджи был в своем репертуаре.


Лицо Натальи изменилось, на нем мелькнуло крайнее удивление, смешанное с недоверием:


— У Люка ребенок? Когда вы узнали? Он ничего не говорил, странно.

— Он только что звонил, сказал, что в больнице. У нее, вроде, уже легкие схватки.

— У кого у нее? — и Наталья туда же.

— Не знаю, он не сказал. А ты разве знаешь всех его подруг? Лучше предложи, что ему подарить? — Стив вовсе не хотел обсуждать личную жизнь Люка.

— Это сложный вопрос. На рождение ребенка дарят какую-нибудь детскую ерунду: коляски, манежи. Да он сам все это купит, если надо. — замечание Натальи прозвучало несколько цинично, было заметно, что дарение подарка по такому случаю она считает банальностью.

— Ладно, давайте так. Я вечером позвоню Алексу и Ребекке и мы завтра утром все еще раз обсудим. Сейчас нам уже наверное стоит расходиться по домам.


Зачем он сказал про «расходиться по домам», как будто он всех отпускал. Давным-давно сотрудники лаборатории уходили домой, когда сами считали нужным и не нуждались в его разрешении.

В машине Стив вспоминал, сколько Люку лет. Ему скоро 60, это не так уж и много. Ну, то-есть для ювенала и не мало, но не критично. Как-то этот ребенок выскочил, прямо как черт из табакерки, и не зря Люк им ничего не говорил, может для него самого это новость. Хорошая или плохая? У Стива не было никакого желания в этом разбираться. Он — руководитель серьезнейшего научного эксперимента, а личная жизнь сотрудников его не касается.


— Алисия, закричал он с порога. Представь себя, у доктора Дорсье родится ребенок! Мы только сейчас узнали.


Алисия уже спешила к двери, на этот раз с живейшим интересом на лице.


Люк

Сегодня с утра Люк наметил себе план действий. Сначала у него было поползновение поехать к Габи в больницу, но он себя одернул: есть вещи поважнее. В больницу он успеет, а сейчас надо ехать в банк. Вчерашний шок от звонка Габи начал проходить, и его первая молниеносная реакция «не сходиться ни с Габи, ни с ребенком, но помочь им материально» переросла в уверенность: дать Габи деньги, много денег, возможно почти все, что у него есть. Черт с ней с квартирой. Хотя, что значит «дать денег», тут надо получить серьезную финансовую консультацию. Люк об этом ничего особо не знал. У него была дорогая квартира, но большую часть денег он поместил в акции доходных компаний при помощи, давно рекомендованного ему, брокера. Сам разбираться с вложениями, покупками и продажами ценных бумаг он бы наверное мог, но не хотел. До сих пор вложенные деньги приносили ему не слишком большую, но стабильную прибыль.

Загоревшись покупкой квартиры в Эмиратах, он решил часть акций продать и вложить деньги в экзотическую недвижимость. Навязчивая идея жить в фешенебельных апартаментах в крутящейся башне с видом на море разом Люка покинула. Брокеру он с утра звонил, и кратко объяснив ему ситуацию с ребенком, попросил помочь, но брокер за наследственное дело разумеется не взялся. Надо было думать, к кому обратиться за рекомендацией насчет адвоката. Странным образом приятели и приятельницы Люка вряд ли могли ему в этом вопросе помочь. Слишком уж они все были легкомысленны и беззаботны. Люку просто трудно было себе представить, что кто-то из них думал о наследстве и юристах. Скучные материи. Получалось, что члены команды были его единственной надеждой. Тем более, что Стив обещал ему свою помощь. Но старикам команды Люк звонить как раз не собирался, твердо уверенный, что дряхлецы и понятия не имеют, как ведутся дела в современном мире. Конечно у всех у них был огромный жизненным опыт, в том числе и юридический, но в чем бы этот опыт не заключался, он безнадежно устарел. Наталья тоже отпадала, не потому что никого не могла бы посоветовать, наверное как раз могла, а потому, что Люку не хотелось обсуждать с ней свои личные дела. Только не с ней! Почему-то он был убежден, что новость о ребенке Наталью вовсе не умилит, а наоборот вызовет раздражение, потому что фактом рождения ребенка Люк предавал негласный кодекс ювенала. Ребекка и Майкл вообще были не в счет. Оставался Алекс. Люк набрал его номер:

— Алло, Алекс, это Люк… нет, нет, насколько я знаю, в лаборатории все в порядке. Слушай, ты не знаешь хорошего специалиста по наследственному праву?

— Знаю, а зачем тебе такой юрист? Что это ты переполошился?

— У меня будет ребенок… совсем скоро, может даже уже сегодня.

— Что? Я не знал. От кого? Что ты ее от нас скрывал?

— Алекс, пойми, дело не в этой конкретной женщине, дело в ребенке. Я должен его обеспечить. Понимаешь?

— Да, Люк, понимаю. А кто она? Ладно, не хочешь — не говори. Перезвони мне через пару минут, я найду телефон.

Люк позвонил юристу и сославшись на доктора Покровского, изложил свою проблему, которая его страшила скучной сложностью: наверняка надо будет решать, как поумнее оставить большую сумму ребенку и Габи, выслушивать все «за» и «против», заполнять кучи бумаг, ставить подписи, искать нотариуса, чтобы все заверять какими-то апостилями, про которые он знал понаслышке. Внезапно Люком овладело страшное нетерпение, и опытный юрист это сразу почувствовал: «Да, конечно, доктор Дорсье, давайте встретимся как можно быстрее… на следующей неделе… в среду, скажем часов в пять. Вас устроит?» — Люк растерялся. Как на следующей неделе, он настроился сделать все немедленно. «А нельзя ли все организовать сейчас?» — упавшим голосом попросил он. Вышколенный пожилой мужчина на другом конце провода явно удивился, что за спешка, но привыкнув уступать причудам клиентов, согласился встретиться вечером. «Конечно, он увидится со мной за счет своего личного времени… представляю сколько он с меня сдерет» — подумал Люк и сейчас же устыдился своих мыслей о деньгах, которые придется заплатить. О чем он сейчас думает. Они договорились встретиться в половине восьмого вечера, у Люка был впереди весь день, и он решил ехать в больницу. «Ну, зачем я туда еду? Мне же не звонили, а я сказал, что приеду, как только они мне позвонят. Веду себя как молодой и трепетный папаша.» — Люк старался скрыть свое волнение за иронией.

С северо-западного шоссе он уже сворачивал к тенистому кампусу госпиталя Синай. Если бы Габи его предупредила, она бы не оказалась в Синае. Неплохой госпиталь, но и не лучший в городе. Когда Люк вошел в палату, у Габи уже были схватки, еще не очень сильные, но чувствительные. Надо же, так ему и не позвонили, он же просил… В палату то и дело входила медсестра. «Я доктор Дорсье» — представился Люк. «Да, да, доктор, Габи просила вам позвонить, я как раз собиралась, но все еще только началось и идет не слишком быстро. Не уверена, что мы к утру управимся». Люк кивнул и сел в неудобное больничное кресло. Их ни на секунду не оставляли одних, дверь палаты ежеминутно открывалась. Люк пододвинулся к кровати и, чтобы как-то обозначить свое присутствие, взял в свою ладонь руку Габи. Было, кстати, совершенно неясно, нужно Габи было, чтобы он пришел или нет. Она могла бы ему сама позвонить, сказать, что началось, но, ведь, не позвонила… не хотела его видеть? А зачем вчера звонила?

— Габи, ты как? Больно?

— Ничего. Со мной все в порядке. Ты все-таки пришел. Не надо было.

— Почему не надо. Это же и мой ребенок тоже.

Габи молчала, время от времени постанывая и ерзая по постели, пытаясь найти удобную позу.

— Спасибо, что пришел. Я тебе говорила, что боюсь, но сейчас мне не страшно.

— Ты же мне вчера позвонила, могла бы и не звонить.

— Считай это минутной слабостью.

— Минута прошла?

Тон Люка был обиженный, но он почувствовал, что таким тоном разговаривать сейчас с Габи нельзя, ей и так плохо. Фасон держит, ладно… надо потерпеть. Это уж она совсем из последних сил.

— Не бойся. Я пришел тебе сказать, что я вас не оставлю, у вас будут деньги.

— Ты о деньгах? Спасибо, но я обещала ничего у тебя не брать. Это было моим решением, только моим.

Надо же, продолжает выкобениваться, вроде как я ей не нужен. Люком овладела досада, что его материальная забота не была оценена. Вот сейчас она гордо ему скажет, что не возьмет денег… нет, не скажет. Он готов был поспорить, что не скажет. Габи молчала.

— Ты родителям сказала?

— Да.

— И что они?

— Прости Люк, мне сейчас трудно разговаривать. Мне больно.

Да, вовсе не из-за боли Габи не хотела с ним разговаривать. Позвонив ему вчерашним вечером, она нарушила самой себе данную клятву и теперь об этом жалела. Снова вошла медсестра, и при ней Люк не стал ничего с Габи обсуждать. Ему казалось, что он ей сказал самое главное, про деньги. Неужели ей все равно, что он хочет участвовать в их судьбе, что ей из-за ребенка не придется оставлять учебу, что он ей во всем поможет, и его ребенок ни в чем не будет нуждаться. Чего она еще бы хотела? «Она хотела бы, чтобы ты с ними жил, чтобы записал ребенка своим, чтобы стал ей мужем…» — Люк хотел быть с собою честным. «Не знаю, не знаю, я не готов сделать так, как она хочет. Это перевернет всю мою жизнь. Я не уверен, что мне это необходимо: жена, ребенок. Мне нужно время. Просто дайте мне время» — Люк мысленно разговаривал сам с собой. Самым главным для себя он считал контроль над происходящим, а сейчас он этот контроль утрачивал и в глубине души знал, что по-старому уже никогда не будет.

— Габи, у меня вечером встреча с юристом, я должен распорядиться деньгами в вашу пользу. Я ненадолго уеду и потом вернусь. Это важно. Понимаешь? Я побуду с тобой, не беспокойся. Я ненадолго.

Голова Габи металась по подушке и теперь ей действительно было не до него. Видимо не так уж долго оставалось ждать.

— А что ей анестезию не делают? — спросил он у вошедшей медсестры, имени которой он не запомнил, хотя оно красовалось на бейдже, прикрепленном к ее голубой блузе.

— Надо доктора ждать. Я сама это не решаю. Если доктор даст распоряжение, мы вызовем анестезиолога, но трудно сказать, когда он сможет прийти.

«Вот поэтому и надо было ей рожать в Хопкинсе, там бы вокруг моей подруги все отделение крутилось. Что теперь говорить… надо было мне еще вчера позвонить сюда и сказать, кто я…» — Люк злился, и полный решимости использовать свое имя, чтобы помочь Габи, вышел в коридор и толкнул дверь ординаторской. Дежурный доктор сидел там, лениво копаясь в компьютере. Никто и не думал его пока звать.

— Добрый вечер. Я доктор Дорсье из Хопкинса. Там моя подруга рожает. Не могли бы вы распорядиться насчет анестезии? Пожалуйста.

Люк и не подумал заранее справиться об имени доктора, зато свое имя назвал четко и раздельно почти на сто процентов уверенный в том, что его узнают.

— Профессор Дорсье? Женщина в шестой палате ваша подруга? Я не знал, извините. Конечно я сейчас позвоню анестезиологам, скажу, чтобы срочно шли сюда.

Минут через пятнадцать, Габи сделали спинномозговую анестезию и теперь она лежала, устало облокотившись о подушку. Люк видел, что теперь ей не больно, но выглядела Габи не очень: бледное лицо, синяки под глазами, от нее пахло потом и еще чем-то нездоровым. «Она же красивая девчонка, а сейчас… это я ее привел в такое состояние. Это она из-за меня мучается. Хотя нет, не из-за меня…» — Люк не мог решить, кто во всем этом виноват, и зачем ей понадобилось усложнять жизнь их обоих. Разве это его вина, он видит деторождение как «усложнение жизни», но этого хочет большинство людей, а ему не надо… что-то с ним не так. Надо это признать. Впрочем, и с Натальей «не так». Может это типично для всех ювеналов: они не хотят детей. Ну, не надо обобщать. Вот у Алекса есть дети, хотя откуда ему, Люку, знать про чужих детей. Разве ему про других людей интересно? Конечно, нет.

Люк посмотрел на часы и решительно направился к выходу. Его ждал юрист.

Все оказалось не так уж и сложно, хотя долго и нудно: как только ребенок родится, на него в роддоме сразу оформят свидетельство о рождении, там надо указать, что отец — он. Его брак с матерью ребенка не зарегистрирован, но это не имеет значения. Какую-то часть денег Люк может новорожденному подарить, именно подарить, а не оставить в наследство, потому что дарение не облагается налогами. Нужно оформить ренту матери и ребенку, мать назначается опекуном, но, если он ей не доверяет, это необязательно, опекуном может быть и не мать, а тот, кого он сам изберет. Люку посоветовали создать траст на имя новорожденного ребенка, которым распоряжается по своему усмотрению его финансовый советник вплоть до совершеннолетия ребенка. Да, он помнит, что доктор Дорсье хочет все сделать как можно быстрее, он обещает потратить свой вечер на оформление всех бумаг, а с утра, он уже договорился, они вместе поедут к нотариусу и все подпишут, если доктор Дорсье назначает его своим юридическим поверенным. Ага, назначает, тогда они сейчас же подпишут контракт, по которому… Почему Люк так спешит, адвокат больше не спрашивал, мало ли какие у людей резоны.

Люк вернулся в Синайскую больницу почти к финалу. Через 2 часа, ближе к полуночи Габи родила девочку. Сам процесс его не особенно впечатлил, он смотрел на происходящее отстраненно, даже с меньшим вниманием, чем когда-то на медицинском факультете, когда наблюдение за родами было темой занятия. Сейчас маленький, небрежно запеленутый сверток лежал в кроватке. Чуть вытянутая голова, в нахлобученной дешевой шапке, красное крохотное лицо, опухшие веки, с неожиданно длинными черными ресницами, глаза закрыты, но губы часто двигаются и кривятся, как будто малышка силится то ли заплакать, то ли засмеяться. Люк часто подходил к девочке и смотрел на ее бессмысленные гримасы. Осознание, что это его дочь, и теперь он не один на свете, пока не овладело им. Под утро Люк поехал домой и лег спать, предварительно заведя будильник. Он чувствовал себя усталым и опустошенным, но думал не о своей девочке, а о делах, которые ему предстояли завтра, впрочем уже сегодня.


Риоджи

Риоджи проснулся очень рано, вышел в сад, полил цветы и поехал на работу. Вся апатия, овладевшая им вчера вечером, полностью прошла и ему даже хотелось как можно быстрее оказаться в лаборатории, в привычной и успокаивающей обстановке. Как только он вошел и увидел расстроенные лица Роберта и Стива, стало понятно, что случилось что-то серьезное.

— Что опять номер 2?

— Нет, с номером 2 все нормально. Тут другое. Смотри сам.

Они втроем подошли к компьютеру Стива, и Риоджи немедленно увидел, что крохотный участок ткани, видный только через микроскоп, поражен, причем довольно глубоко. Сейчас затронут микроскопический участок, но в биологии процесс сам по себе не затухает, он развивается. В данном случае, если этот орган будет пересажен, некротизированный участок разрастется и довольно быстро станет причиной частичной или полной печеночной недостаточности, то-есть новая печень откажет как же как и старая.

— Что это, боже… почему такое произошло.

— А вот смотри, давай еще увеличим и ты увидишь.

На мониторе на здоровых тканях печени показались белые налеты, похожие на скопления электрических фонарей, видных из самолета, летящего над ночным городом. Изображение стало еще крупнее и Риоджи увидел копошащиеся цепочки, похожие на наконечники леек.

— Что это? Вы брали пробу?

— Брали, брали… это аспергиллы. Видишь, там отдельные здоровые клетки уже некротированы. Видишь? Сам понимаешь, насколько быстро они диссеминируются после пересадки.

Риоджи молчал. Новость была настолько ошеломляющей и ужасной, что он не мог подобрать слов.

— Как это могло произойти? Там же несколько защит.

— Ну, какая разница, как… Сам понимаешь, такое бывает.

— Может промыть?

— Промыть-то можно, но это ничего не даст. Несколько спор все равно выживут. Бесполезно. Ну, то-есть в нашем случае бесполезно, мы не имеет права пересаживать такой орган. Риск слишком значительный, и мы на него не пойдем.

— Для кого этот орган?

— А тут, Риоджи, для нас есть хорошая новость.

Стив улыбался, Риоджи сразу все понял и с облегчением вздохнул. Эта печень была выращена дополнительно, на всякий случай, из клеток донора и она идеально подошла парню с травмой, а он умер. Потенциальная гибель органа не была катастрофой, но теперь они были обязаны выявить причины происшедшего и внимательно исследовать все, что у них росло.

Вскоре подошли Наталья, Алекс, Майкл и Ребекка и принялись громко обсуждать гибель органа. Люк не пришел, Стив предложил ему позвонить, но остальные на него зашикали. Они сами как-нибудь справятся, а Люка сейчас надо оставить в покое. Он с утра звонил Алексу и сказал, что у него родилась дочка. Подарок Люку никто сейчас не обсуждал, стало не до этого. Все, кроме Ребекки и Алекса, подключились к тщательнейшей проверке всех органов, которые на разных стадиях созревания находились в контейнерах. Стив вызвал бригаду инженеров-биологов из фирмы, поставляющих оборудование для лаборатории. Это было ЧП, для поставщиков чрезвычайно неприятное, Стив разговаривал с инженерами сухо и напористо:

— Это беспрецедентно. Мы выбирали фирму-поставщика по всему миру, выбрали вас, а теперь происходит такое возмутительное безобразие.

— Доктор Уолтер! Подождите, дайте нам разобраться.

— Разбирайтесь, кто вам не дает. Но факт — есть факт: орган пропал. Вы хоть представляете себе, сколько он стоит… это огромные деньги. Кроме того это усилия целого коллектива профессионалов высочайшего уровня. Вы знаете наши имена.

— Доктор Уолтер…

— Что? Что вы мне хотите сказать? В экспериментах такого уровня подобные огрехи недопустимы. На вашей совести может оказаться жизнь человека. Вы и понятия не имеете, как тщательно мы подбирали реципиентов, участников программы. Какую моральную смелость они все должны были иметь, чтобы согласиться на пересадку. Они ждут своих органов. Вы хоть представляете, что они сейчас испытывают?

— Доктор Уолтер. Я понимаю ваше возмущение, но грибок вездесущ, сейчас надо понять по какому каналу он проник в контейнер.

— А мне-то какая разница, по какому каналу. Этот орган надо выбросить, и все из-за вас. Все органы, которые сейчас находятся в ваших контейнерах, мы уже не можем вытащить, но в будущем я очень сомневаюсь, что мы продолжим наше с вами сотрудничество. Я уже звонил в штаб-квартиру фирмы. Разорвем к черту все контракты. Хватит с нас!

Стив уже орал на их главного инженера, а Риоджи казалось, что это кричат на него, что это он стоит с опущенной головой и не может ничего ответить. Ужас. В Японии не кричат, накажут, но не унизят. Инженеры принялись за работу. В помещении редко было столько людей одновременно. Алекс и Ребекка уехали, от них все равно не было никакого проку.

Прошло несколько часов, но никто даже не вышел на ланч. Через какое-то время инженеры спросили, выбрасывать ли пораженный орган. Риоджи запротестовал первым: ни в коем случае, мы будем эту печень лечить, наблюдать, как грибок будет себя вести под воздействием лекарств. Пересаживать ее нельзя, но раз такое в принципе может произойти, надо посмотреть, можно ли что-то сделать. Его поддержали. Кто-то заказал для всех пиццу. Риоджи с отвращением съел кусок и запил водой. Любимая еда итальянцев, которую в Америке давно считают своей, была для него слишком жирной и тяжелой. Она комом стояла в желудке, и Риоджи было трудно дышать.

Ни в одном контейнере они больше не обнаружили никаких посторонних культур. Их появление ни в коем случае не ожидалось, а то, что произошло с органом для мотоциклиста, не лезло ни в какие рамки. Инженеры ушли с озабоченными лицами, но никаких выводов пока не представили. Риоджи допускал, что вину за случившееся каким-то образом свалят на сотрудников, дескать они были недостаточно аккуратны в работе с контейнерами. Впрочем, он знал, что поставщики, обслуживающие оборудование, будут иметь дело со Стивом, а он сумеет узнать, в чем была проблема и заставить фирму ее устранить. Стив жесткий и строгий руководитель, а он со своей восточной обходительностью и любезностью не смог бы противостоять натиску профессионалов в другой области, его бы убедили, что он «ничего не понимает» и должен прислушиваться к выводам экспертов, а он, дескать, не эксперт. Риоджи знал бы, что оппоненты не совсем правы, но вести себя недружелюбно не смог бы. Вот поэтому и правильно, что не он, а Стив — директор программы. В своей голове Риоджи все время почему-то соревновался со Стивом, именно со Стивом, а не с Робертом, самым близким ему человеком в команде.

Он шел к машине и продолжал свои раздумья: он не такой как Стив, потому что слишком миролюбивый или потому что слишком старый? Риоджи не знал. Он стал замечать, насколько стал медлительный: медленно двигался, все еще водил машину, но так медленно, что его обгоняли, а потом обязательно заглядывали в окно водительского сидения, чтобы посмотреть, что там за водитель такой… ага, старикашка… понятно, понятно, что с него взять. Ум Риоджи, воспринимающий мир гораздо более метафорично и образно, чем ум европейца, видел себя большой неповоротливой рыбой, неспешно рассекающей водяную толщу, потихоньку поворачивающуюся вокруг своей оси, заторможено вдруг застывающую среди снующих вокруг косяков, таких быстрых, проворных, стремительных, молниеносно меняющих направление, вихрем проносящихся мимо, порывисто стукаясь друг о друга, останавливаясь на мгновение, чтобы снова продолжить свое движение в реактивном, калейдоскопическом параде, огибая медленного и вялого гиганта, не замечая его вовсе.

Риоджи грузно подтянул свое тело на водительское сидение, втащил в кабину ноги, несколько минут посидел, собираясь с духом, и включил двигатель. Вот Роберта уже довольно давно возил на работу шофер, может ему тоже пора нанять водителя? Эта простая мысль пришла Риоджи в голову, на долю секунды она показалась ему логичной, но он сейчас же ее отверг: нет, чужой человек рядом невозможен. С ним надо разговаривать, отвечать на вопросы, улыбаться. У него нет на это сил. «А машину везти по бэлтвэю, выезжать потом на 95-ую у тебя есть силы?» — возражал себе Риоджи, и сам себе отвечал «Пока есть… а там… видно будет». Он вливался в поток машин, менял линии, не забывая показывать поворот, но поворачивать голову Риоджи было трудно, он, по примеру всех стариков, просто съезжал, куда ему было нужно, не пропуская близко идущие машины. Остальные просто его пропускали, притормаживая, потом обгоняли и укоризненно смотрели на неловкого водителя. Риоджи ничего этого не замечал и не знал, что большинство проносящихся мимо водителей считало, что «таким» давно не место на дороге. Впрочем в большинстве штатов давно был принят закон, благоприятствующий водителям-геронтам, если у них не было особых проблем со зрением. Общество шло им навстречу.

Дома Риоджи поел и, усевшись в кресло перед телевизором с намерением посмотреть новости, не смог на них сосредоточиться. В его голове мелькали красочные картинки его ухода из жизни. Мысль о самоубийстве приходила ему в голову не в первый раз. Если он поймет, что больше не может себя обслуживать, если работа перестанет приносить удовлетворение, если ослабнет его мозг, и в команде это станет очевидным, если события жизни совсем перестанут его интересовать, т. е. у него не останется ни одного резона длить свое, никому ненужное, существование, когда он сочтет, что ресурс его исчерпан, и он должен поставить точку, он сможет это сделать. Нет, пока еще рано, время не пришло, но Риоджи было интересно думать о способе, как он все совершит, обставит, какую создаст мизансцену, потому что это-то как раз и было чрезвычайно для него важным. Красота, эстетика, особая грустная, меланхоличная, элегическая художественность должны присутствовать, чтобы они вспомнили, что он — японец. «Уйти по-японски» имело для Риоджи принципиальное значение, чтобы окружающие увидели в его смерти символ, мессадж, особый знак огромности жизни скромного и незаметного доктора Найори, ее эпохальности.

Когда Риоджи уже засыпал, мысли о смерти вытеснились в его сознании насущными проблемами эксперимента. Завтра с утра он займется последним тестированием органа на предмет потенциальных раковых клеток. С этим Риоджи уснул.


Наталья

Вчерашний вечер прошел плохо. После работы Наталья поехала в бассейн. Несколько раз в неделю она подолгу плавала по почти пустой дорожке медленным брассом, от которого совершенно не уставала. Наоборот, мерные, ритмичные, плавные движения ее расслабляли. На дорожке ей хорошо думалось, в голову приходили неторопливые, безмятежные мысли о том, что она многого достигла, имеет контроль над своей жизнью, никому не делает зла и ни от кого не зависит, в хорошей форме и ничто не предвещает, что будет по-другому. Под «по-другому» Наталья имела в виду «хуже».

Сегодня настроиться на эту мирную ровную волну ей не удалось. Новость о том, что у Люка вот-вот родится ребенок, страшно ее взбудоражила. Ей и самой было невдомек до какой степени, она, оказывается, подсознательно себя с ним сравнивает. Они оба успешны, красивы, умны, независимы, богаты. И в его и в ее случае речь не идет о миллионах, которыми надо пристально заниматься, начинать большие проекты, рисковать, заставлять себя двигаться вперед, даже не обладая полной информацией, и все для того, чтобы деньги приносили больше денег. Нет, их скромное богатство просто позволяло комфортно жить, не считать копейки и доставлять себе удовольствия. И самое главное, они с Люком сами всего добились, своим трудом, упорством, терпением, талантом.

И вдруг Люк решил стать отцом. Наталья была уверена, что и в этом вопросе они солидарны друг с другом: дети — лишние, они могут связать, заставить идти на жертвы. Смысл их с Люком жизни не в детях, т. е. они и так счастливы. А главное, это смехотворное желание, чтобы дети заботились о тебе в старости… не будет у них старости, они — ювеналы, в том-то и дело!

Наталья рано приехала домой, но мысль о младенце, которого Люк скоро возьмет на руки, преследовала ее. Люку скоро шестьдесят, а он позволил себе завести ребенка! Захотел успеть? И, ведь, успеет… А она? Чтобы с ним сравняться, ей тоже надо родить. И что, вот возьмет и родит, удивит всю компанию! Но, ей-то уже к семидесяти, это для ювенала много. Куда уж ей становиться матерью, ведь функциональное состояние ее организма, прекрасная физическая форма — это обман природы, так? Нет, при чем тут «обман»? Ювеналы как раз не могут обмануть природу, они умирают. Умирают здоровыми, сильными, полными сил, но все равно умирают. Наталья долго не засыпала, и наутро проснулась с головной болью. И все из-за Люка, его нелепого и, неприятного Наталье, отцовства.


С утра на работе Люк не показался. Ну, еще бы… торчит в роддоме, его сейчас и программа не интересует, ученый называется. Наталья еще раз подтвердила, что в пятницу им всем предстоит гепатокарцинома. Никто ничего ей не возразил, просто в знак согласия кивнули. И вообще по сравнению с форс-мажором в лаборатории, выбор реципиента отошел для команды на второй план. Все лихорадочно занимались проверкой растущих органов на наличие грибка. Наталья подключилась к общей работе, но раздражение ее росло. Теперь оно было направлено против Алекса. Она тоже клиницист, тоже хирург, но сидит вместе с остальными сотрудниками лаборатории и проверяет ткани и среду на наличие фунгуса, а Алекса никто и не подумал привлечь, он навыками лабораторной работы не владеет, и ему простительно, а вот она — владеет, но никто этого не ценит. Как вчера все подхватились с выбором подарка для Люка, хорошо хоть сейчас заткнулись. Стало не до того. Но Люку не позвонили, не вызвали его. А вот она бы обязательно вызвала, нарушила бы его родительскую идиллию.

Люк Алексу звонил, сообщил, что родилась девочка. Ах, поздравляем… ах, рады за тебя, ах, как хорошо, что девочка… Ни за что на свете Наталья не смогла бы выдавить из себя этих слов. Надо же, ни с того ни с сего… ребенок. Люк ей показывал удивительную квартиру, которую он собирался купить в Эмиратах. Наталья ждала, что он предложит ей быть его соседкой, но такого предложения не последовало. Что ж, понятно, зачем ему в Эмиратах коллега из лаборатории. Покупка квартиры была вопросом решенным, про ребенка Люк ничего ей не говорил. Наверное он и сам не знал, что его подруга беременна, да, так и есть: ребенок для Люка — это гром средь ясного неба, но как он это воспринял? Понятно, что деваться ему некуда, но рад он или нет? Вот, если бы Люк ей позвонил и пожаловался, что попал в ловушку, что он сам не ожидал, что так получится, что уж кто-кто, а Наталья его понимает. Да, она одна была бы способна понять его досаду и раздражение. Она услышала бы в трубке его расстроенный голос, принялась бы его утешать, входить в положение, уговаривать не отчаиваться. Но Люк ей не позвонил. Стиву звонил, Алексу, но не ей. Ничего между ними нет и не было никогда. С чего она взяла, что все ювеналы — братья? Как раз ювеналы ни с кем близко не сходятся. В дружбе надо себя тратить, а у них нет времени ни на жертвенную дружбу, ни на любовь. Ей ли не знать…

У Натальи было впереди еще пол-дня, но она совершенно не знала, куда податься. Собиралась пойти поиграть в теннис, но не пошла. Теперь она сидела дома и не могла найти себе места. В первый раз в жизни ею овладело серьезное недовольство собой: она, состоявшийся профессионал, назначена координатором программы, осуществляющего связь между клиницистами и учеными. Алекс и хирурги других специальностей, которые придут на его место, когда речь пойдет о других органах — с одной стороны, ученые биологи — с другой. А она, доктор Грекова, — и то и другое. Она прекрасно понимает научную суть эксперимента и в то же время сама опытный хирург и интернист, каких еще поискать.

Собственная биография была ее гордостью. Наталья настолько часто в разных обстоятельствах устно и письменно о себе говорила, что строки из собственного CV давно заклишировались в ее голове в выученные гладкие фразы: она родилась в Москве, а Москва — это огромная культурная столица… Наталья всегда считала нужным в любой аудитории подчеркнуть, что Москва — это Москва, а не что-нибудь… она ассистировала профессору Соловьеву в Институте Экспериментальной хирургии на Пироговке. В этом месте Наталья делала акцент на то, что Соловьев, ее научный руководитель, уже в 70-ых внедрил в практику пересадку почки… потом Наталья делала картинную паузу и говорила, что они произвели пересадку сердца одними из первых в мире. Во времена, когда трансплантология все еще была экспериментальной, она, доктор Грекова, была действующим хирургом. Наталья говорила правду, просто ключевым словом в ее рассказе было слово «когда-то». Она «когда-то» была, а Алекс Покровский — есть. Он остался в хирургии и стал одним из ведущих специалистов мира, а она отошла от своей первой врачебной профессии и стала заниматься наукой. И что получилось? Кто она собственно такая? Сейчас она вместе с остальными проверяла ткани, но это же лаборантская работа, которую конечно никто не погнушался выполнять, но сотрудники лаборатории создавали новые научные направления, а она ничего не создала, она координировала, т. е. она просто высококвалифицированный менеджер.

Семейство сестры так и не понимает сути ее работы, просто уважают за то, что она работает в Хопкинсе, а кем работает не знают. Яша раньше ее спрашивал, какой она врач, но она презрительно от него отмахивалась, ей как бы было трудно однозначно ответить, слишком это сложно. Понты. Еще в школе им математичка говорила, что если не можешь ясно что-то объяснить, значит сам не понимаешь. Яша задавал ей вопрос не в бровь, а в глаз. Какой она действительно врач, черт возьми?

Натальины мысли переключились на семейство. Сколько раз они перед ней хвастались детьми и внуками. Наталья всегда думала, что это всего лишь тщеславие недалеких людей, которым гордятся своим выводком, потому что больше нечем, но может быть в их сюсюкающем бахвальстве была отчаянная попытка уговорить ее завести ребенка. Но родственники давно сдались. Какой уж у нее мог быть ребенок!

За свои 68 лет Наталья многое испытала, а вот матерью не стала, даже не была никогда беременна. Она и замуж по принципиальным соображениям не выходила, впрочем при чем тут муж? Она и сама бы прекрасно воспитала своего ребенка, но не захотела. А права ли она была? Наталья злилась на себя за пораженческие несвоевременные мысли. Права, права, тысячу раз права! Но если права, почему у нее такое паршивое настроение, почему новость о ребенке Люка настолько выбила ее из колеи? Она ему завидует? Нет. Она жалеет о принятых решениях? Нет. Она сомневается в себе? Нет. Она боится смерти? Этот вопрос Наталья избегала себе задавать, но как бы ей хотелось ответить на него «нет», но лгать самой себе невозможно.

Да, она скоро умрет, мысль эта была невыносимой, глаза Натальи наполнились слезами. Вот уже месяца полтора у нее тянул низ живота, особенно по бокам. Легкая ноющая боль отдавала в поясницу и Наталье казалось, что внутри у нее что-то распухло, увеличилось в размере и с двух сторон сдавливает мочевой пузырь, создавая постоянное желание помочиться. Наталья шла в туалет, но облегчения это не приносило. Это похоже на рак яичников. Наталья вспомнила, что первая жена Стива от этого, кажется, умерла. Начинается с одного яичника, потом быстро перекидывается на второй. Может такое быть? Может, еще как. Хотя, что там у нее болит? Если честно охарактеризовать свою боль, то это будет 2–3 по шкале. Разве это боль? Рано бить тревогу. Недомогания были такими легкими, что Наталья о них легко забывала, но сейчас ею овладела паника: рак яичников сначала практически бессимптомен, но если появляются хоть малейшие признаки, их нельзя игнорировать, а она делала вид, что все с ней в порядке. Как же так, она же врач. Ну и что? Врачи не умирают? На Наталью навалилось отчаяние. Завтра же она пойдет на обследование. Надо просто дождаться утра. Наталья заснула в уверенности, что у нее все плохо: кого-то ждут хлопоты с ребенком, а кого-то бесполезная химиотерапия.


Роберт

Наутро Роберт проснулся довольно бодрым, за завтраком шутил с Дороти, которая так и не возобновила с ним вчерашний неприятный разговор. И хорошо, Роберта это теперь не заботило, у него появилась цель: из первых рук постичь суть движения натуралов. Из первых рук — это значило поговорить с Майклом Спарком. Разговор скорее всего будет неприятным, но он на это пойдет. Но в лаборатории его ждала катастрофа, во всяком случае, увидев, что происходит с зараженным грибком органом, Роберт так это и воспринял: жуткая катастрофа, ставящая под угрозу весь эксперимент. И как только фунгус мог попасть внутрь контейнера. Натуралов и прочее несущественное Роберт немедленно выкинул из головы. Пока вызывали инженеров, пока до обеда проверяли все растущие в контейнерах органы, Роберт и думать забыл о своих вчерашних злоключениях. Орган пропал, вот что было настоящим скандалом, а не идиотские выкрики тупой толпы. После обеда все утряслось. Алекс звонил из спец реанимации, где все, слава богу, было нормально. Стив активно перезванивался с представителями фирмы, и Роберт слышал его громкий раздраженный голос. «Как же хорошо, что это Стиву приходится заниматься такими вещами, а не мне» — подумал Роберт. Как и всегда в последнее время он задал себе вопрос: «а смог бы я делать работу Стива?» И сам себе ответил, что, «… смог бы, но мне это было бы трудно и неприятно… может я по натуре пацифист, любой ценой избегающий конфликтов, а может меня возраст таким сделал…» — Роберт честно пытался найти ответ на свои неудобные вопросы. Решимость поговорить с Майклом к нему вернулась.

— Майкл?

— Да, сэр.

Официален и старается быть вежливым, повернулся к нему от компьютера. Явно недоумевает, зачем я его отвлекаю. Надеется, что это что-то по работе. Ну, а что еще? О чем нам еще разговаривать.

— Майкл, мне бы хотелось с вами побеседовать? Найдете для меня время?

— О чем побеседовать?

— А что, найдете вы для меня время или нет зависит от темы?

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Конечно, доктор Клин. Мы можем поговорить.

— Может выйдем куда-нибудь на ланч?

Роберт внутренне усмехался: опять он хочет выйти на ланч в город, мало ему, получается, вчерашнего. Хотя, если он с Майклом, разве ему что-то угрожает?

— Хорошо, доктор Клин, пойдемте. Где бы вы хотели поесть?

— Мне все равно, ведите меня, куда хотите.

Майкл молча пошел рядом с Робертом, направляясь в гараж. В голове у него был сумбур из разных мыслей, он нервничал и ничего не мог с собой поделать:

… сейчас Клин увидит мою старую побитую машину, подумает, что я не могу позволить себе купить что-нибудь поприличнее. У него-то дорогой Кадилак и старику невдомек, что мне вообще все равно, на какой машине ездить, это только ювеналы придают значение таким глупостям, а у меня другие приоритеты… у меня новой байк, на него я потратил большие деньги… Клин вообще не понимает, зачем люди тратят деньги на байки…

… что ему вообще от меня надо… сроду со мной не разговаривал, а тут вдруг захотел, «побеседовать ему, видите ли, надо…»

… может ему стало известно о моих связях с натуралами… неужели Ребекка проболталась? Хотя я же не знаю наверняка, что наши вчера именно к старикам команды приставали…

… он такой ветхий… может мне надо его под руку поддерживать? Еще споткнется…

… этот Клин старый-престарый геронт, живет черт знает сколько лет. Я его ненавижу? Не знаю, наверное нет… Клин — ученый, он не такой, как остальные. Он исключение.

… может начать с ним какой-то общий разговор… например о фунгусе, о том, как будет действовать доктор Уолтер…

… нет, не я должен начинать разговор, он же меня позвал. Мне пока надо помалкивать. А почему это я должен помалкивать? Меня давит его возраст и заслуги? Я, что, и рот не имею права раскрыть?

… куда мне с ним ехать? Что он ест? Что вообще такие старики едят? У них, наверное, какая-нибудь диета? Спросить его? Но я же спрашивал, и он сказал, что ему все равно. Хорош я буду в его обществе в нашем кафе натуралов! Нет, только не туда.


Когда они подошли к машине, Майкл, осторожно поддерживая Роберта, помог ему усесться на переднее сидение. Все получилось естественно. Они вошли в небольшой итальянский ресторан на Орлеан Стрит. Сделали заказ: себе Майкл заказал пиццу, а Роберт решил есть греческий салат. На них оглядывались: молодой человек, может натурал, а может и ювенал и дряхлый геронт… сморщенное, испещренное глубокими морщинами лицо, провалившиеся, но еще блестящие умные глаза, голый череп… похож на древнего ящера, застывшего на песке… Что их связывает? Майкл чувствовал, что на них смотрят. «Сейчас он начнет обсуждать фунгус в органе…» — Майкл с этого бы и начал разговор, но Роберт об утреннем инциденте не заговорил.


— Майкл, я не знаю, насколько то, что произошло со мной вчера стало известно в лаборатории. Об этом знает Ребекка, но рассказывала ли она об этом кому-нибудь еще, я не знаю. Рассказывала?

— Нет, сэр, мне она ничего не говорила. А что с вами произошло вчера?

— Майкл, вчера на нас со Стивом и Риоджи напали натуралы. Вам же известно о демонстрации не только из новостей? Так?


Майкл предчувствовал, что их разговор пойдет именно об этом, и боялся его. Одно дело — какие-то старики, которые достойны того, как с ними обращаются, другое — ученые с мировым именем, с которыми он работает. Еще секунду назад он был готов все отрицать, делать вид, что он тут совершенно ни при чем, но сейчас решил принять вызов.


— Да, не только из новостей. Я участник движения натуралов за свои права и горжусь этим. Мне жаль, что вы с доктором Найори и доктором Уолтером попали в заварушку, но…

— В чем, Майкл, ваше «но»? Мне необходимо это понять.

— Зачем вам, доктор Клин, влезать во все эти вещи? Вы — исключение из правила.

— Да? И в чем же по-вашему состоит правило? Сформулируйте.

— Правило состоит в том, что геронты богаты и покупают себе длинную жизнь. Длинная жизнь — это сохранение за собой дефицитных рабочих мест, это пенсии, медицинская страховка, другие льготы, лежащие непосильным бременем на государстве. Значительная часть жизни геронтов — непродуктивна. Они просто живут, ничего не давая обществу. Зачем? На планете не так уж много ресурсов, есть проблемы загрязнения окружающей среды, перенаселение, нехватка рабочих мест. Во всем этом большая вина геронтов.


Майкл два раза сказал о нехватке рабочих мест, то-есть начал повторяться. Плохо. Роберт внимательно слушал, не перебивая, осмысливая его слова, даже сопереживая им, улавливая его чувства. Как ученый Роберт обладал этим умением. Понятно, что он слушал его критически, желая найти что-то для себя ценное. «Зря я распинаюсь, он меня не прерывает, но уже все понял… его мозг работает в десять раз быстрее, чем я излагаю свои мысли…, пора мне заткнуться.» — Майкл замолчал.


— Спасибо, Майкл, я понял аргумент натуралов еще там, вчера: «мы едим ваш хлеб».

— Не обобщайте, сэр. Вы, лично, ничей хлеб не едите.

— Но и вы, лично, Майкл, не вписывайтесь в усредненное понятие «мы». Мне трудно было бы вас представить в той злобной толпе.

— Вы должны их понять.

— Нет, я их отказываюсь понимать. Наука предоставляет человечеству выбор. Каждый может им воспользоваться по своему усмотрению. Выбор — это ответственность за него. И каждый свободен. Слышите… свободен. Живите долго, живите мало, живите, сколько вам суждено. Это выбор, когда человек его делает, он не должен никого винить за свои несбывшиеся мечты и неудачи. А натуралы поступают именно так, они винят других.

— Винят, потому что геронты виноваты в этих неудачах.

— В неудачах виноваты только мы сами.


Теперь молчал Майкл. Он исчерпал свои аргументы и ни в чем Клина не убедил. Да и можно ли было это сделать? Он даже Ребекку не смог убедить. Сказать что ли про ювеналов? Про ювеналов… там все другое…


— А эгоистическое кредо ювеналов вас, сэр, устраивает? Они всем лгут. Они насквозь фальшивы.

— Да, да, я знаю, что по их поводу можно сказать.

— Вы с нами не согласны?

— Ювеналы делают свой выбор, который я не могу не уважать, и они платят на него безвременной смертью. Иногда мне бывает их жаль.

— А натуралов вам не жаль?

— Нет, за что их жалеть? Они не вакцинируются либо из-за трусости, либо из-за недостатка уверенности в себе и своих талантах. По деньгам это становится доступно.

— Да, что вы, сэр, знаете о жизни бедных людей?

— Да, я мало знаю, но и вы, Майкл, по-моему не из самой бедной семьи, вы, ведь, если я не ошибаюсь, из семьи врача? Кроме того программа вам прилично платит. И это правильно. Вам платят по таланту.

— Я просто я понимаю бедняков и безработных, у которых нет надежды на улучшение своего положения и талантов нет…

— Да, бросьте вы. Протестующим натуралам надо учиться и работать, например, как вы поступали. Вы талантливейший из талантливых, участник нашей программы, которая на глазах расширяет возможности медицины… зачем вы с ними, Майкл? Только не говорите мне о каком-то особом понимании неимущих, сочувствии и прочих, якобы, высоких материях. Не могу вам поверить. Наша команда, — вот мы все, и есть истинные гуманисты. Мы спасем тысячи жизней, а выходить на улицы и орать о несправедливости — это не для вас, Майкл.

— Вы, сэр, меня позвали, чтобы отчитать?

— Нет, я хотел понять вашу мотивацию, но я ее не понял. Вы и сами не знаете, почему вы ратуете за натуралов. Поймите это, и тогда я тоже вас пойму.


На обратном пути к гаражу они не сказали больше ни слова.

В гараже Роберт кивнул на прощение Майклу и уселся в свой лимузин. Питер молчал, безошибочно чувствуя, что шеф устал и разговаривать не расположен.

Еще утром Роберт был полон планов по-поводу борьбы с натуралами, но сейчас эта борьба стала ему совершенно неинтересна: истинные натуралы — обычные дураки, и он, Клин, не будет тратить на них свое время. Дураки, а имя им легион, не умеют думать, они только реагируют на раздражители, как животные. Лучший им ответ — полное игнорирование. Майкл, однако, не дурак. Тут что-то другое, может постыдное, а может похвальное, но — другое. Надо об этом еще раз с Ребеккой поговорить, но на следующей неделе. Поспешность, с которой он еще вчера встречался с Ребеккой, стала казаться Роберту нелепой. Вдруг засуетился по какому-то ничтожному поводу.

Вечером ему удалось полностью выкинуть все свои мысли о натуралах из головы, они с женой сидели на террасе, и Роберт выслушал соображения Дороти о предстоящем субботнем празднике. Ее волнение даже показалось ему трогательным. Жаль, что он сам так не умел.


Майкл

Зато Майкл был собой невероятно недоволен. В полемике с Робертом он оказался проигравшим. Как он мог так бледно выглядеть, когда речь шла о самом для него интересном в жизни? В Центре к нему прислушиваются, но у бунтующих натуралов нет привычки к интеллектуальному осмыслению проблем, а вот в других аудиториях его аргументы не принимаются. О чем это говорит? О том, что за рамки своей туповатой целевой группы он выходить не должен. И наверное, в чем-то Клин прав: он — убежденный натурал, но на чем основаны его убеждения? Действительно ли он «свой» для протестующих? Господи, ну конечно нет. Он насквозь фальшив, и это чувствуют даже придурки из Центра, не говоря уж о таких личностях, как доктор Клин. Так, надо разобраться, каковы его опции:

… несмотря на ясное понимание полной глупости требований натуралов и трескучих лозунгов о, якобы, социальной справедливости, надо использовать выгодную конъюнктуру и включиться на главных ролях в борьбу за приоритет натуралов в распределении искусственно выращенных органов… Это будет выгодно для продвижения… но, ведь, и так налицо приоритет натуралов в трансплантации органов. Даже их спец больные — все натуралы. За что же тут бороться? У натуралов нет денег? Это серьезная социальная проблема, которая напрямую не связана с вакцинациями, и никакая борьба, даже, если она и была бы успешной, а полностью успешной она так или иначе быть не может, не приведет к бесплатному медицинскому обслуживанию самых бедных слоев населения… кто, собственно, будет за все платить? Богатые ювеналы и геронты? Но борьба же направлена против вакцинаций, так где же логика? Ее нет. Против своего собственного разума он не пойдет, просто не сможет, потому что он — ученый. Исключено.

… так, он всегда считал, что ненавидит вакцинированных, теперь надо понять почему… честно ответить себе на этот вопрос. И вообще, действительно ли он их ненавидит? Его родители — натуралы, причем убежденные, но он-то давно отошел и от родителей и от их убеждений. Он их просто-напросто обогнал. Он ученый и… что «и»? А то, что он призван познавать мир. Эта задача вне рамок возрастных отличий. Что конкретно ему в геронтах не нравится? Они, как говорил Роберт, «едят чужой хлеб»? Но это же ерунда. Ему плевать на «хлеб», плевать на бедных, плевать на идиотов. Он, и тут Роберт снова прав, — другой, и это не его проблема. Ага, значит геронты для него вполне приемлемы… дело в ювеналах. Чем-то они ему неприятны. Чем? Лгут? Ну, это вопрос спорный. Может ли он выявить ювеналов на улице? Думает, что может, но… признаемся себе… не всегда, не всегда. По-настоящему хорошо он знает только Люка, Наталью и Алекса. Они — члены команды. Красивы, очень красивы, в хорошей форме, умные, настоящие ученые. Что же его бесит? А то, что они в своем преклонном возрасте выглядят лучше его, их любят женщины… а Наталья имеет много любовников. Он этого не знает, но предполагает. У Люка родился ребенок, он даже такое может себе позволить! А у него, Майкла, нет женщины, которая родила бы ему ребенка, вообще нет женщины. Пока нет… Он им завидует, вот тут что! С другой стороны, чему уж тут завидовать: ему 28 лет, у него впереди вся жизнь, а они скоро умрут. Умрут, умрут, никуда не денутся, как бы не хорохорились, таковы правила их опасной игры. А он не хочет умирать… да, что сейчас об этом думать?

… А почему он именно сегодня решился поставить все точки над «i»? Почему, почему… странно. Ничего не странно. Потому, что он встречался с доктором Клином. Они в первый раз серьезно поговорили. Неважно даже, о чем, важно, каким ему доктор Клин показался. Старик плохо ходит, не водит машину, может неважно себя чувствует, но… мужику 121 год, а какой ум! Разве во-время их беседы Роберт ему хоть в чем-нибудь уступил? Наоборот, по-сравнению с Робертом он, Майкл, выглядел неважно. Роберт работает и работает на пике своего мощного научного потенциала, у Роберта большая и дружная семья, у него достаток, который позволяет ему не думать ни о чем, кроме работы, которая, по всему видно, его до сих пор интересует. Для стариков команды давно уже несущественно, как они выглядят и нравятся ли они женщинам, хотя… говорят, у Стива красивая жена-натуралка. Она с ним не потому что он красавчик, а потому что женщин тянет на талант и… возможно он тоже талант, да, что там лукавить… он и правда талантлив… а раз так… у него все будет. Будет, но для этого…


Майкл сделал вывод, который вытекал из всех его рассуждений. Вывод слишком неожиданный, слишком спонтанный, слишком противоречащий всему, чем он в последнее время жил, и поэтому он был к нему не готов. Майкл понял, что ему придется принимать решение, трудное, тягостное, почти непосильное, но другого выхода не было. А главное, посоветоваться ему абсолютно не с кем. Может с Ребеккой поговорить? Ну, как же он это сделает? Что она о нем подумает: вчера громче всех защищал дело натуралов, а сегодня переметнулся к врагу?

Теперь ему было стыдно вспоминать свои вчерашние метания, когда он замышлял героическую акцию протеста: он, дескать отключит приборы и все органы погибнут. Он, что, ненормальный? Ведь ему бы никогда не удалось скрыть свое преступление… арест, расследование, срок… Он был бы мучеником за идею, настоящим героем, «павшим в борьбе за общее дело», его имя прославилось бы в веках, и благодарные потомки написали бы о нем книги. Надо же, какая дурь ему приходила в голову: настоящий ученый, а он — настоящий ученый, в этом для него не было сомнений, не может совершить такой бессмысленный поступок, он боится тюрьмы, и никаких благодарных потомков бы не было, о нем бы просто скоро забыли, а ученые вырастили бы другие органы, но только уже без него.

Фу, как гадко! Хорошо, что эти его мысли никто и никогда не узнает.

Больше в этот день Майкл о вакцинациях не думал, мозг его был перегружен, он решил снова вернуться к этой проблеме уже после пятницы. Засыпая, он представил себе новую волну протестов, запланированных Центром на пятницу. Да, пусть их… дурилки. Даже во сне губы Майкла кривились в презрительной усмешке.


Ребекка

Утром в среду Ребекка проснулась до будильника и отключив сигнал, просто лежала в постели, перебирая в уме планы на сегодня. Она приняла решение и теперь его надо объявить родителям. Сделать это прямо сейчас за завтраком, или ничего им пока не говорить? Умом Ребекка понимала, что никакой срочности нет, но решение было настолько выстраданным, что о нем хотелось говорить, прямо зуд какой-то. Ребекка вышла на кухню, где мать и отцом уже сидели за столом:

— Мам, пап, я решила вакцинироваться. Я буду геронтом.

— Ну, и хорошо. Мы с папой давно догадывались, что ты так и поступишь.

Какая-то спокойная реакция: ни удивления, ни готовности обсудить, ни вопросов. Ребекка была слегка разочарована. Получалось, что тут и говорить-то не о чем, а ей хотелось… это же решение всей ее жизни. Если бы она объявила о желании стать ювеналом, родители бы вероятно ее отговаривали, а так… что плохого в том, чтобы прожить долгую и плодотворную жизнь. Их умная и талантливая девочка многого добилась, а добьется еще большего.

— А если бы я захотела вакцинироваться по-другому? Захотела бы оставаться такой как сейчас? Мне 25 лет, и я всегда буду молодой и здоровой.

— Реба, так только дураки поступают. Ты слишком талантлива, чтобы разыгрывать карту вечной молодости. К тому же тебе надо многое успеть. Ты, детка, и так долго будешь молодой.

Это папа… как же хорошо она знает своих родителей. Ребеккой, как в детстве, овладел дух противоречия, хотя родители как будто читали ее собственные мысли. Просто папа зря сказал о дураках.

— Что, папа, по твоему получается, что все ювеналы — дураки. Не ожидала от тебя такой упрощенной позиции. У нас в команде целых три ювенала. Они, что, тоже дураки?

— Нет, конечно. Но жить молодым и рано умереть, буквально на пике своей карьеры — это, Реба, не для тебя.

— Я не понимаю, неужели для вас все в жизни сводится к карьере?

— Реба, ну что ты цепляешься к словам? Ты, похоже, на что-то злишься?

Нет, она не злилась, она была почему-то разочарована реакцией родителей, поэтому и взяла этот нервный, слегка агрессивный тон. Мама с этим «цепляешься» права. Ладно, сказала и сказала. Разговор за столом не клеился, но когда Ребекка уже шла к гаражной двери, мама крикнула ей вдогонку:

— А когда ты собираешься это сделать? Уже наметила число?

— Нет, не наметила.

Ребекка и сама заметила, что ее ответ прозвучал не слишком вежливо, но ей совершенно расхотелось разговаривать о вакцинации с родителями.

В лабораторию она не поехала. В последние дни тут чувствовалось напряжение, команда решала чисто научные проблемы, в которых Ребекка ничего не смыслила и ощущала себя лишней. В клинике в Вашингтоне у нее был только один клиент. После встречи с ним она поедет в Центр Медицинских исследований и постарается использовать свой статус, чтобы ее приняли на интервью как аппликантку уже сегодня.

Ребекка ехала в потоке машин, никогда не исчезающем на 95-ой федеральной трассе, потом свернула на столичную окружную дорогу. Это был ее привычный путь на работу, и думать о том, куда ей ехать, Ребекке не приходилось. Она пыталась мысленно подготовиться к встрече с предстоящим клиентом, но ничего не получалось, сейчас своим единственным клиентом она считала только саму себя. Конечно она прекрасно себе представляла, как рассматриваются заявления на вакцинацию, даже при необходимости могла бы и сама участвовать в этом процессе, но сейчас речь шла о ее собственном заявлении, а это совсем другое дело. Хоть и редко, но бывали случаи, когда человек, твердо настроившейся на вакцинацию, менял свое решение. Задача интервью как раз в том и состояла, чтобы постараться помочь человеку представить то, что как ему казалось, он представлял, но на деле оказывалось, что у того или иного аспекта вакцинации были последствия, которые людьми мысленно замалчивались, подсознательно отрицались. От них отмахивались. Вот именно о них с ней и будут говорить. А вдруг она во-время беседы передумает? С ней сыграют в «адвоката дьявола» и попытаются отговорить. Так надо. Еще утром Ребекка считала вопрос решенным, а сейчас ею снова овладели сомнения. Надо послушать, что ей скажут.

Ребекка уже входила в свой маленький уютный кабинет на втором этаже пятиэтажного офисного здания в Бетесде. В холле еще никого не было. Клиент придет минут через десять. Ребекка заставила себя сосредоточиться:


… Мервин Юхансон, хозяин модного спортклуба. Ювенал, 69 лет. Женат, жена — ювеналка, двое детей: 18 и 15. Пока не вакцинированы. Ребекка видела Мервина во второй раз. Прекрасная физическая форма, сильный, спортивный, обожающий соревнования, среди которых самое для Ребекки неприятное — армрестлинг. Так, так… несколько часов в день проводит в спортзале, следит за своим телом,… такой эдакий нарцисс, гордящейся рельефными мышцами, помешанный на здоровом образе жизни. Кичится тем, что он — мужчина, добытчик… любит подчеркивать, что жена не работает и все на нем…, но он для семьи ничего не жалеет… Женился поздно, до определенного времени считал, что должен «погулять» и узнать как можно больше женщин, победы над которыми считает доблестью. Стал отцом только в 50 лет… дальше откладывать было невозможно…

Уверен, что «мальчики не плачут», что свои эмоции надо скрывать, потому что их проявление роняет достоинство настоящего мужчины. Доволен своим умом, но идентифицирует ум с интеллектом. На самом деле интеллектуальную деятельность избегает, считает, что образование и учение важны, но практический опыт все же гораздо важнее… жизнь учит лучше, чем школа.

Ребекка быстро пробегала глазами по своим психологическим «тра-ля-ля»… естественным путем достигает лидерских позиций… в лидерстве использует метод доминантного поведения, подавления чужой воли, беспрекословного подчинения… свойственно понятие чести… амбициозен… стремится к рискованным приключениям… любит рассказывать о своих «подвигах», где он показал себя «молодцом»… Ну, да, этот Юхансон исповедует культ «настоящего мужчины» в архаичном стереотипированном представлении…

Ребекка считала подобный тип мужчин привлекательным, но только в первом приближении, потом такой партнёр бы ей докучал недостатком кругозора и нетонкостью. Она мысленно как бы продолжила свои записки: «годится, но только на очень короткий срок, а может всего только на один раз…» — цинично, но верно.

Ребекка улыбнулась. И что он, этот престарелый образчик мужественности, от нее ждет? Ага, банальная проблема… выглядит на 25, это собственно и был возраст, когда он вакцинировался, а мыслит категориями прошлого века. Дети для него слишком молодые, по менталитету он их дедушка, а не отец.

Наверное «брутальный мачо» уже пришел. Ребекка вышла в холл и увидела, как навстречу ей встает высокий стройный мужчина в летнем костюме. Она успела заметить, что довольно дорогой светлый костюм не то, чтобы плохо сшит, но сидит на мускулистом торсе Мервина как-то слишком натянуто, хотя по размеру ему подходит. Такие тела гораздо лучше выглядят обнаженными. Сегодняшняя сессия была для них не первой, Ребекка снова представляла себе красавчика без одежды и улыбнулась своим мыслям. Для Мервина это выглядело приглашением войти:


— Мервин, рада снова вас видеть. Пожалуйста, проходите. Давайте вы мне по-порядку расскажите суть ваших трений с детьми. В прошлый раз вы мне привели кое-какие примеры. Может быть вы теперь немного по-другому смотрите на их поведение? Я просила вас критически осмыслить ваши различия. У вас что-нибудь получилось?

— Нечего тут осмысливать. Я не могу смотреть по-другому на их поведение. Я их не понимаю.

— Ага, вы сегодня говорите «не понимаю», а в прошлой раз говорили об их «отвратительном» поведении. Вы больше не считаете его отвратительным?

— Считаю. Так, как они, жить нельзя… что из них вырастет?


Ребекка прекрасно знала, что Мервин ей расскажет: 18-ий сын, наследник его имени, прекрасного имени «тружеников моря», шведских рыбаков, приехавших в Америку в начале прошлого века от злой нужды и в поте лица зарабатывающих свой хлеб… А сын растет бездельником, учится плохо, часами сидит, уткнувшись в свой компьютер, и что он там делает — непонятно. А он, Мервин, целыми днями на работе или на тренировке, он не может его 24 часа в сутки контролировать. Но самое главное не в этом… парень растет хилым, ненавидит спорт, собирается поступать на актерский факультет. Разве это профессия для мужчины? Это за слабак такой, который не может по мячу ударить… ни мышц, ни выносливости. Женщины не станут такого любить, это исключено. Он мальчишке это говорил, но тот только отмахивается. А вдруг его вообще женщины не интересуют? С чего он это взял? А с того, что спортом не хочет заниматься, мышцы дряблые, фу… Жена — пустое место, он на нее, правда, в воспитании мужчины и не рассчитывал, но она и дочь не может привести в порядок… Девчонка — белоручка, тоже помешана на компьютерных технологиях, каких-то идиотских гаджетах. Он в их возрасте… он переплыл… залез… они попали… он нес рюкзак… он выиграл… он рос на улице… мать не могла его домой загнать… он… он… А парень растет, как тепличное растение…

Ребекка со скукой слушала излияния Мервина. Такие типичные недовольства. Он слишком старый, чтобы понимать юных детей. Вот именно, по-сути перед ней старик и поэтому такой упертый. В подобных сетованиях на неправильную молодежь возможны вариации: моя дочь одевается слишком вызывающе, в ее возрасте надо быть скромнее, а не думать о том, как завлечь мужчину… или наоборот: моя дочь носит только джинсы и кроссовки, она выглядит как парень, не понимает, что такое элегантность и женственность… дети растут никчемностями, а он в их возрасте… они не знают цену деньгам, а он с 14 лет работал…

Ребекка работала на автомате: читала Мервину небольшую лекцию о том, как изменился сегодняшний мир, что мужчина, разбирающийся в современных технологиях сможет лучше обеспечить семью, чем тот, кто в них не разбирается, что дети сейчас другие… они переосмысливают ценности старого мира и провозглашают свои. Надо пытаться принять их такими, какие они есть, иначе есть опасность… Она просила Мервина взять лист бумаги и написать на нем, какие стороны характера своих детей, он считает сильными, что они делают хорошо. Потом на другом листе бумаги он писал, какие его черты дети могут не принимать, не любить… Она дала Мервину задание на дом: придумать пять времяпрепровождений с детьми, которые будут интересны и ему и им. Мервин говорил ей, что таких времяпрепровождений не существует, но Ребекка уверяла его, что все-таки стоит попробовать их найти…

Наконец Мервин ушел и Ребекка с облегчением вздохнула. Насколько же ей сейчас было не до клиентов.

После обеда она отправилась в Центр Медицинских Исследований и заполнила анкету на вакцинацию. После разговоров с сотрудниками Центра и впечатляющих демонстраций своих удостоверений, Ребекка поняла, что сегодня интервью точно не состоится. Ей назначили на завтрашний день, и так сделав большое исключение. Другие бы ждали два или три месяца. «Соглашаться мне на завтра или назначить на следующую неделю? Завтра последний день перед пятницей… может я понадоблюсь в лаборатории…» — Ребекка колебалась, но потом решила рискнуть. Ну, зачем она может понадобиться? Ей пришло в голову, что она могла бы поговорить с реципиентом, которого прооперируют в пятницу, чтобы подготовить его, снизить порог нервозности. Но и тут, как ей было известно, ее услуги не понадобятся, хирурги традиционно предпочитали такую беседу вести сами. А может действительно, Алекс или Наталья лучше нее знали, что в таких случаях надо сказать, а о чем умолчать. Людям, берущим на себя ответственность за жизнь или смерть другого, виднее.


Алекс

— Привет, Мэгги, в субботу мы с тобой идем к Грегу на барбекю.


Алекс решил сообщить об этом Мегги с раннего утра, потому что потом он мог бы запросто передумать, а так путь к отступлению отсекался. Пойдут вместе, а там он сделает все возможное, чтобы держаться от жены как можно дальше: привел и привел, а потом уж не его дело, пусть ребята мать развлекают, а то неплохо устроились.


— Да? А кто там будет? Опять эти их друзья иностранцы? Я их не люблю.

— Не любишь? Тогда не ходи. Никто тебя не заставляет. Тем более, что я не знаю, кого еще они пригласили.

— Нет уж, я пойду, внуков давно не видела. Может мне сейчас в магазин съездить, подарки им купить?

— В честь чего подарки? Не выдумывай, Мегги. Я не думаю, что это хорошая идея.

— Ну, конечно, хорошие идеи возникают только у тебя.

— Ты внуков подарками хочешь купить? Заслужить их любовь?

— При чем тут это? Они меня и так любят.

— Ага… прямо… ты у них любимая бабушка, они без тебя жить не могут.


Мэгги молчала и в ее глазах заметалась растерянность. Ну, за что он ее так? Откуда в нем эта злоба? Он надеялся, что жена станет с ним пререкаться, но она видимо не знала, что сказать. Алекс почувствовал себя сволочью и тут же разозлился за это на Мегги: это не его вина, что так получилось.


— Мегги, я ухожу на работу, и времени с тобой спорить у меня нет… господи, она и не спорит.

— У тебя никогда на меня нет времени.


Ага, началось, старушка отмерла… так-то оно лучше. Мегги — глупая старая баба, а не бедная овечка. Как же она его бесит! Не отвечая, Алекс вышел из дому, успокаиваясь и постепенно выкидывая образ сварливой гусыни Мегги из головы. Ворчит, ворчит, а что толку? Зачем ворчать, если на самом деле страшно рада, что идет к Грегу в гости. Вот, дура…

Из лаборатории ему не звонили и Алекс решил туда не заходить, но все-таки, чтобы узнать новости, на всякий случай набрал номер Люка.

Люк ответил сразу, сказал, что у него много дел, на работу он не звонил, но наверное там все в порядке, иначе его бы давно вызвали, что во второй половине дня он будет в роддоме и сам Алексу позвонит. «Нет, ну это неправильно, надо все-таки позвонить в лабораторию» — Алекс уже набирал номер Стива.


— Стив, привет, это Алекс. Как там у вас? Что!? Не может быть… Чей орган? Это ужасно. Как такое могло произойти. Мне приехать? Нет? Ну, ладно…


Голос Стива звучал в трубке возбужденно, было слышно, что кто-то спрашивает его, кто звонит. Эту печень хотели пересаживать «травме», но он умер, а значит… операция в пятницу пока на повестке дня. Что значит пока? Конечно она состоится. Не может же быть, чтобы у них там все органы были поражены грибком. Грибок — коварная вещь, он всегда это знал, многие послеоперационные осложнения с ним связаны. Рана не заживает, хоть убейся, и все из-за грибка. В современных условиях, когда достигается практически стопроцентная стерильность, это и то бывает, а уж раньше… сплошь и рядом. Алекс вздохнул: все-таки у них свои проблемы, а у него — свои, в которые никто не вникает. Они ученые, а он простой хирург, о нем никто и не вспомнит. Да, ладно, он себе цену знает, и коллеги-хирурги знают, и сыновья знают, просто в последнее время он все чаще и чаще принимался себя накручивать, понимая, что для этого нет никаких оснований. «Простой» хирург… не очень-то он простой…

Алекс зашел к своим послеоперационным больным, потом заспешил в спецреанимацию посмотреть онкологического. В своем родном отделении он чувствовал себя в большей степени хозяином положения, он был главным и все сам решал, а в спец реанимации… там все было сложно. Больных вели другие врачи, хотя и под его руководством. Под его или под Натальиным? Все указания и назначения шли за ее подписью. Наталья курировала этих потенциальных реципиентов от программы, а его участие в проекте ограничивалось самой операцией. Послеоперационный период был в его ведении, но не до конца, потому что у него был не решающий, а только совещательный голос.

Алекс на секунду задумался, обидна была для него эта ситуация или нет, и понял, что не знает ответа: конечно он давным-давно привык отвечать за свою работу и был уверен в своем опыте, но перед Натальей он пасовал, хотя и не любил себе в этом признаваться. Все их записи были естественно в компьютере, но программа по протоколу требовала дополнительно вести журнал от руки, и вот там-то и нужно было ставить свою подпись под каждым назначением. «Наталия Грекова» — прописью, а потом докторский росчерк. А с него взятки гладки, ну и пусть…

Хотя что уж такого особенного всезнайка назначала? Алекс читал журнал и видел, что онкологического начали готовить к операции по стандартной методике. Так… данные группы крови… это давно всем известно… антигены HLA и DR, анти-CMV и анти-HCV антитела, а также маркеры гепатита B. С этим, как и следовало ожидать, все в норме. Завтра все еще раз повторят. Метастаз не обнаружили, но они, скорее всего, где-то все-таки есть, это ни в коем случае нельзя исключать. Наталья уже заказала скан печеночной артерии и воротной вены. Это они тоже уже видели: нет там никакихи анатомических отклонений. Алекс внимательно всмотрелся в снимки: аномального отхождения печеночной артерии нет. Хорошо. Результат селективной ангиографии правой почечной артерии. Бывает правая почка расположена слишком высоко и это приведет к неизбежной правосторонней нефрэктомии. Не дай бог. Скажут, что проглядел, и все на него свалят. Что тут еще… ага, холангиография… желчные протоки в норме. Завтра повторять тест уже не будут. Нечего туда больше эндоскопом лазить… стандартный ультразвук, томография… данные измерения давления в легочных венах. Почти все уже сегодня утром сделали. Вакцинацию против HVV, пневмококка и вируса гепатита провели. Завтра они все еще раз посмотрят и… наступит пятница. Его, Алекса, выход!

Он подошел к больному, ободряюще ему улыбнулся, потом схематично, без деталей, прошелся по всем этапам операции. Он знал, что Наталья все это уже больному объясняла, завтра придет анестезиолог из его бригады, лечащий врач тоже много раз подойдет, но оперировать будет он, маэстро, остальные — статисты. Алекс понял, что эта роль ему приятна, и за всю жизнь он не устал ею наслаждаться.

Он посмотрел остальных, девочке с отравлением было плохо, она почти не могла разговаривать. Однако по опыту Алекс знал, что до следующей недели всех больных дотянут.

Он вышел в больничный коридор, по которому деловой походкой сновали сотрудники, и понял, что день еще даже не перевалил за полдень, а ему было совершенно нечего делать. Он попытался было думать о предстоящем свидании с сыновьями, но предвкушать радостное событие не получалось, в голове были мысли о пятнице, предстоящая операция, по сравнению с которой посиделки в саду у Грега казались дурацкой суетой. Тоже мне событие…

Сотрудничество с программой выбило Алекса из колеи. Раньше его рабочие дни были расписаны по минутам. Теперь плановых больных у него стало резко меньше. Завтра четверг, его обычный операционный день… не будет он завтра оперировать, а будет в пятницу. Программа отобрала рутину, которую он ценил, и Алекс не знал, куда себя деть.

Неужели у него, кроме работы, ничего не было в жизни? Получалось, что так. Он — ювенал, полон сил, энергии, здоровья, тьфу-тьфу не сглазить, но с кем ему проводить время, как его проводить, как наслаждаться жизнью? Он подумал о Люке. Вот кто знал, как получать от жизни удовольствие: путешествовал, дружил с какими-то интересными людьми, рестораны, модные премьеры, поездки в Европу, какие-то новые и новые подруги, о которых он Алексу не слишком часто рассказывал, но Алекс знал, что они есть. Все молодые, умные, стильные. У него почему-то никогда таких не было. Люк не пропускал ни одной бродвейской премьеры. А ему-то кто мешал ездить в Нью-Йорк? Никто не мешал. Вот друзья сыновей и они сами тоже посещали вернисажи и умели делиться своими художественными впечатлениями, а он не умел. Куда ему! Дети его любили и уважали, но они остались его детьми, а он старался, что они стали друзьями, не вышло… Как бы он хотел влиться в их компанию, но не получалось: смотреть артхаусные фильмы? Только не это. Алекс снова с досадой вспомнил про «тень собаки» какого-то Бреля, или как там его? Наталья… она была ему нужна, а он ей — нет. Мегги, его жена… нет, давно не жена… никто она ему теперь. Люк прекрасно к нему относился, но вместе развлекаться не приглашал. В последнее время он только и говорил что о квартире в Эмиратах. Он же тоже мог купить себе такую квартиру, даже смотрел на интернете картинки и цены. Да, зачем ему такая покупка? Глупая трата денег. Но Люк-то не считал, что «глупая», а он считал. Он, что, жмот? Ну, да, практичный, прижимистый американец и Мегги такая же. Тут они похожи.

Алекс сидел в небольшом ресторане около больницы и понимал, что опять начинает себя накручивать. Надо позвонить Люку. У человека такое событие: ребенок родился. А у него дети очень давно родились, тогда он радовался, а теперь у него внуки. Надо им радоваться. Надо-то надо, но Алекс ловил себя на том, что подсознательно ощущал, что к внукам ему привыкать не стоит, что их жизни соприкоснутся ненадолго. Что-то у него сегодня какая-то тоска. Когда-то давно он решил стать ювеналом, тогда особых психологических бесед с ними не проводили, а может он зря вакцинировался. Ювенал — это особый тип человека, как дети говорили «бонвиван», французское слово, которого он раньше не знал. Тот, который умеет получать от жизни максимум наслаждений, а он не умеет. Скоро умирать, жизнь почти прожита, но была ли она достаточно яркой, чтобы оправдать раннюю смерть? Яркость была в работе. Но этого же мало.

Да что это он думает о смерти, ему же это совсем не свойственно. Алекс достал телефон и набрал номер Люка. Люк ответил сразу: финансовые дела в первом приближении сделаны… спасибо за рекомендацию юриста по наследству… да, он сейчас в роддоме… да, они нормально себя чувствуют… пробудет до вечера… На секунду Алексу захотелось подъехать в роддом, но он сейчас же отбросил эту мысль: он там будет лишним, да и брать на руки чужого младенца незачем. Или съездить? На работе он все решал мгновенно, а сейчас колебался.

Алексу вдруг пришла в голову предательская мысль: если бы он вакцинировался в геронта, он мог бы еще позволить себе иметь ребенка, успел бы его воспитать. Господи, да зачем ему ребенок, у него есть дети. Не в этом дело, просто теоретически он мог бы его иметь. Люк вот стал отцом, но он младше его на 12 лет.

Алекс вышел из кафе и поехал в бассейн. Он плавал по почти пустой дорожке размеренным кролем, ощущая свое крепкое, хорошо сбитое тело, которое его никогда не подводило, и ему казалось, что каждый рывок вперед отсчитывает оставшееся ему время жизни: год, два, три? Вряд ли больше. 71 год для ювенала — это очень много. Проклятая Мегги будет сидеть в церкви у его гроба в черной безвкусной шляпе с непременной вуалью и пожимать руки знакомых и родственников, притворно вздыхая. Неужели он ее когда-то любил? Алекс стоял под душем в раздевалке, тоскливо предвкушая долгий вечер дома и унылые перебранки с Мэгги. Скорей бы пятница! Он войдет в свою операционную и наконец-то будет в нужном месте в нужный час.


Четверг


Стив

Когда Стив вошел в лабораторию, там уже вовсе работали инженеры из компании по поставкам оборудования, надо еще разобраться, почему им открыли без него. Впрочем, чего тут разбираться, у представителей компании наверное были служебные карточки. Стив сухо с ними поздоровался. Один из группы сунулся было к нему с каким-то вопросом, но Стив нетерпеливо отмахнулся: потом, когда у меня будет время… сейчас есть проблемы поважнее. Человек отошел, стараясь быть как можно более незаметным. Присутствие посторонних Стива раздражало, но выгонять группу техников не стоило, хотя это было бы приятно, дескать, вон отсюда, вы мешаете, работайте ночью… Какой же он все-таки позер, любитель порисоваться, повыпендриваться, набить себе цену. Хорошо, что никто его сейчас не видел.

Вчера Алисия весь вечер ахала по поводу рождения, как она говорила, «бэби» у Люка, спрашивала, какой у ребенка вес и рост. Стиву и в голову бы не пришло интересоваться такими глупостями. Странный интерес. Стив не утерпел и задал жене неприятный вопрос, зачем она выходила за него замуж, понимая, что не станет матерью. Он даже зачем-то сказал ей, что «если бы ты захотела, я бы пошел на это…». Вранье, ни на что бы он не пошел. Впрочем, если бы она подняла эту тему сразу, как только они поженились, можно наверное было бы создать полноценную семью с детьми. Такое с геронтами бывало: женившись на молодых натуралках, они действительно успевали иметь по две, даже по три семьи с детьми. «У нас „кризис среднего возраста“ наступает далеко за шестьдесят» — усмехнулся про себя Стив. У него только два сына, и то… все с ними негладко, особенно с записным натуралом Джошем. Стив редко думал о старшем сыне, а когда думал, то с раздражением: слишком религиозный, упертый, правильный, гордящийся своим выбором не делать вакцинаций. Любил ли он Джоша? А что там было любить: старообразный, вялый, с одутловатым лицом мужчина, всего на несколько лет старше своего младшего брата, ювенала, но выглядевший очень пожилым. Лишний вес, никакой тренированности, одышка, плохие сосуды, хронически повышенное давление. Вряд ли сын умрет глубоким стариком. А это значит, что есть вероятность, что ему придется хоронить сына. Это неправильно, это то, о чем они все, натуралы, говорят, то, что им кажется несправедливым, жестоким. Да, это выбор Джоша, но легче ли от этого? На похороны приедет младший, который выглядит мальчишкой. Так они и будут стоять: старец и мальчишка, отец и сын. Раньше у такого дряхлого отца не могло быть такого юного сына, а теперь может. Стив представил себе эту картину, но честно признался себе в том, что даже, если Джош умрет раньше него самого, это не будет трагедией ни для него самого, ни для младшего брата. Ожидаемая трагедия — это уже не трагедия, это что-то другое, не такое ужасное. На скольких похоронах он за свою жизнь побывал? На многих десятках. Для геронта это естественное событие, зачастую горестное, тяжкое, почти непереносимое, но естественное, даже сыновей-натуралов хоронить — это тоже естественно и Стив знал, что к этому готов.

В лаборатории все шло своим чередом. Он целый день занимался сетчатками, никто никому не мешал. Время тянулось как-то томительно медленно. Стив знал, что почти все последние тесты уже проведены, больного готовят к операции, ни Наталья, ни Алекс в лаборатории не появлялись. Краем глаза он видел, что Майкл выводил графические матрицы частиц поджелудочной железы на монитор и колдовал над органоидом, поминутно что-то изменяя. Ребекка звонила и спрашивала, нужна ли она, Стив сказал, что нет.

Он попробовал завести разговор с Риоджи и Робертом о подарке для Люка, но они разговор не поддержали, запал от вчерашней новости явно прошел. В лаборатории царила тишина, прерываемая редкими разговорами, но Стив знал, что все напряжены, ждут пятницы. Это временное затишье, воспринимается как затишье перед бурей, поэтому оно тягостно.

Он вывел изображение органа, который они вырастили для онкологического больного на свой экран и начал его поворачивать во всех проекциях, увеличивая каждый фрагмент, всматриваясь в сосуды и нервы. И все равно этого виртуального изображения ему показалось мало. Стив подошел к контейнеру и через толстое стекло принялся разглядывать почти неподвижную темно-коричневую массу в форме треугольника с размытыми закругленными краями: полая вена… печеночная артерия… внутри более мелкие сосуды, но их не видно. Четко различимы все доли, разделенные серповидной связкой. Фиброзный тяж, круговая связка… все в тонкой серозной оболочке, внутри сосуды, нервы, желчные протоки. Совершенно невредимая, здоровая ткань… Они создали это чудо из микроскопических клеток, которые под микроскопом были похожи на разноцветные звезды салюта!

Стив смотрел на орган и испытывал двойственное чувство: он понимал каждое звено процесса, биологически невероятно сложное, но для него и коллег вполне объяснимое, и вместе с тем здоровая, едва уловимо пульсирующая в специальном растворе печень казалась ему изумительным сказочным дивом, и себя он на мгновенье ощутил волшебником из чудесного сна. Почему-то только сейчас до него дошла огромность совершенного ими, хотя он и раньше видел искусственно выращенные органы, эксперимент шел уже не первый год. Интересно, а другие понимают, что это чудо?


— Роберт, Риоджи… позвал он.


Оглянувшись он видел, что оба тяжело поднялись со своих кресел и подошли.


— Вы видели?

— Что тут надо видеть, Стив? — голос Роберта звучал тревожно. Что-то не так?

— Все так. Просто это чудо! Вы, что, не понимаете?


Роберт с Риоджи внимательно уставились на орган, который завтра будет пересажен больному. Подошел Майкл:


— Что там такое? Как тут можно что-то увидеть? Я и сам только что все смотрел во всех проекциях и внутри. Все в порядке. На что вы смотрите, я не понимаю.


Стив хотел сказать, что он знает, что все в порядке, что они просто любуются своей работой, но осекся. Роберт с Риоджи его понимали, а Майклу этого говорить было нельзя. Их восторг он бы несомненно принял за старческую сентиментальность. Было бы противно видеть на его лице саркастическую ухмылку: старички растрогались… ах, ах, здоровая печень для безнадежного больного… Стив молчал. Майкл скорее всего и так понял, что они все делали у контейнера, может даже слышал слово «чудо». Ухмылка на его лице не появилась, но выражение непонимания стариков все же читалось: зачем смотреть на печень через стекло, когда нормальные люди наблюдают за процессом на мониторе, в специальной программе. Геронтов не поймешь.

Четверг проходил как-то пусто. Печень для завтрашнего реципиента была совершенно готова, собственно и остальные печени просто уже ждали своей очереди. Следовало работать над сетчатками и фрагментами панкреуса, там еще был непочатый край работы, но Стиву не хотелось: сначала надо было дождаться завтра и убедиться, что «чудо», которым они так восхищаются, будет работать как надо. Пусть хоть выходные пройдут без осложнений и потом на следующей неделе остальные больные получат орган, и тогда со спокойной душой он приступит к другим делам.

Можно конечно было бы все бросить и идти домой, но Стиву не хотелось. Здесь, в лаборатории время шло быстрее, а дома пришлось бы делать вид, что сегодняшний вечер обычный. Разве Алисия могла понять его нетерпение! Он ей говорил, что в пятницу у них решительный день, но запомнила ли она? Еще вчера он бы счел себя обиженным, если бы убедился в ее невнимательности к своим делам, но сейчас понял, что ему все равно. Настоящая его жизнь была в лаборатории. По вечерам он просто ждал, как с утра снова пойдет на работу, увидит озабоченные чем-то лица коллег и усядется наконец за свой терминал, посылая на экран изображения слайдов с микроскопа. Так он проводил часы, не замечая их.

Ах, да, как он мог забыть… надо же придумать, как поздравить Люка с рождением дочери. Они сами это решат. Наталья занята, Алексу не до них, а Майкла чужой ребенок конечно не волнует. Странный парень, какой-то неприятный. Но ему все можно простить за талант.


— Доктор Уолтер… сэр…


Кто там еще его зовет. Инженер… он про техников и забыл совсем.


— Ну что там у вас? Экспертное заключение готово?


Голос Стива зазвучал раздраженно. Произошла катастрофическая непростительная ошибка, и это их вина. Вся работа насмарку из-за этих уродов. Стив сам себя молча распалял, но вслух ничего не сказал.


— Есть вероятность, что грибок попал в контейнер при переносе в него трехмерного распечатанного полимерного остова. Дело как раз в полимере. Этот новый продукт, позволяющий укладывать клетки в большее количество слоев… при этом просвет между слоями увеличивается и туда могли попасть споры.

— Вот именно… попали… что это за «попали»? Как они могли туда попасть? На этот вопрос у вас есть ответ?

— У нас есть еще одна гипотеза. Когда клетки помещались внутрь структуры соединительной межклеточной ткани, состоящей из коллагена…

— Ну это что же такое? Вы мне объясняете, как мы это делаем? Мне? Говорите короче, когда и как могло произойти заражение?

— Матрица из коллагена, я имею в виду из биоразрушаемых полимеров…

— Ну?

— В матрицу вводили питательную смесь и там, именно в этом биореакторе, мог оказаться грибок.

— Мог оказаться? Или оказался?

— Мы пока ничего не обнаружили, но работаем…


Стив чувствовал, что разговаривает с парнем грубо, грубее, чем следует разговаривать с профессионалом, но сдерживать себя не желал. Инженер что-то еще успокоительное промямлил и Стив махнул ему рукой… идите, дескать. Конечно за один день они ничего не выяснили. Сейчас всю эту историю надо временно выкинуть из головы. Ой, он опять забыл про Люка. В лаборатории остались только геронты.

Найори ничего путного по-поводу подарка для Люка не предложил: в Японии, дескать, принято дарить специальную деревянную коробочку, куда врачи уложат пуповину. В коробочке будет еще лежать особая кукла в кимоно… Это не лезло ни в какие рамки. Он задал Риоджи простой вопрос: что подарить, а тот ему целую лекцию принялся читать о японских обычаях. Кому сейчас какое дело, как у них там в Японии? Ерунду какую-то делают. Стив на секунду представил себе блестящий тяж пуповины, испачканный кровью и лежащий в коробочке с куклой. Его передернуло.

Роберт предложил дать Люку подарочный сертификат. Это что? Они бедному-несчастному Люку подарят, по-сути, деньги. Что за ерунда! Ничего хорошего не придумывалось. Решили принести на работу несколько бутылок очень дорогого шампанского и всем вместе выпить за здоровье его дочери. Какое шампанское следует считать хорошим, Люк понимал. Стив сам предложил этот план, но все решили праздновать на следующей неделе, чтобы не смешивать событие завтрашней пятницы с новорожденной… Ладно, потом разберутся.

Стив поехал домой и из гаража позвонил Люку узнать, как у него дела, и придет ли он завтра на операцию. Дурацкий вопрос, конечно придет. Не было такого, чтобы кто-нибудь из членов команды не пришел на операцию. Ответ Люка никого не удивил: «конечно приду, а как же!». Он так и знал… дочка — не дочка.

Проезжая мимо большого ресторана американской кухни, в основном посещаемом натуралами, Стив заметил оживление: группки молодых людей выходили на улицу и громко о чем-то возбужденно разговаривали. Тут всегда было много народу, но сейчас на тротуаре возле дверей собралась целая толпа, слишком как-то людно для четверга. Стив видел из окна, как к ребятам подошли полицейские, и они зашли обратно в ресторан. «Зачем это специальные рестораны… для натуралов, геронтов, ювеналов? Не все ли людям равно, кто рядом с ними ест?» — Стиву пришло в голову неприятное сравнение с сегрегацией: только для белых! А ведь от такое еще застал.

Алисия про пятницу не забыла, спросила, во сколько операция, Стив ответил лаконично, и жена поняла, что он не очень-то расположен про завтрашний день распространяться. Она замолчала и ушла в спальню, Стив услышал, как она включила телевизор.

Заснуть он долго не мог. В голове крутились предположения инженеров о грибке, зрелище матово блестевшего органа в биореакторе, хмурое лицо Майкла, толпа у ресторана. Скорей бы завтра. Операция начнется ровно в семь. Все будет хорошо, в Алексе Стив был уверен.


Люк

Люк проснулся довольно рано с поползновением немедленно ехать на работу, там он обязан был все напоследок проверить и начать заниматься клетчатками. Он был абсолютно уверен, что другие уже давно начали работать над следующими органами, а он запоздал. Внезапно до Люка дошло, что в лабораторию ему с утра попасть не удастся, потому что надо заниматься совершенно другими делами. Крошечная девочка, его дочь, зависит от эффективности его действий, и он должен делать не то, что ему хочется, а то, что надо. Но в лабораторию же ему тоже надо идти. Да, но это другое «надо», которое совпадает с «хочется». То, что не хочется, того и не надо. Так в его жизни до этого и было. А сейчас он вынужден делать неприятные вещи только потому, что должен. Должен ехать к юристу, должен появиться в роддоме у Габи. Он даже в спортклуб не заедет. Вот до чего дошло.

В просторном душе своей дорогой холостяцкой квартиры Люку пришло в голову, что надо что-то решать с проживанием Габи и ребенка. Вчера он даже не спросил у нее, где она живет. По-хорошему он должен позвать ее с ребенком в свою квартиру. Вот… опять это «должен». Везде будут валяться грязные подгузники, бутылочки, соски, мельтешить неприбранная Габи… орущий ребенок. Никакого покою. Настроение Люка от этой картины совершенно испортилось.

Он поехал к юристу, и они вместе отправились к нотариусу подписывать бумаги. Позвонил Стив насчет завтрашней операции: разумеется он придет. Завтра утром может Габи с девочкой выпишут, после операции он к ним конечно не успеет. Ну, и что? Как «ну, и что?» Кто их заберет? Хотя как-то же она без него жила, в больницу приехала без него, даже не позвонила, когда все началось… и сейчас справится. Как же все стало сложно!

Люк подключил своего брокера, который продав часть акций, отправил вырученные деньги на его счет в банк. Люк уже мог распоряжаться, созданным на имя Габи трастом… конечно он назначил ее управляющей. Кого еще? На секунду он подумал попросить об этой услуге Стива или Алекса, но сразу от идеи отказался: нечего докучать людям своими личными, тем более финансовыми, делами. Путь будет Габи, не доверять ей у него не было никаких оснований.

Не заезжая в лабораторию, Люк отправился в роддом, и по дороге у него созрело решение насчет того, жить с Габи и ребенком или нет. Нет, пусть она выписывается туда, где жила раньше, жить с ними он не будет, хватит им денег, весьма значительных кстати, чтобы организовать свою жизнь без него. Габи не должна требовать от него невозможного.

Люк вошел в палату и увидел, что Габи на кровати нет, детская кроватка тоже была пуста. Куда это они делись… Доктора, с которым он разговаривал накануне, Люк встретил в коридоре. Они пожали друг другу руки и доктор попытался было подробно доложить Люку состояние матери и ребенка. «Спасибо, спасибо… нет, я не беспокоюсь… Завтра после обеда? Очень хорошо.» — коллеге было невдомек, что подробности грудного вскармливания не сильно профессора Дорсье интересуют. Габи оказалась в детской, где в это время, на примере упитанного черного младенца, показывали, как надо купать ребенка. Люк помахал Габи рукой через стекло и показал знаком, что будет ждать ее в палате. Через несколько минут она пришла и сходу стала рассказывать, что купание — это не так уж и трудно, и она думает, что справится.

— Габи, я создал на твое имя траст для девочки, назначил тебя управляющей. Понимаешь, ты сможешь вплоть до совершеннолетия ребенка им распоряжаться, брать столько денег, сколько надо.

— А почему ты сам не будешь распоряжаться?

— Так будет лучше. Это теперь ваши деньги. Я надеюсь, что ты будешь разумна.

— Что ты имеешь в виду… «разумна»?

— Ладно, забудь. Скажи, как ты назвала ребенка, и я внесу имя в бумаги.

— Я назвала? А ты в выборе имени не хочешь поучаствовать?

В голове Люка моментально промелькнуло имя матери, которую звали Люсиль. Она давным-давно умерла. Так ли уж ему было важно, чтобы дочь носила ее имя? Что за идиотизм. Имена знакомых женщин? Тоже глупо. Какая вообще разница…

— Габи, это твое решение. Назови, как хочешь.

— А тебе все равно?

— Можно и так сказать.

Люк почувствовал, что заводится. Разговор с Габи складывался совсем не так, как он думал. Хоть бы спасибо ему сказала, а она к имени прицепилась. Он мог бы соврать, сделать вид, что заинтересован, предложить несколько первых попавшихся имен, чтобы сделать Габи приятное, как она говорит, «поучаствовать», но ему не хотелось. Вместо этого он не отступил от делового тона:

— Я серьезно тебя спрашиваю. Свидетельство о рождении заполнили? Я тебя просил меня записать отцом. Ты это сделала? Короче, где свидетельство? Готово? Дай мне его. Я не верю, что ты имя еще не придумала.

— Не готово.

— Доктор сказал, что завтра вас выписывают. Надо забрать свидетельство. Займись этим.

— Мне тут есть, чем заняться.

Голос Габи зазвучал враждебно.

— Занимайся, чем хочешь, но мне нужно свидетельство. Я объяснил тебе, зачем. Надеюсь, ты поняла.

Вот сейчас она имеет шанс сказать ему про траст… дескать, не нужно мне твоих денег, мы сами справимся. Раз, два, три… время пошло. Нет, промолчала. Деньги ей, значит, нужны. «Подумаешь, гордая! Я на твоем месте был бы скромнее…» — Люк обернулся и увидел, что медсестра принесла девочку, наверное кормить.

Не обращая на него внимания, Габи приложила маленький сверток к груди. Девочка поводила личиком перед соском, поймала его и благодарно зачмокала. Рука Габи нежно лежала на ее маленьком затылке. Неужели ему безразлично? Это его дочь. Но Люк не испытывал никаких чувств: ни умиления, ни восторга. Он не собирался иметь ребенка, не готовился к его появлению, не наблюдал, как с каждой неделей увеличивается живот Габи. Он все пропустил, проглядел, а теперь получилось так, как получилось, и это не его вина.

Девочка поела и спала у Габи на руках, блаженно улыбаясь. «Дай мне ее подержать» — неожиданно для себя сказал Люк. И не дожидаясь ответа, аккуратно поднял на руки легкий сверток. Он ожидал большей тяжести, но маленькое тело почти ничего не весило. «Какая же крохотная, хрупкая, беззащитная, беспомощная, и у нее никого нет…» «Что значит никого?» — одернул себя Люк. Есть Габи, бабушка с дедушкой, хоть Габи родителям еще, скорее всего, ничего не говорила, а главное, есть он, Люк Дорсье, знаменитый ученый, профессор, автор бесчисленных статей, небедный здоровый мужчина. Неужели он даст пропасть этому маленькому существу. А Габи…? А при чем тут Габи? Внезапно Люк понял причину своих колебаний по-поводу их переезда к нему, нежелания жить с ними одной жизнью. Причина в том, что он Габи не любит, никогда не любил, вообще наверное никого не любил. Женщины — интересные существа, они нужны, желанны, но они всегда заменяемы, чем чаще их менять, тем лучше, а вот малышку не заменишь, она — его. Даже, если бы появилась другая, эта уникальна. А Габи… ни при чем.

Люку внезапно захотелось уйти из палаты, он больше не знал, что ему говорить этой чужой молодой женщине.

— Ладно, Габи, я пойду. Теперь насчет завтра… я не успею за вами приехать, как что на меня не рассчитывай. Езжайте домой. Не забудь про документ. Созвонимся.

Лицо Габи стало напряженным, замкнутым. Хотела, что он их встречал с цветами? А теперь разочарована. Езжайте… «домой», Габи конечно поняла, что речь не шла о его квартире. Он мог бы ей рассказать о завтрашней операции, которую всю команда ждала уже несколько долгих недель, но не стал. Это его дела, Габи не в теме. Кто она ему в самом деле такая. Люк вышел из больницы, как из тюрьмы: свобода! Ему казалось, что он снова прежний Люк, ничей не отец, никому ничем не обязанный. Иллюзия конечно, но какая приятная. Люк поехал в ресторан ювеналов, подсел за столик к друзьям, которые ему улыбались и доброжелательно спрашивали, как у него дела. «У меня дочка вчера родилась» — Люк уже почти произнес эти слова, но в последний миг раздумал. Хоть сегодня вечером он побудет старым добрым Люком, независимым, самодостаточным, делающим всегда только то, что ему интересно. С подругой и ее новым приятелем они зашли в пару баров, где сидели друзья и друзья друзей. Для шумной компании ювеналов было еще совсем не поздно, но как друзья его не зазывали, в третий бар Люк не пошел. Завтра пятница, операция начиналась ровно в семь. Больше пить ему нельзя. Люк всегда умел отказать себе в мелких удовольствиях ради чего-то гораздо более важного. Иначе он бы никогда не стал Люком Дорсье, которым сам восхищался.

«А может я не испытал сильных эмоций, потому что ребенка родила почти забытая студенточка Габи? А если бы мне его родила Наталья?» — Люк понял, что подсознательно мысль о ребенке так его весь вечер и не оставила. «Наталья-мать? Придет же такая чушь в голову!» — Люку даже стало смешно. Наталья воплощала для него саму суть ювеналов, благополучных, веселых, живущих своим умом людей, никому неподконтрольных вольных птиц. Они все профессионалы, крепко стоят на ногах, знают себе цену, возводят свой эгоцентризм в ранг культа и вовсе этого не стыдятся.


Риоджи

Ночью Риоджи несколько раз просыпался, долго лежал без сна, думая о том, что будет делать завтра. Наутро у него было ощущение, что он вообще не спал, хотя и знал, что это неправда. Он чувствовал себя вялым, на работу ему по-прежнему хотелось, но физически было трудно подниматься, принимать душ и завтракать. Конечно он мало двигался и почти не бывал на воздухе, в этом и причина плохого сна, хотя… зачем повторять себе это традиционную мантру семейного доктора для обывателя. На самом деле, воздух тут ни при чем. Просто у него низкий уровень гормонов. Риоджи знал, что некоторые геронты принимают гормоны, но он ни за что бы не стал этого делать, слишком уж очевидный вред при скорее сомнительной пользе. Он всегда просыпался около пяти утра и лежал с открытыми глазами. Впрочем это время Риоджи не считал таким уж потерянным. Утром в постели мозг его работал наилучшим образом: он сочинял статьи, размышлял над протоколами новых экспериментов, сам вел с собой научные споры. Как-то Риоджи попались исследования, сделанные в мичиганском университете. Там выдвигалась гипотеза, что бессонница — это один из определяющих факторов суицида среди геронтов. Спорная теория, но, если он когда-нибудь решится сделать то, что задумал, он войдет в их статистику. Надо же, и над такими проблемами кто-то работает.

Риоджи не отрицал психологию как науку, но сам бы ни за что на свете не хотел заниматься, как он про себя это определял, «пустяками». Вот Ребекка, занятная девочка, что-то там про них придумывает, пишет отчеты, но какая от этих ее наблюдений практическая польза? «А, никакой…» — Риоджи подумал, что, если Ребекка показывает своим кураторам, а в их существовании он не сомневался, свои рапорты, то хочет ли он увидеть, что она там про него лично понаписала. Нет, не хочет. На «пустяки» у него уж точно нет времени.

Когда Риоджи приехал в лабораторию, там уже был Стив и работали инженеры. Стив опять разговаривал с ними на повышенных тонах, но Риоджи не прислушивался. Сегодня он должен в последний раз проверить орган завтрашнего реципиента на наличие потенциально раковых клеток.

В каждой ткани число делений стволовых клеток различно. В печени они не делятся столь же энергично, как, скажем, в легких, т. е. вероятность возникновения опухоли в легком в разы больше, но у них-то как раз множественные гепатокарциномы. Они выращивали печень этого пациента из его же стволовых клеток, стволовые клетки делились с невероятной скоростью, гораздо быстрее, чем естественным путем, а значит… а значит, что по всем параметрам здоровый орган накопил множество потенциально онкогенных мутаций. Обычные клетки живут не слишком долго и поэтому гибнут раньше, чем успеют спровоцировать рак. А вот стволовые клетки — это другое дело, даже одна онкогенная мутация сработает в потомках-клонах.

Нет, Риоджи не мог дать обнадеживающий долгосрочный прогноз: когда в новой печени разовьется опухоль и разовьется ли вообще. Он мог только гарантировать, что в пересаживаемом органе нет особых стволовых клеток, провоцирующих карциному. При помощи безобидных цветных маркеров он внимательно просматривал все слои органа. Не было там пока ничего. Не было… пока. После операции больному введут в кровь гепатоциты. Печень начнет функционировать и лишние стволовые клетки удалятся. Большего они пока сделать не могли.

Стив несколько раз проходил у Риоджи за спиной и прекрасно видел, чем он занимается. Вопросов директор не задавал, спросил только, выйдет ли Риоджи пообедать в город, или они пойдут в больничный кафетерий. «Да, да, кафетерий.» — рассеянно ответил Риоджи. Наверное Стив подумал, что Риоджи теперь боится ходить по городу, но это была неправда: Риоджи совершенно не боялся, просто поход в ресторан воспринимался им как дополнительное усилие, ненужное напряжение, какой-то напрасный труд, которого еда уж точно не стоила. Ему и в кафетерий не хотелось идти. Не то, чтобы у него полностью отсутствовал аппетит, нет, Риоджи был готов поесть, но чувства голода он давным-давно не испытывал. Если бы не вошедшая в плоть и кровь привычка к самодисциплине и давным-давно установившаяся рутина, он бы вообще иногда забывал о еде.

Они пригласили с собой Роберта, но тот не пошел, сказал, что совершенно не голоден. «А я тоже не голоден, а иду… Надо было отказаться от кафетерия, там шумно, невкусно, надо будет отвечать на приветствия знакомых. Зачем согласился? Затем, что не умею говорить людям „нет“. Всегда боюсь отказом кого-то огорчить. Только и знаю, что улыбаюсь и киваю» — Риоджи был собою недоволен. «А ведь никто этого не ценит, не считает меня приятным человеком. Да видят ли они вообще во мне человека? Я для них „доктор Найори“… и все.» «А тебе это важно, что они там считают» — Риоджи шел по коридору, слушал, как Стив рассказывает о дураках-инженерах, которых он засудит, и продолжал вести внутренний диалог с самим собой.

Он даже забыл, как и когда приучился это делать. Риоджи общался только с членами команды и наверное казался им старомодным, немногословным, очень застенчивым чудаком, так и не ставшим настоящим американцем, а он был не такой… они не понимали его, но была ли в этом их вина? Риоджи сам скрывал ото всех свое «я», носил маску, непроницаемую японскую маску «хання» из театра «но». Тут никто и понятия не имел про эти просветленные маски мудрости. «Да, все я сочиняю про маски „хання“, я такой же американец, как все. Живу здесь почти всю свою сознательную жизнь. Просто повадился выдумывать свой неповторимый имидж. Ишь ты, выискался… японец загадочный» — Риоджи был ироничен, хотя «они» этого за ни не знали. Правда была в том, что он все-таки не знал, что о чем думают коллеги, просто не был с ними в доверительных отношениях. В бесконечных внутренних монологах Риоджи называл коллег-американцев «они», но было ли это обусловлено тем, что он для всех «чужой»? «А может каждый человек отделяет себя от окружающих, оберегая свое неповторимое „я“…» — Риоджи привычно уносился в своих мыслях в философские обобщения, не умея по-настоящему сосредоточится на банальностях обычной жизни.

Вернулся он домой после семи, оставался на работе, хотя к пятнице все было готово. Риоджи просто пережидал трафик. Он не спеша поужинал и посмотрел на часы: только половина восьмого. Весь вечер еще был впереди. Как ему бы хотелось думать о работе, но не получалось.

Снова Риоджи подумалось, что это правда, что он не смог стать до конца американцем, жена не смогла и ему не позволила. А если бы она пошла на то, чтобы постараться научиться не только хорошему английскому, но и всем обычаям их академического круга, все могло бы быть по-другому. Люди ходили бы к ним в гости. Они когда-то изредка приходили, но жена так мучилась, он видел ее напряженно-несчастное лицо, приклеенную любезную улыбку и постепенно от светской жизни отказался. А потом это несчастье с Джоном.

В который раз Риоджи пришло в голову, что Джон погиб в Америке, а в Японии с ним бы этого никогда не случилось. Там на родине растут другие дети, они понимают свой, предначертанный им, путь, а здесь… Риоджи никогда не считал себя виноватым в смерти сына, он был виноват только в том, что уехал из Японии. Университет Нагасаки казался ему провинциальным, Америка была тогда пионером в биологии. Он родился в прозападной семье, родители одобрили его выбор. Может не надо было уезжать? Он многого достиг, но не смог стать здесь своим. И зачем он назвал своего мальчика Джоном? Захотел быть как все, верил, что мальчик вырастет стопроцентным американцем. Так и вышло, стопроцентный американец умер стопроцентно американской смертью поколения «детей цветов».

Вот были бы у него сейчас внуки, правнуки, праправнуки… большой американский клан, полностью интегрированных в эту действительность людей, в некоторых из которых уже едва бы угадывались азиатские черты. А так, он один. Зачем ему жить, ради чего, ради кого? Ради науки! Когда он решил стать геронтом, об этом и была речь! Риоджи вздохнул и снова принялся думать о последней свободе, свободе добровольного лишения себя жизни. Женщины редко накладывают на себя руки, это прерогатива мужчин.

Сэппуку, почитаемые самоубийства самураев, желающих избежать бесчестья. Но он же не самурай. Хватит валять дурака. Самое страшное — это быть смешным. В Японии с этим не шутят. Мужчина убивает себя, чтобы искупить допущенную ошибку, повлекшую за собой позор поражения или ущерб чему-то важному. Нужна причина, веская и логичная. Они потом должны не только оценить, как он это сделал, но и понять, почему. Сама его смерть должна стать залогом спасения лица, для него же будет уже немыслимо защитить себя от презрительного непонимания. Итак… почему? Потому что он — один, работа больше не отвлекает от пустоты, ему надоело бесконечно скучное повторение жизненных циклов… что там еще? Неспособность соответствовать, самому себе заданным, высоким стандартам. У японца, ведь, очень высокие стандарты, которые западных людей поражают. Он помнил, как в 85-ом году писали о японской эмигрантке, которая решила уйти из жизни, но сначала утопила своих двоих детей на пляже в Санта-Монике, потому что считала, что лучше нее никто об ее детях не позаботится, поэтому она забирает их с собой. Он же тогда и сам возмущался, ужасался, осуждал, а сейчас вспомнил.

Может ему на родину поехать, попрощаться со знакомыми местами, сходить на могилу родителей и… не вернуться. Сообщат ли команде? Наверное, но надо об этом позаботиться. Конечно он не будет травиться или вешаться, так только женщины делают. Он может прыгнуть под поезд, или с моста. Да, с моста в Сан-Франциско. Нет, он же решил не возвращаться из Японии. Тогда он поедет в лес Аокигахара, там деревья сплошной стеной. Там все можно было бы красиво обставить. С другой стороны Аокигахару так и называют «лес самоубийц», неужели он ничего получше не сможет придумать. Еще в вулкан Михаро прыгают… но там же его не найдут. Хорошо, что не найдут или плохо? Чтобы не нашли, можно зайти далеко в море, на пике прилива, а отлив унесет. Вот так оставить на берегу одежду и кошелек с правами и… исчезнуть. А что, это идея. Лишь бы хватило решимости все осуществить. Ехать в Японию у него нет сил, а потеряться в океане можно и здесь.

Странным образом мысли о смерти Риоджи успокаивали. Он встал и зажег ароматические палочки, дурманный сладкий дым распространился по гостиной. Вот бы так и умереть, в нежной удушливой дреме, до последнего мига наблюдая за своим гаснущим сознанием. Какой была бы его последняя внятная мысль?

Риоджи был уверен, что когда-нибудь и поступит, как задумал, только не знал когда. Уже наверное скоро, может сразу после эксперимента. Какого эксперимента? Закончат с печенью, начнут другое и так без конца. Наука не знает конца в своем развитии, а ему 117 лет. Длинная жизнь, и у нее есть конец.

Засыпая, Риоджи перебирал в голове картины собственной смерти, они сменяли одна другую в красочном феерическом калейдоскопе: красивые рисунки, а в центре художественной композиции он, благородный муж, бескорыстный мыслитель, маститый ученый, интеллектуал, Риоджи Найори. Благодарное человечество его запомнит. Он в который уже раз представил свои похороны: ничего японского, но консул конечно будет присутствовать и произнесет речь… представители ученого мирового сообщества, правительства… Но все это потом, переживем пока завтрашнюю пятницу. Лишь бы все прошло нормально.


Наталья

«Так, сегодня четверг… последний день подготовки… операция завтра с утра… что это я лежу?» — Наталья проснулась уже озабоченная предстоящей суетой. Надо немедленно вставать и ехать в спецреанимацию смотреть реципиентов. Да, да, смотреть надо всех, проверять назначения. Гепатокарцинома ее сегодняшний приоритет, с ним все решится завтра. Там будет Алекс… как иначе… Алекс мелькнул в Натальиных мыслях без особой связи с ее заботами на сегодня, но она сейчас же снова переключилась на больного. «Онкологическому уже не дают ничего есть… кишечник очистят, придет анестезиолог, ей обязательно надо его увидеть. Хороший специалист, Алекс всегда с ним работает, но надо же: даже не посоветовался с ней, кого пригласить. Ладно, это его дело. Медикаментозную поддержку она пока до вечера не отменит, куда больному без лекарств, он без них совсем не может…» — Наталья лежала в постели и прикидывала, что ей необходимо сделать. Потом вся наэлектризованная энергией, она встала, пошла в душ под почти холодную струю. Она видела себя в особом незапотевающем зеркале и собственное упругое тело показалось ей таким необыкновенно привлекательным и красивым, что ей захотелось мужчину, любого, даже Сашку, но лучше Люка или Алекса. Наталья намыливала себе голову дорогим шампунем, напевала что-то бодрое, предвкушая крепкий кофе и представляя себя входящей в спецреанимацию, одним своим видом внушая другим уверенность. Она там увидит Алекса… опять Алекс… хотя сейчас в голове у Натальи родился план, как можно бедняжку сегодня использовать: ему же тоже нужна на сегодняшний вечер разрядка перед операцией… почему-то в своих мыслях об Алексе, Наталья с долей снисходительной иронии всегда называла его «бедняжкой». «Бедняжка-дворняжка» — сама эта, помимо ее воли выскакивающая рифма, не делала Алексу чести, да и встреча с ним ассоциировалась для нее с «использованием».

Наталья мечтательно улыбалась и вдруг мысль о, притаившейся в ее теле болезни, пронзила ее острой моментальной болью. Да, низ живота по-прежнему тянуло. Как только она умудрялась это игнорировать? Наталья вытерлась и улеглась на кровать, не обращая внимания на то, что вода с волос натекла на подушку.

Острая боль сразу отпустила, да и была ли она на самом деле? Ее тело оставалось напряженным, как будто ожидая повторения только что случившейся внезапной муки, которая ей то ли пригрезилась, то ли была реальной. Наталья подтянула колени, насколько возможно расслабилась и стала щупать себе низ живота, глубоко погружая пальцы вовнутрь. Живот мягкий… пальпируется тонкий кишечник, чуть чувствителен, но ничего криминального, мочевой пузырь не болезненный, его край совсем низко, справа и слева чувствуется легкая боль, но это мышцы. Если бы Наталья пальпировала другого человека, она бы ничем особенным не озаботилась, но речь шла о ней самой, и поэтому тревога не отпустила ее. Наоборот, с каждым новым касанием живота, она усиливалась: что-то там все-таки было не так. Это давление справа и слева, постоянная ноющая боль в пояснице, внезапно появляющаяся усталость.

Она пойдет на обследование. В понедельник и пойдет. Сегодня не до этого, дел невпроворот. Наталья понуро пила кофе и уговаривала себя, что несколько дней при таком диагнозе ничего не решат, и только усевшись в машину, она поняла, что ей надо попасть к врачу обязательно сегодня, до понедельника она ждать не сможет, об этом и речи не могло быть. Внезапно Наталье стало очевидно, что сегодняшняя суета с назначениями, ответственность за больного, исход завтрашней операции, предвкушение горячего тела Алекса, это — мелочь по сравнению с животной боязнью смертельного диагноза, который очень скоро сведет ее в могилу.

До кампуса ей надо было ехать минут 25, и всю дорогу Наталья обреченно размышляла о том, как ей скажут о найденной на снимках массе, как будут осторожно выбирать слова, как бодро объяснят, что надо еще, мол, все проверить, что это может оказаться ерундой, что есть лечение, даже, если это не ерунда, сейчас есть новые лекарства. Как будто она сама не знает, что есть, и каковы ее перспективы. Запарковавшись, сидя в машине, Наталья, решительно начала звонить в гинекологию, где ее конечно знали. Надо было позвонить и отрезать себе все пути к отступлению: ее будут ждать и придется идти, никуда не денешься. Пусть все решится сегодня. На секунду она засомневалась, стоит ли ей обращаться к врачам Хопкинса, новость о ее болезни немедленно разнесется по всему городу, но потом это соображение показалось Наталье несущественным: куда бы она не пошла, все узнается мгновенно так или иначе, да и какая разница: она будет лежать в больнице, процесс умирания займет какое-то время: сначала операция… уберут, что смогут, химия, в ее случае совершенно бесполезная, потом слабость, боли, тошнота, наркотики. Разве это скроешь?

В спецреанимацию Наталья пришла довольно рано и к своему удивлению не встретила там Алекса. «Ага, выжидает пока я уйду» — Наталья сразу догадалась, почему его еще не было в отделении и решила, что это к лучшему, совершенно не хотелось встречаться с хорошо знакомым человеком. Все-таки он ее неплохо знает и возможно увидел бы на ее лице что-то такое, что заставило бы его на правах старого друга, задавать вопросы. А может позвонить ему и все выложить, пусть бы посочувствовал, сказал что-нибудь ободряющее. Нет, ничего не стоит Алексу говорить. Не стоит, хотя бы потому что он сам — ювенал. У ювеналов особое отношение к тем, кто смертельно болен: как бы они не старались проникнуться чужой болью, ими неминуемо овладевает эгоистическая радость, что сейчас это происходит с другим, не с ним, что пока не его очередь расставаться с чудесной жизнью. Ну почему она так об Алексе думает? Он же любит ее, все бы отдал, чтобы им быть вместе, лишь бы она его позвала. И что, что любит? Себя-то он еще больше любит. Да и что он сможет для нее сделать? Нужно ли ей сочувствие, в котором будет так много ликования: она умирает, а я — здоров, здоров и как замечательно, что сложилось именно так, в мою пользу, а не в ее.

Наталья смотрела больных, делала назначения, разговаривала с ведущим врачом, ждала анестезиолога, подписывалась под его планом наркоза — все на автомате, ловя себя на том, что ей сейчас безразличен не только исход завтрашней операции, но и весь проект в целом. Какая разница, что эти несколько реципиентов будут спасены благодаря их усилиям, когда ее никто не спасет! Наталья не могла отделаться от злобной ревности к Стиву, Риоджи и Роберту: дряхлые и немощные, они продолжат цепляться за жизнь после ее смерти. Как это несправедливо и отвратительно! А Майкл порадуются её смерти, подумает, что она, 68-летняя старуха — обманщица, получила наконец по заслугам и так ей и надо. Перед тем как покинуть отделение, Наталья еще раз подошла к больному, которого завтра будут оперировать. Он был так слаб, что даже несколько слов дались ему с трудом:

— Доктор Грекова, я — готов. Скажите мне, со мной все будет хорошо?

На Наталью смотрели измученные ввалившиеся глаза на изможденном лице, в которых светилась неистовая надежда.

— Да, да, отдыхайте. Все будет хорошо.

Наталья профессионально улыбнулась и даже слегка пожала его худую теплую ладонь. «Черта с два у тебя все будет хорошо! Тяжелейшая мучительная реабилитация, а потом, что, ты полностью выздоровишь?» — Наталья не замечала, что подсознательно сгущала краски. Да, если у этого больного пока не обнаружится метастаз, он постепенно действительно выздоровеет, станет трудоспособным. Ему повезет, везение исключать нельзя. А вот ей не повезет точно. Даже сейчас, когда Наталья заставляла себя сосредотачиваться на больном, она не могла не сравнивать его ситуацию со своей: завтра ему помогут, и может действительно у него все будет хорошо, а вот у нее не будет уже ничего хорошего. У него был шанс, а у нее — нет. Теперь Наталья была в этом уверена.

Быстрым шагом по кампусу до здания Нельсон, где находилась кафедра гинекологии, Наталья шла минут десять и думала, что может быть это ее последняя прогулка по парку больницы в качестве доктора Грековой, потом она будет уже больной Грековой, какой же, как и все: жалкой, немного докучливой, пахнущей болезнью и страхом.

В отделении ее уже ждали и безо всякой очереди проводили к заведующему, худощавому белому мужчине средних лет. Профессор, один из ведущих специалистов по акушерству. Наталья была с ним знакома, но близко сталкиваться им не приходилось, не было надобности.

— Доктор Грекова. Проходите. Чем мы можем быть вам полезны?

Тоже ювенал, моложе ее. Ухоженный, уверенный в себе дядька. Внушает женщинам доверие. В этой профессии без этого никуда. Лицо некрасивое, слишком длинная верхняя губа. Наталья сама себе удивлялась, что обращает сейчас внимание на его внешность.

— Спасибо, Эндрю, что согласились меня принять.

— Ну, что вы, Наталья, как же иначе. Что вас к нам привело?

Ага, ну, правильно: она ему «Эндрю» и он ей «Наталья». Коллеги. Надеется сразу узнать, что ей надо.

— Мне нужно провести кое-какие тесты.

— Конечно. Идите в радиологию. С ультразвуком никаких проблем не будет, а в МРТ я сейчас же позвоню. Пусть сделают для вас окно. А хотите поздно вечером приходите, там уж будет пусто.

— Я бы предпочла все сделать сейчас.

— Да, да, конечно.

Не спрашивает. Знает, что не нужно. Чует женщин. Впрочем, не стоит сомневаться, что он давно понял, что ее могло к ним привести. Не беременность же. Хотя почему это не беременность? А вдруг… Нет, если бы беременность, она бы ему сразу сказала, поделилась бы, так сказать, радостью. А коли не сказала, значит это совсем другое… Сестра провела Наталью в лабораторию и там у нее взяли кровь. Правильно, пусть посмотрят уровень СА-125. Ничего это конечно не даст. Даже, если показатель будет повышенным, это может быть совершенно от других причин. Пусть делают УЗИ, а потом МРТ.

Техник долго-предолго водила датчиком внизу Натальиного живота. Как она долго возится. Перед исследованием Наталья заставила себя выпить около двух литров воды и теперь ей нестерпимо хотелось помочиться. «Можете идти в туалет» — наконец-то. Наталья с облегчением, которого она давно не испытывала, уселась на унитаз. Влагалищное ультразвуковое исследование можно делать с пустым мочевым пузырем. Девчонка ей это принялась объяснять. Боже, неужели ей не сказали, кого она обслуживает! Девушка-азиатка продолжала кропотливо изучать Натальин малый таз и не отводила глаз от висящего на стене монитора. Иногда она останавливала сканер, картинка замирала, раздавался легкий щелчок: девушка делала снимок.

Наталья вывернула шею, чтобы тоже видеть картинку с цифрами. Темное тесное пространство, неясные силуэты органов. И зачем только они предоставляли пациенту возможность видеть свои внутренности. Там же черт ногу сломит, нормальный человек ни за что бы не разобрался. Но она просто обязана разобраться: увеличен ли один из яичников или нет? Есть ли узлы? Такие характерные бугристые узлы на поверхности. Наталья никак не могла сосредоточиться, очертания яичников казались ей слишком расплывчатыми и там должна быть явная разница в цвете, но все цвета для Натальи сливались. Есть ли бугры? Деформированы ли придатки, или так и должно быть? У азиатки спрашивать бесполезно, она, даже, если что-то и заметит, все равно не скажет. Еще пара минут и ей надо будет вставать и идти одеваться. Пока в комнате полумрак и на мониторе все еще видны ее яичники, ей надо взять себя в руки. Ага, виден один доминантный фолликул, и еще несколько мелких, незрелых, пока не готовых выйти. Ничего такого вроде не видно: структура яичника однородная, гладкая, без утолщений.

— Позовите мне, пожалуйста, доктора. Я хочу с ним обсудить мой тест.

Странно, что доктор сразу не пришел. Ну, что это такое? Неужели Эндрю не объяснил им, кто сейчас придет? Девчонка-техник явно и понятия не имела, с кем она имеет дело.

— Доктор обработает данные, напишет заключение и пошлет вашему доктору.

— Вы слышите, что я вам говорю: позовите мне врача! Сейчас же!

От ее начальческого властного тона девушка явно опешила.

— А что случилось?

— Ничего не случилось. Я — доктор Грекова и мне нужно немедленно поговорить с врачом.

— Хорошо, доктор, одевайтесь и пройдите к рентгенологам.

Наталья приложила свою карточку к датчику замка, и широкие двери рентгенологического отделения открылись. Навстречу ей уже шел высокий китаец с гостеприимной улыбкой на лице. Какая наглость, что он сразу к ней не вышел. Неужели не мог рядом постоять, пока был включен монитор… хотя, он может специально не подошел, не хотел видеть знаменитую коллегу почти голой в больничной бесформенной рубахе, т. е. это не наглость, а особая азиатская деликатность. Их Риоджи тоже бы не вышел, не захотел бы ее стеснять.

— Доктор Грекова, проходите. Я видел ваши снимки. Ничего там нет. Сейчас у вас середина цикла, и не вижу никаких патологических изменений. Вас что-то беспокоит, или вы пришли на профилактический осмотр.

— Спасибо, доктор… Наталья вгляделась в его бейджик… доктор Чен. Я бы хотела пройти МРТ.

— Я это не решаю. Вам надо сначала к гинекологу.

Понятное дело. Мальчишка, хотя наверное он вовсе не мальчишка, а дядька под сорок, возраст китайцев был для Натальи трудно определим, ничего сам ей не назначит. Зачем ему неприятности. Идти к доктору Зеленской не хотелось, хотя Наталья была уверена, что Зеленская, с которой ее связывали приятельские отношения, давно ее ждет и даже уже видела результаты УЗИ. Эндрю поставил ее в известность прежде всего.

Наталье пришлось минут двадцать подождать, у Зеленской была больная. Странно, почему ее сразу проводили на ультразвук, а не к Зеленской? Нет, не странно. Это Зеленская попросила Эндрю так сделать, хотела увидеть, что с ней, а уж потом встречаться и скроить соответствующую рожу. Логично. Она бы и сама так сделала. Дверь кабинета открылась, и пожилая полная женщина махнула Наталье, чтобы она заходила. Маленький смотровой кабинет, все пространство которого занимало кресло и небольшой монитор на кронштейне.

— Наталья, заходи. Что ты к Эндрю пошла, а не сразу ко мне? Что там с тобой? Я видела УЗИ. Мне доктор Чен переслал. Ты просто так пришла? Провериться?

Наталья уж совсем было хотела сказать, что да, мол, просто так. Они бы мило поболтали и все, но ей надо было обязательно попасть на МРТ. Без томографии она отсюда не уйдет.

— Мария, направь меня на томографию, мы посмотрим ее и я уйду.

— Наталья, что там смотреть-то? У тебя какие-то недомогания?

— Понимаешь, у меня возникло подозрение на рак яичников…

— Ну, ты даешь! Нет там никакого рака. Какие у тебя симптомы? Изменения в цикле, боль, потеря веса, живот вздулся? Что, говори.

— Сегодня утром вдруг что-то там внутри заболело. Острая боль, но это может быть что-то соматическое, кратковременная схватка, которая больше не повторилась. Что-то сжимает мочевой пузырь, я чаще хожу в туалет. Поясница какая-то чужая, усталая, я ее чувствую. Асцита нет, это точно. Вес прежний.

— Слушай, я могу тебя посмотреть, но это мало что даст. У нас есть результат УЗИ. Ты же его сама видела. Там все чисто.

— Я хочу МРТ.

Зеленская была Натальина ровесница, но натуралка. Толстенькая солидная бабушка нескольких внуков. Когда-то они с Натальей вместе начинали свою карьеру в Хопкинсе. Близкими подругами они никогда не были, но встречались по работе и в компаниях. Потом Зеленская просто была ее врачом. Сейчас на Наталью смотрели глаза, в которых читалось брезгливое понимание: понятно… всполошилась, настаивает на МРТ, хотя в нем нет никакой необходимости. Никаких признаков рака яичников, МРТ нужен только для успокоения пациентки. Пусть она хоть сто раз доктор Грекова из пилотной программы, но сейчас перед ней просто испуганная женщина на грани истерики. Ох уж этот тон: хочу! Ладно, пусть идет. Сегодня из-за этой Натальи придется задержаться. Контрастное вещество, релаксанты, сама процедура минут сорок. Ничего не поделаешь. Что такое женская мнительность Зеленская прекрасно знала.

Слайды они потом смотрели вместе: матка нерожавшей женщины, здоровая шейка, трубы, яичники. Никаких признаков опухолевых процессов. Наталья совершенно успокоилась. Слайды уже не ассоциировались у нее с собственной персоной, это были просто слайды малого таза, каких она в своей жизни видела сотни.

Она дружелюбно распрощалась с Зеленской, и ей даже удалось сделать вид, что «она, так, на всякий случай пришла, а недомогания… просто показалось». Зеленская украдкой посмотрела на часы: уже половина седьмого. Без Натальи она бы уже больше часа была дома.

Наталья вышла к стоянке, села в машину и в изнеможении сидела, не включая двигатель. Все-то она себе придумала, ничего не нашли. Зеленской она не могла не верить. Поджарое тренированное тело ощущалось ею здоровым и сильным. А ведь она была точно уверена, что скоро умрет. Нет, не на этот раз. Какое облегчение, неземное счастье, которое должно было иметь какой-то выход. Но какой?

Наталья в первый раз за много часов вспомнила о работе и позвонила в спецреанимацию: все нормально. Больному через час дадут последнюю перед операцией дозу лекарств и дополнительное успокоительное. Все под контролем. На секунду Наталье захотелось позвонить Люку и предложить встретиться. Какой встретиться! Он в роддоме около своей драгоценной доченьки, как она могла забыть. Оставался Алекс. Бедный, давно неинтересный ей Алекс, даже не помышляющий о встрече. Поскольку она сейчас счастлива и полна энергии, она подарит ему этот вечер. Завтра у него трудный день, гораздо труднее, чем у нее и у всех остальных, пусть он тоже будет сегодня счастлив. Наталью набрала номер, заранее уверенная, что Алекс к ней приедет.


Роберт

Роберт проснулся с ощущением, что надо спешить. Сегодня последний день перед пятницей. Многолетняя привычка рано появляться на работе звала его собираться, но он медлил вылезать из кровати, потому что предчувствовал, что его ждал пустой по-сути день. Они все сто раз проверили, убедились в полной готовности органов, неприятные сюрпризы уже случились, так что вряд ли сегодня у них возникнут проблемы. Придется заниматься перепроверкой, а проще говоря перестраховкой и наверное всерьез браться за роговицы, хотя этого делать как раз не хотелось. Хотя бы потому, что методика выращивания роговиц была неновая, и команда просто их в своей лаборатории производила, не внося никаких корректив в процесс. Хотелось заниматься действительно пилотными разработками, а не делать то, что по плечу многих биологическим лабораториям.

Роберт придерживался консервативных точек зрения: не берись на новое, не закончив старое, тише едешь — дальше будешь, и прочее в таком же духе.

Весь его жизненный опыт сопротивлялся современной концепции «мультитаскинга», многозадачности. Например совмещение работы с отдыхом казалось ему глупостью, или «все дела можно делать сразу». Звучит заманчиво, но противоречит природе нашего мозга. Какое-то время назад, когда он еще пытался общаться с детьми внуков, они казались ему более рассеянными, чем он сам, ребята плохо концентрировались, и от необходимости сосредоточиться на чем-то одном скучали. Он конечно молчал, когда видел, что молодые женщины помешивают что-то на плите, слушают музыку и прислушиваются к своему телефону, на который то и дело поступают какие-то сообщения, и они немедленно кидаются на них отвечать. Роберт знал, что надо помалкивать, потому что, как только он станет критиковать молодежь, ему немедленно укажут на возраст и его полную отсталость. Дедушка — великий ученый, но он уже такой старый, «не догоняет». Он видел, что когда дети хотели отдохнуть, они тупо перелистывали соцсети, не в состоянии даже придумать, чем бы по-настоящему им хотелось заняться.

Роберт хорошо помнил, как в их с Дороти доме гостила одна из их правнучек. Она поступила в университет Мэриленда и готовилась к началу учебного года. Девчонка просыпалась, включала неприятную громкую музыку и начинала суетиться: проверка электронной почты и фейсбука, первая чашка кофе, ради которой она даже не садилась за стол. Ей надо было ехать на поезде в Колледж-Парк. «Ты знаешь, где станция? Я могу тебе объяснить» — Роберт предлагал свои услуги. «Нет, дед, не надо. Я погуглила, найду» — общаться с интернетом на своем телефоне казалось девочке быстрее и эффективнее, чем слушать объяснения деда. И слово-то какое противное «гуглить»! «Они же все равно ничего не делают одновременно, они просто переключается, а это утомляет.» Роберту казалось, что даже сейчас он, как специалист, более эффективен, чем молодые. Это соображение озвучивать тоже не следовало, только всех раздражать.

На работе его действительно не ждало ничего интересного. Стив занимался проблемой фунгуса, попавшего в биоконтейнер, а Риоджи не поднимал головы, проверяя каждый слой ткани на потенциально раковые клетки.

Роберту заниматься было особо нечем. А может пораньше уйти? Вот сейчас он встанет, скажет Стиву, что уезжает, позвонит шоферу и поедет домой. А дома-то что? Там Дороти занимается подготовкой к субботе. Что там у нее за торжество? Роберт не мог вспомнить: что-то ежегодное, традиционное, но что? Они отмечают какой-то важный день? Что ему надо будет конкретно делать? Хотя о чем ему беспокоиться? Дороти ему все скажет, даст инструкции: что надеть, к которому часу быть готовым, что сказать в нужный момент. Внезапно Роберту показалась неприятной такая излишняя опека жены. Он, что, недееспособный, сам не знает, что ему говорить и как себя везти. Знает, но для этого надо быть в курсе, что за событие они будут праздновать. Ведь Дороти все это с ним обсуждала, а он прослушал. Именно прослушал, дело не в том, что его подводила память. У него память еще ого-го-го какая! Получше, чем у молодежи, которая без подсказки своего телефона вообще шагу ступить не может.

Дороти говорила много, но большую часть того, что она говорила, Роберт пропускал мимо ушей. Чего-то ей поддакивал, даже задавал вопросы, но никогда не развивал ни одной темы. Неужели вся жизнь семьи прошла за последние годы, почти его не коснувшись? Он любит своих детей и был очень рад, что появились внуки, а потом, когда у внуков стали рождаться дети, он был не рад? Рад, но… уже не так сильно. Слишком большая, слишком независимая от него семья, он их всех слишком мало знает, не участвует в жизни этих далеких людей. Сколько их уже? Десятки и уже пара сотен? У него не хватает на всех энергии. Дороти ему рассказывала, кто как вакцинировался и он только и знал, что интересоваться, какое они решили получить образование. Если речь шла о врачах и биологах, Роберт оживлялся, хотел встретиться, остальные карьеры его мало интересовали. Он вдруг вспомнил, что один из его правнуков стал писателем, и Дороти предлагала ему прочитать его последний роман. Или, наоборот, первый? Не стал он читать, он вообще не читал художественной литературы. Вот научные статьи родственников он бы прочел, оценивая их трезво и непредвзято: талантливо или нет. Собственные дети никогда не казались ему ни самыми талантливыми, ни самыми красивыми. Он не умел смотреть на них сквозь розовые очки. У Дороти это получалось, а у него нет. Может все женщины такие?

Он вообще никаких женщин кроме своей Дороти не знал. Жалел ли он об этом на краю жизни? Пожалуй нет. Дороти он любил, а значение секса всегда считал преувеличенным. Приятное и важное в семейной жизни дело, но не более. Несравнимое ни с радостью научного творчества, ни… Роберт так и не придумал, с чем еще важным в жизни можно было бы сравнить секс, который бы в этом сравнении проиграл. Наверное для всех геронтов секс второстепенен, а вот для ювеналов — наоборот. Они же ловцы наслаждений, а секс безусловно наслаждение, вот поэтому они и хотят оставаться молодыми. Понятное для обычных людей, особенно от природы красивых, желание, но настоящих ученых-ювеналов Роберт не понимал. В глубине души он не считал ювеналов умными людьми, но вот… Люк, Наталья, Алекс… они умные, можно ли в этом сомневаться? Роберт сомневался и ничего не мог с собой сделать. А геронты? Геронты максимально развивают свои творческие способности и успевают сделать за жизнь неизмеримо больше, чем остальные. Да, но разве все геронты — талантливы и умны? Вот его Дороти — обычная женщина, каких тысячи. То-есть люди решают стать геронтами просто, чтобы долго жить, им наплевать на науку и на благо человечества.

Что-то он сегодня расфилософствовался до того, что стал думать о значении секса. Совсем с ума сошел. Все потому, что ничем не занят. Роберт совсем уж было собрался вывести на свой монитор слайды роговицы, но раздумал. Внезапно он ощутил в себе страшную усталость. Устал, хотя ничем особо и не занимался.

Может сходить к врачу? Да, что врач… не в здоровье дело. Просто в последнее время им овладевает страшная лень. Именно лень, пора назвать вещи своими именами. Лень читать научные журналы, лень интересоваться семьей, лень работать. Роберт с грустью подумал, что разговоры с Ребеккой и Майклом по-поводу проблем возрастных делений, становящихся в современном обществе все более острыми, станут возможно его последним научным интересом. И этот последний интерес тоже угас: Роберту совершенно уже не хотелось ломать копья в этих внезапно показавшихся ему бессмысленными, дебатах. Все, мне пора уходить, хватит…

Роберт знал, что лишив себя работы, он скоро умрет, но эта мысль его совершенно не тревожила. Она его успокаивала. Он знал, что завтра все его помыслы будут направлены на успех операции, но это быстро пройдет. Будет ли он и дальше оставаться в проекте? Роберт был в этом не уверен.

Позвонил Питер, шофер. Пора было ехать домой. Слава богу. Уже усевшись в кресло около камина рядом с Дороти, Роберт вдруг пожалел, что так в общем-то бездарно провел целый рабочий день: думал о посторонних вещах, предавался бесплодной философии и ничего не сделал под предлогом того, что надо сначала увидеть результат трансплантации. Видите ли не мог, не закончив одного, браться за другое. А ведь это простая распущенность, которую он себе раньше не позволял, а сейчас почему-то решил, что ему можно…

А у него же была давняя задумка серьезно взяться на разработку больших фрагментов поджелудочной железы. Надо выращивать скопления клеток, вырабатывающих инсулин, островки Лангерганса, только не из натуральных эмбриональных стволовых клеток, а из индуцированных. То-есть надо перепрограммировать зрелые, специализированные клетки, например, взятые из кожи и вырастить из них здоровый фрагмент. Роберт напряженно обдумывал свою идею: он сформирует этот фрагмент в естественной среде. Такие стволовые клетки будут пересажены эмбрионам животных, и их иммунная система будет воспринимать чужие клетки своими. Вырастут островки Лангерганса, и если использовать эмбрион, скажем, свиньи или овцы, то и по размеру выйдет примерно как у человека, то-есть материала для пересадки будет достаточно, чтобы вырабатывался необходимый инсулин, сахар у больных тяжелой формой диабета придет в норму.

На лице у Роберта появилось задумчиво-мечтательное выражение: надо будет работать над положительной статистикой, чтобы никаких посторонних, в нашем случае, свиных клеток, во фрагменте органа не было… в теории иммунитет должен их «выесть»… он возьмет не чисто стволовые клетки… он использует другой биологический вид для выращивания фрагмента органа и получит прекрасный материал для пересадки, который не будет раздражать иммунную систему и не переродится в нечто злокачественное. Роберт откинулся в кресло и с энтузиазмом кивнул Дороти, он уже видел свою статью с положительной статистикой в журнале Nature. Он улыбался, потому что придумал для своего метода название… «колыбель для поджелудочной железы». А может метод так и войдет в историю биологии как «колыбель Клина».

Теперь ему хотелось, чтобы серия экспериментов с печенью быстрее закончилась и он смог приступить к «колыбели». Он так теперь о своей идее и думал. Чтобы было что публиковать, понадобится черт знает какая уйма времени. Ну, и что с того? Что это он умирать собрался… нет, пока ему в голову приходят неплохие идеи, умирать ему рано. Роберту страшно захотелось позвонить Риоджи и поделиться с ним идеей, которая давно приходила ему в голову, но как-то смутно, а сейчас он уже думал о протоколе эксперимента. Ладно, не стоит звонить. Вот завтра после операции он им все расскажет, всей команде, им же вместе работать. Звонить, звонить… вот и вчера на ночь глядя Ребекке звонил. Какой он, однако, стал суетный старикашка. Роберт самоиронией пытался немного убавить, с невиданной силой разгорающийся в нем, творческий зуд, который, как он по опыту знал, не уляжется пока он не получит положительных результатов.

Дороти о чем-то ему живо рассказывала, называла имена, зачитывала списки, приглашала его в советчики. Она несколько раз отходила, приносила в гостиную какие-то вещи, чтобы ему показать, похвастаться, спросить о его мнении. В его ответах она практически не нуждалась, ей хватало его улыбки, чтобы считать, что муж, как всегда, во всем с ней согласен, и в очередной раз убедиться, что во всем, что не касается работы, он очень непрактичный. Милая непрактичность истинного ученого, они же такие и должны быть, немного не от мира сего. Чтобы Боб без нее делал! Он же, как ребенок.

А Роберт понимал, что Дороти конечно рассказывает ему о своей подготовке к семейному торжеству в субботу. При желании он мог бы наверное даже понять, о каком конкретно событии идет речь, но сосредоточиться на щебетании жены у него так и не получилось, он напряженно думал о «колыбели Клина» и все пропустил мимо ушей. Роберт продолжал улыбаться, и Дороти принимала его улыбку за знак полного согласия со всеми своими действиями.


Майкл

Майкл слишком резко, рывком перешел от крепкого сна к бодрствованию и теперь лежал в совершеннейшей растерянности. Как могло получиться, что его взгляды дали такой решительный крен. Одно ему было ясно: ни в коем случае нельзя допускать, чтобы информация о его активном участии в движении натуралов стала известна команде. Она могла просочиться только через Ребекку. И конечно просочилась. Роберт вчера разговаривал с ним, явно прекрасно себе представляя его образ мыслей. Раньше движение носило чисто теоретический характер, он считал себя одним из его идеологов, и даже гордился этим, но сейчас натуралы превращались в агрессивную толпу злобных молодчиков, от их лозунгов несло таким мракобесием и дешевым социализмом, что Майкл ужаснулся. Участвовать в избиении геронтов он был не готов, а сейчас дошло именно до этого. Клин прав: он достоин большего. Натуралы равны перед судьбой, но в остальном же они совершенно разные: красивые и уродливые, умные и глупые, добрые и злые, богатые и бедные. С этим никто ничего не может сделать. Вот он, например, не просто умный, он талантливый, и все, что у него есть — это потому, что он именно такой, то-есть престижная работа, деньги, новый байк, приличное жилье, уважение коллег — это то, что он сам заслужил, то-есть получил от общества «по таланту». При чем тут тот факт, что он натурал… пока натурал, но может он им не останется, может он решит вакцинироваться. Не может быть, а точно… вот только как?

Стать как Люк или как Роберт? Трудный вопрос, очень трудный. Люку он дико завидовал, а Робертом восхищался. Нет, не так… Люк — ювенал, но от тоже блестящ и достоин восхищения. Их троица геронтов, эти поразительные люди, прожили яркую, полную научных свершений жизнь… почему прожили? Они еще живут и не просто живут, а работают, у них еще многое впереди. Да, нет, уже не многое, слишком они старые. Скоро геронты команды умрут, а жаль. Майкл лежал в постели и прислушивался к своим мыслям. Хотелось все решить и начать готовиться… вот только к чему? С кем бы поговорить? Может родителям позвонить? Какая дурацкая мысль: начнут свои зажигательные речи про бога и его волю. Кто-то умрет молодым, кому-то суждена долгая жизнь… «пути господни неисповедимы» и прочая мура. Если бы у Майкла спросили, есть ли бог, он бы затруднился с ответом, это была слишком сложная проблема, в тысячу раз сложнее, чем представлял его наивный моралист-папаша. Во всяком случае бог позволил людям изобрести вакцинации и… все, позволил и устранился. Человек должен сам решать, что для него лучше. Ему 28 лет, пора решать. Если стать ювеналом, то он таким как сейчас и останется. Будет жить без седых волос, дряблых мышц, вставных зубов, трясущихся рук, угасания либидо, памяти, интеллекта. Вот представим себе, что он ювенал, сколько ему было бы суждено? Немало, еще лет сорок, если повезет. Вот именно… «если повезет», а если нет? Сорок лет пролетят, успеет ли он достаточно сделать в науке? Вот, если жить так долго как Роберт, тогда успеет, хотя считает ли сам Роберт, что он все успел? Надо было его вчера спросить, хотя это слишком личный вопрос. Старый лис ушел бы от ответа.

Конечно он бы вакцинировался в ювенала, если бы был уверен, что станет таким как Люк. Но все равно не получится: талантом они может и равны, а в остальном… нет. Люк красивый и очень уверенный в себе мужчина, а он — ни то, ни другое. С оценкой своей внешности Майклу никогда не удавалось определиться: иногда он казался себе вполне ничего, а иногда, в минуты особенно откровенного самокопания, он понимал, что слишком рыхлый, мясистый, тяжелый, но все равно производящий впечатление слабого оплывшего парня, в плохой физической форме. Мелкие невыразительные черты, толстые короткие пальцы, близорукие глаза… и бородка эта пошлая. Наверное какая-нибудь девушка все-таки согласится быть с ним, но вот именно «какая-нибудь», а у Люка девушки самые лучшие, стильные, холеные, настоящие красотки, хотя нет, не в красоте дело, дело в особом шике, великолепном блеске истинной победительности, то-есть женщины Люка всегда ему под стать. Люку никогда и в голову не приходило рассказывать Майклу о своей личной жизни, но он все равно часто ее себе представлял. Под стать Люку у них в команде была Наталья. Про Наталью ему тоже было интересно думать, не просто думать, а представлять ее рядом с собою. Была еще Ребекка… нет, куда ей до Натальи!

В гараже под домом Майкл заколебался, ехать на работу на старой разбитой Хонде или на новом байке? В итоге он выбрал Хонду. Сейчас ему хотелось думать, а на байке шлем так сжимал голову, а ветер настолько сильно свистел в ушах, что думать не получалось, мысли разбегались.

На работе Майкл принялся за изготовление новых матриц. Пользуясь относительным затишьем в лаборатории он стал работать над своей идеей, которая уже давно не давала ему покоя: сделать каркас из сахара. Напечатанный сладкий каркас затвердеет, будет держать форму, заданную принтером. Он добавит в пресс-форму, заполненное нужными клетками, желе. Неважно, что сейчас попробовать, самое что-нибудь простое, какую-нибудь кость… это просто лабораторный экземпляр… его не будут, естественно, применять… он посмотрит, как все выйдет… потом он смоет желеобразную основу, сахар растворится, а живые засеянные на матрицу клетки останутся целыми и невредимыми. Люк будет отвечать за «желе», а он — за печать. Три часа пролетели, а Майкл даже не заметил, что была уже середина дня. Он корпел над заполнением четырех картриджей огромного биопринтера плазмой, фибробластами, хлоридом кальция и кератиноцитами, мысленно называя все «чернилами». Надо еще было достичь максимального разрешения, это было совсем нелегко. Майкл все запустил, и был собой доволен, но что еще получится… может и ничего, скорее всего ничего… надо настроиться на неудачу. Главное, никому пока про сахар не говорить. Матрица будет несколько дней созревать, а там посмотрим…

Старики сидели в лаборатории, остальные так сегодня и не появились. Ребекка была тут сейчас не нужна, Наталья и Алекс скорее всего работали в спецреанимации, а вот Люк… надо же, так и не пришел, занят своим ребенком. Конечно наглость с его стороны, но в том-то и дело, что Люк мог себе позволить не приходить на работу, ни у кого не спрашивая разрешения, а попробовал бы Майкл не прийти, что бы ему Стив сказал? Майкл поежился, представляя себе, какой бы он получил выговор и каким бы тоном Стив с ним говорил. И дело тут, возможно, даже не в возрасте, а в чем-то неуловимом, но существенном, чем-то, что Майкл как раз и хотел понять, но пока не мог: имя в научном мире, наглая самоуверенность, осознание своей уникальности, присвоение права диктовать остальным свою волю? Можно ли этому научиться или надо таким родиться?

Майкл вышел с работы в теплый ласковый вечер и остро почувствовал свое одиночество. Единственным человеком, кому он мог бы позвонить, была Ребекка, но ей звонить совсем не хотелось. В ресторан натуралов, где он обычно ужинал, Майкл не пошел, а завернул в какую-то маленькую забегаловку в полуподвале, где не было надписи, особо приглашающей ту или иную возрастную группу. Понятно, не самое модное и популярное место, тут ели случайные люди, которых голод застал вне дома. В зале оказалось неожиданно людно, грязновато и шумно. Со своим, только что вытертым несвежей тряпкой, подносом, в очереди к раздаточной, Майкл почувствовал себя студентом. На кампусе у них был как раз такой ресторан.

Очередь продвигалась довольно медленно, рядом с ним стояла очень молодая девушка, по виду школьница старших классов или студентка-первокурсница. Майкл не обращал на девушку особого внимания. Ему сильно захотелось есть и он жадно шарил глазами по полкам, где на тарелочках стояли закуски и десерты, хотелось всего сразу. Майкл положил на свой поднос два салата, булочку и кусок шоколадного торта, насчет горячего он пока не определился: тушеное мясо со сложным гарниром или все-таки рыбу с пюре? А может и то и другое? Многовато для ужина, но он сегодня заслужил. Девушка впереди брала рыбу… Майкл вяло наблюдал, как она поставила на свой поднос довольно неаппетитно выглядящую порцию, и понял, что белесая, разваренная рыба отвратительна. Что же ему брать в качестве второго горячего блюда… додумать эту мысль он не успел. Девушка впереди него вдруг начала оседать на пол. Очередь замерла, девушка лежала навзничь на грязном линолеуме и не шевелилась. Упала она довольно грузно и наверное ушиблась. Майкл наклонился и поднял на руки ее неожиданно легкое для него тело. Перед ним расступились, какой-то мужчина хотел ему помочь, но Майкл отрицательно покачал головой. Он усадил девушку на стул и увидел, что она пришла в себя. Слава богу, он боялся, что она сползет со стула, снова упадет, и все подумают, что он ее не удержал, потому что слабак. Выискался помочь и не смог. Да, нет, вроде сидит… хорошо.

К ним подошел менеджер: «Что с тобой? Ты в порядке?» Девушка кивнула и смущенно улыбнулась: «Да, да, не беспокойтесь. Со мной уже все нормально. Сама не знаю, что это на меня нашло». Люди отходили, потеряв к девчонке интерес. Майкл, забыв о своем подносе с едой, за которую он даже не успел заплатить, сидел, участливо наблюдая за тем, как девочка пытается очухаться, это похоже давалось ей нелегко. Перед назойливыми взглядами посторонних она делала вид, что с ней все прекрасно, но когда рядом остался один Майкл, она перестала скрывать, что он нехорошо.

— Ну, ты как? Получше? — голос Майкла звучал ободряюще.

— Я упала… ты меня на руках нес… спасибо.

— Не за что. Что с тобой? Что-то серьезное? Знаешь, что? Часто это с тобой?

— В первый раз. Наверное тут слишком душно, и я хотела есть. А потом я целый день у компьютера просидела, даже голова заболела.

Майкл молчал, потому что ее банальные объяснения вовсе не показались ему убедительными.

— Слушай, у тебя диабета нет?

— Нет.

— Надо бы тебе давление померить. Уверен, что оно сейчас очень низкое.

— А ты, что, врач?

— Нет, я биолог, скорее биоинженер, но работаю в больнице.

— Я Анна, а тебя как зовут?

Ага, взяла на себя инициативу, хотя это ему должно было прийти в голову представиться. Вот всегда он так с девушками себя ведет и конечно кажется им неуклюжим. «Ну, правильно, сейчас решит, что я — недотепа, дурак нескладный… извинится и уйдет, еще раз поблагодарив,» — Майкл судорожно думал, как ему девчонку удержать.

— Мы с тобой так и не поели. Пойду посмотрю, может они наши подносы не убрали. Если все цело, я принесу. А ты, сиди, не вставай пока.

Подносы не убрали, Майкл заплатил за оба и одна из теток с раздачи помогла ему донести второй поднос до стола. Анне явно стало лучше. Она уже не была такая бледная, губы ее порозовели. К Майклу вернулся аппетит, он с удовольствием поглощал свою еду, Анна от него не отставала. Они доели десерт и Майкл предложил найти симпатичное кафе, чтобы выпить кофе.

— Только не Старбакс, там все неоправданно дорого.

Майклу показалась трогательной ее забота о деньгах, и он почувствовал себя джентльменом:

— Я тебя приглашаю. Для меня это недорого, просто если тебе не нравится Старбакс, можно пойти, куда ты скажешь…

— Ты за меня заплатишь?

— Ну, да. Что тут такого? Об этом и говорить не стоит. Мне будет приятно.

— Меня еще никто никуда не приглашал.

— Да? Странно. Ты симпатичная девчонка. Постой, а сколько тебе лет?

Майкл внезапно спохватился. С этого и надо было начинать. В вдруг она совсем ребенок? Ну… даже, если и так, он просто проводит ее домой. Что он такого сделал? Может и не надо было спрашивать ее про возраст. Зачем спросил-то? Подумал, как бы чего не вышло? А что может выйти, вот он дурак… вечное «желаемое за действительное»… Почему ему разные глупости приходят в голову, он просто отвезет девочку к родителям, выслушает их благодарность и уедет.

— Мне 19 лет. Я не учусь, работаю администратором в парфюмерном магазине. Пока денег не было учиться. Я решила немного подзаработать…

— А родители?

— У меня только мама, она болеет. В общем платить ей за мою учебу нечем.

— Ладно, извини. Я тебе лишние вопросы задаю. Ты сказала, что за компьютером просидела. Что ты делала-то?

— Новые товары пришли, мне надо было данные о них ввести. Я так все медленно делаю.

Майкл вдруг почувствовал, что девчонка беззащитна, что он вполне может ей помочь, не деньгами, денег так просто чужой девушке не дают, но… он не хотел ее терять. Может со временем у них что-то получится и тогда… и тогда он возьмет на себя все о ней заботы. У них будет семья, она родит детей… Сейчас ему вовсе не хотелось быть таким как Люк. Он не плейбой и никогда им стать не сможет, ему надо жить по-другому, как отец, только без прямолинейности и нарочито-сурового отречения от радостей жизни, которые отец почему-то считал греховными. Нет, его отец — ханжа, ему надо брать пример с Роберта. Интересно, что о таких вещах думает Анна?

Они все-таки пошли в Старбакс, Майкл заказал себе двойной эспрессо, а девушка с видимым удовольствием тянула через соломинку Мокко с белым шоколадом.

— Может ты еще горячего шоколаду выпьешь? Я закажу.

Анна согласилась с таким счастливым выражением лица, что Майкл почувствовал себя папашей, купившем дочке леденец на ярмарке:

— Ты уже на меня кучу денег потратил, мне должно быть стыдно, но мне с тобой так легко, что даже не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Это было что-то совсем в его жизни новое. Еще никогда ни одна девушка не говорила ему таких слов. Кому-то оказалось с ним легко. Майкл повез девчонку домой, она жила с матерью в районе Бечерс Хиллс, в обшарпанном квартирном комплексе. Обычно он стеснялся приглашать кого-нибудь в свою битую Хонду с порванными сиденьями. Если ему приходилось это делать, он всегда рассказывал, что у него есть дорогой японский байк, а Хонда… это так, на всякий случай. Анне он байком не похвастался и за старую машину ему почему-то было перед ней совсем не стыдно.

Майкл ехал домой по вечернему городу, в телефоне у него был записан номер Анны, завтра после операции они вечером встретятся и куда-нибудь сходят. Майкл решил обязательно купить ей букет, хотя, если они пойдут в ресторан, то куда она его денет… может и не стоит покупать. Спать он лег в возбужденно приподнятом настроении и долго не мог уснуть. Он думал об Анне, семье, которую он с ней создаст, о вакцинации, по-поводу которой они примут решение вместе, о матрице на сахарной основе, которую он мысленно называл «сахарной косточкой», о том, как он будет повышать разрешение биопринтера, о завтрашней операции, которая пройдет успешно, и их печень конечно прекрасно себя проявит. У него вообще все будет хорошо. Заведенный на пять часов утра будильник отмерял часы бессонницы. До подъема оставалось шесть часов, потом пять… потом Майкл на несколько часов все-таки заснул.


Ребекка

Проснувшись, Ребекка потянулась к своему плоскому ноутбуку и включила его. Если бы мама это увидела, она бы разразилась целой тирадой, что нельзя хвататься за компьютер в постели: «ты еще не умывалась, не ела… что за необходимость сразу приниматься за работу… работать надо на работе, а дома — это совсем другое дело…» Ребекке уже в который раз пришло в голову, что наверное она сделала большую ошибку, начав снова, как в детстве, жить с родителями. В этом разумеется были свои плюсы, которые, как многие могли бы подумать, сводились к домашней еде и экономии на съеме квартиры, но дело было совсем не в этом.

Ребекка любила родителей и их общество ее в общем-то не тяготило, но с другой стороны в ее возрасте их каждодневная опека была неуместна, слишком много нежности и теплоты отделяли Ребекку от остального мира, делали ее незащищенной. Она и сама понимала, что живет, как в инкубаторе, отгораживаясь от жизни, расслабляясь, разнеживаясь, и все время откладывала решение уйти, как будто чего-то ожидая… «Я вакцинируюсь, сниму свое жилье и перееду» — Ребекка говорила с собой суровым тоном. Имейлов было много, но ничего по-настоящему важного. Люди привыкли пользоваться мессенджерами, небольшие тексты Ребекка читала на дисплее своего телефона. Ничего важного… ничего важного… У Ребекки было смутное ощущение, что она должна что-то сделать, не связанное с собственной вакцинацией…

Ага, вот оно что… конец месяца! Сегодня ей надо посылать отчет кураторам о каждом члене команды. Она не забыла, просто свои собственные проблемы оттеснили профессиональные обязанности на второй план… непростительно! «Сегодня у меня интервью… сегодня все для меня решится… меня назначат на вакцинацию… я узнаю конкретное число… у меня просто нет времени сейчас думать о других… есть же еще завтра…» — Ребекке настолько не хотелось заниматься ничем и никем кроме себя, что она, как это называлось в психологии, «прокрастинировала»… Красивое слово, означающее, что она просто-напросто отлынивала от работы. Ребекка опомнилась: «Ты, эгоистка проклятая, сейчас сделаешь то, что обязана делать, причем сделаешь хорошо, с полной отдачей. Тебя наняла пилотная программа, тебя считают полезной, а ты…» — Ребекка была собой недовольна. Она встала, сходила в душ и уселась в их с отцом общем кабинете. «А завтрак, Реба» — мама считала еду главней всего на свете. «Мам, потом, я должна поработать» — Ребекка ответила матери таким непререкаемым тоном, что та сразу отстала.

Так, с кого начнем? Директор программы…

Стив Уолтер, геронт, 95 лет.

… никаких проблем со здоровьем не наблюдается. Активен, сохраняет бодрость духа, прирожденный лидер, не растерял ни одного из своих лидерских качеств: уверен в себе, не боится ни риска, ни ответственности. Однако в последнее время недостаточно контролирует свои эмоции.

Ребекка вкратце описала инцидент в лаборатории и то, как доктор Уолтер вел себя с представителями фирмы.

… поддерживает творческий дух внутри команды, прекрасно организовывает всех ее членов на решение поставленных задач, однако его контроль за подчиненными представляется недостаточным, что, учитывая статус коллег в научном сообществе, можно считать нормальным. В чисто научном плане можно предположить, что доктор Уолтер, продолжая поддерживать свой потенциал, сам уже не предлагает новых идей, отдавая все свои силы на выполнение текущих задач.

Риоджи Найори, геронт, 117 лет.

… наблюдаются определенные проблемы с концентрацией. Доктор Найори легко сосредотачивается на выполнении чисто научных задач, но вопросы повседневной жизни интересует его слабо, и чтобы акцентировать на них свое внимание доктору Найори приходится делать дополнительные усилия… исключительно мало общается в коллективе, никогда не проявляет инициативы в разговоре. В нем наблюдаются признаки усталости, ему трудно поддерживать отношения с коллегами и он пытается от них дистанцироваться. Однако во всех ситуациях в лаборатории адекватен, ориентируется в сложных процессах. Есть вероятность, что Риоджи занят подведением итогов своей научной карьеры, и эти итоги его скорее всего удовлетворяют, однако в жизни у доктора Найори было много разочарований, и он винит за них себя. Полномасштабной депрессии у доктора Найори не наблюдается, но некоторые ее признаки налицо: повышенная утомляемость, стремление к одиночеству, потеря интереса к всему, что не относится к работе.

Роберт Клин, геронт, 121 год.

… Самый старый член команды. Физически слабый, с пониженной работоспособностью, забывчивый, подверженный признакам нарколепсии.

Ребекка в нескольких предложениях описала эпизод стычки с натуралами на улице и сделала вывод:

… учитывая обстоятельства происшедшего, доктор Клин демонстрирует хорошую способность контролировать себя в стрессовой ситуации, сводит последствия стресса к научной проблеме, которая вызывает у него творческий интерес.

Краткий пересказ их ночного разговора еще раз заставил Ребекку подумать о своем к Клину отношении: какой он все-таки молодец! В наблюдениях за геронтами ей надо было реагировать на любой признак их усталости от жизни: пресыщенность, утомление каждодневной рутиной, неспособность соответствовать своему потенциалу… творческая «смерть», которая должна наступать раньше физической. Ничего этого она в Клине не видела: да, старый, слабый, медлительный, но потерявший только физические силы и сохранивший острый интеллект, живой интерес к творческому труду, силу воли, уверенность в себе, исключительно высокую самооценку. Способен к генерации научных идей, любознателен, пытливый ум,… никаких признаков старческой депрессии нет.

С геронтами она закончила. Теперь ювеналы:

Наталья Грекова, ювеналка 68 лет.

… Полная энергии и сил женщина на пике своего профессионального потенциала. Скрытна, что касается личной жизни, на работе коммуникабельна, легко идет на контакт с коллегами, хотя эти контакты никогда не идут дальше чисто профессиональных тем. Будучи врачом-клиницистом дистанцируется от ученых, однако считает своей вклад в общее дело исключительно значимым и ревностно относится к признанию своей деятельности, которую временами склонна считать недооцененной. С геронтами программы имеет ровные уважительные отношения, с ювеналами держится несколько настороженно, возможно подсознательно сравнивая себя с ними: для нее доктор Люк Дорье — чистый ученый, а Алекс Покровский — практикующий хирург. Проблема в том, что компетенция доктора Грековой находится посередине, то-есть ее возможности не идут в сравнение ни с научным потенциалом Дорье, ни с квалификацией Покровского, она им уступает, хотя является прекрасным координатором научной и клинической составляющих программы. Есть большая вероятность, что Грекова рассматривает упомянутых ювеналов программы как соперников и соревнуется с ними. Соревнование это бесплодно и поэтому морально изнуряет доктора Грекову, делая ее несколько завистливой и не вполне доброжелательной. К тому же личные отношения с остальными ювеналами программы, Дорсье и Покровским никак работе не мешают, но создают нежелательную атмосферу в команде, которая при внимательном наблюдении становится очевидной. Наталья Грекова — человек исключительно амбициозный, она, не переставая, оценивает себя, и ее оценки могут быть не совсем адекватны: то она к себе слишком строга, то, наоборот, несколько завышает свой вклад в программу. Доктор Грекова может демонстрировать нестабильность, излишнюю мнительность и избыточную недоверчивость к коллегам. У доктора Дорсье родился ребенок и возможно это событие, воспринятое всеми как положительное, для доктора Грековой послужило источником фрустрации, вылившуюся в состояние тревожности и подавленности. Возможно доктор Дорсье, бывший для Натальи Грековой «партнером в преступлении», единомышленником, в чем-то ее разочаровал. В настоящее время доктор Грекова находится в кризисе, из которого она ищет выхода.

Люк Дорсье, ювенал, 59 лет.

Ученый с мировым именем, уверенный в своих силах. Прекрасно сознает свой статус в мировом ученом сообществе в целом и в команде в частности. Полон творческих идей и планов, один из немногих, умеющих прекрасно сочетать профессиональную деятельность с личной жизнью, не делая явного скоса ни в одну, ни в другую сторону. В состоянии пожертвовать работой ради запланированного удовольствия и наоборот, может отказаться от любого удовольствия, если работа этого потребует. Умеет быть ответственным и беззаботным, в зависимости от обстоятельств, то-есть ни в коем случае, не сводя свою жизнь к работе, никогда не удовлетворяется пустым времяпрепровождением. В прекрасной физической форме… независимый ум, самостоятельный в суждениях… превыше всего ценит личную свободу… человеческое обаяние, блеск, легкость в общении… Отношения в личной жизни в команде не афиширует. Недавно стал отцом. Его истинная позиция по поводу изменений в статусе неизвестна. На работе в последнии дни не показывается, его присутствие в лаборатории в последние два дня необязательно, но есть уверенность, что в случае необходимости, ради профессионального долга доктор Дорсье с легкостью оставит свои личные дела.

Отчет о Люке Ребекку не удовлетворял, он в последнее время от нее ускользал, было что-то недосказанное, непонятное в его поведении, но как это выразить она не знала и перешла к Алексу.

Алекс Покровский, ювенал, 71 год.

Ребекка вздохнула: про геронтов ей было интересно писать, про Наталью меньше, про Люка было интересно, но как-то не получалось, а вот про Алекса… и писать-то нечего. Ничего в нем особенного. Старый геронт. Опытный, признанный в своей области хирург… большая семья, не особенно хорошие отношения с женой, о чем она уже сто раз писала: он — ювенал, жена — геронт… любовь давным-давно прошла, осталось непонимание и взаимная неприязнь… банально. Сейчас она об этом писать конечно не будет, ничего, ведь, не изменилось. А что у него на работе… Ребекка подавила зевок и начала писать о докторе Покровском, заранее решив ограничиться несколькими строчками. Чего-то более пространного он был недостоин.

… профессионал, сознающий свои возможности и давно привыкший к уважению коллег. Понимает, что кроме чисто профессиональной квалификации, ничем иным особенным не обладает. Лидерские качества налицо, самооценка высокая, но ограничивается только признанием своих заслуг в трансплантационной хирургии. Мало эрудирован, интеллект выше среднего, но ниже, чем у других членов команды. Не принимает участия в научных дискуссиях, пасует перед мнением доктора Грековой, хотя знает, что за ним могло бы быть последнее слово. Уступает ей лидерство в команде, считает ее способнее и ярче себя. Возможно Наталья Грекова привлекает его как женщина, но была ли между ними связь в прошлом неизвестно. Такая вероятность есть. Геронтов сторонится, дружен с Люком, но они разные. Возможно доктор Дорсье для Алекса является роль-моделью, привлекает его яркостью своего дарования и обаянием своей личности. Покровский давно смирился с тем, что в соревновании с Люком ему не выиграть. Своей с ним дружбой гордится, дорожит ею. Покровский понимает, что его пребывание в команде временное и через какое-то время он вернется к своей основной работе. Завтрашняя операция для доктора Покровского рутинна, но он относится к ней очень ответственно, знает, сколь много от его умений зависит для всей команды. Волнения, даже, если он его испытывает, не показывает, так как считает, что хирург не может показывать своих сомнений другим, от него должна исходить уверенность в благополучном исходе. Алекс Покровский — профессионал и очень полезен команде.

Ребекка почти закончила свой отчет. Часы показывали половину одиннадцатого. Остался один Майкл. Вот уж о ком неприятно писать. А ничего, что неприятно, она все напишет как есть.

Майкл Спарк, 28 лет, натурал.

Майкла Ребекка наблюдала гораздо ближе, чем остальных членов команды, они иногда встречались помимо работы, ей было гораздо легче понять человека близкому ей по возрасту. Майкл был Ребекке понятен на уровне мотиваций и причинно-следственных связей своего поведения, но это понимание не могло ее примирить с ним. Майкл вызывал в Ребекке острую неприязнь. Какая разница почему он такой неприятный? Противный гнусный малый, раздражающий ее даже внешне. Хотя при чем тут ее личное к Майклу отношение… Это было настолько непрофессионально, что Ребекке даже стало за себя стыдно. В отчете надо писать про Майкла в связи с командой, а она в своих мыслях видела его рыхлым, грузным, со вторым подбородком и толстыми короткими пальцами. Черт, надо взять себя в руки, так нельзя:

… высокий интеллект, смелые идеи, воля к победе, не боится риска, ответственности за свою работу. Не уверен по-поводу своего статуса в команде, убежден, что его недооценивают, не считают ровней, пасует перед остальными членами команды, считает, что с нему относятся свысока ввиду его возраста. Не любит вакцинированных, эта нелюбовь от простой неприязни и недоверия легко может перерасти в открытую ненависть. В настоящее время доктор Спарк свои негативные чувства скрывает, но они все равно проявляются в дистанцировании, нежелании поддерживать общий разговор, принимать участие в обсуждениях в том числе и профессиональных. Состоит в организации протеста натуралов против вакцинированных, считает себя обойденным, несправедливо обиженным. Претендует на роль лидера организации, морального руководителя, идеолога. Активная роль в организации не обусловлена, в случае с доктором Спарком, ни его уровнем образования, ни профессиональной деятельностью, ни социальным статусом, ни интеллектом, ни жизненными планами, связанными с наукой. Есть большая вероятность, что желание быть лидером натуралов основано на комплексах неполноценности, связанных с явным недовольством своей внешностью, завистью к остальным членам команды, с непризнанием товарищей, надеждой утвердиться за счет мало образованной толпы и выделиться на ее фоне. Талантливый ученый, Майкл не может удовлетвориться только научной деятельностью, свести к работе всю свою жизнь, он мечтает о признании, дружбе, любви и надеется с помощью движения натуралов найти более достойное место в жизни. Истинных мотивов возглавить движение натуралов не имеет и есть вероятность, что он и сам считает свою борьбу внутри организации ошибочной и вредной. Майкл не готов ни к агрессии, ни к полному отрицанию вакцинации. Находится в глубоком кризисе, ищет выход из него. В работе это пока не сказывается, но может сказаться в будущем, если доктор Спарк не определит для себя своего жизненного пути.

Ребекка несколько раз перечитала свой отчет, сделала исправления и послала его куратору. Теперь можно было заниматься собой. В лаборатории, она была уверена, ее никто не хватится.

В машине на пути к Национальному Центру здравоохранения Ребекке пришло в голову, что вот она про всех написала, а про себя, конечно, нет… А про нее тоже можно было бы много интересного написать. Любопытно, сумела ли бы она сама про себя написать отчет… Ребекка Гудман, натуралка, 25 лет… Наверное, сумела бы, но так не принято. Кто знает, может где-то другой психолог писал отчет о ней… Ребекка его с удовольствием прочитала бы. Подъезжая к зданию Центра, она полностью сосредоточилась на интервью, которое изменит жизнь. На душе у Ребекки было тревожно, предстоящее событие казалось ей жутковатым, но все равно желанным.

В Центре Ребекка сразу оказалась в небольшой приемной, куда выходили двери кабинетов. За одной из дверей ее ждал психолог, доктор М. Крюгер. Интересно, это женщина или мужчина. Ребекка знала очень многих в своей профессии, но не всех. С этим человеком она знакома не была. Знакомый подобное интервью проводить бы отказался. Дверь открылась и милая женщина небольшого роста, средних лет стояла на пороге с приглашающей улыбкой. «Ребекка Гудман? Проходите пожалуйста». Обыденные слова, ничем, казалось бы не примечательная сессия, но сердце у Ребекки сжалось, учащенно забилось, ее даже немного затошнило.

— Ребекка, вы заполнили документы на вакцинацию, хотите стать геронтом.

Психолог прекрасно знала, что так оно и было, но утверждение звучало как вопрос. Ей надо было подтвердить свое намерение, а терапевт по ее ответу будет судить, насколько твердо ее решение. Ребекка знала все эти номера, сама умела так делать.

— Да, я решила стать геронтом.

Коротко и веско, без лишних слов и объяснений, которые можно было бы расценить как колебания.

— Отлично. Что повлияло на ваше решение? Пример других людей, события в вашей жизни.

Дурацкий вопрос, хотя… так она старается понять, насколько Ребекка независима в своих суждениях, внушаема ли, подвержена влияниям, эмоционально возбудима. Как ответить? Повлияло ли что-нибудь на ее решение? Наверное, но что или кто? Или ничего не повлияло? Непонятно, вопрос не такой уж дурацкий, если задуматься. Нельзя молчать, это выдает неуверенность.

— Я думаю, что приняла это решение сама по себе, независимо от каких-либо факторов.

— Вы, ведь, Ребекка, работаете в специальной пилотной медико-биологической программе. Мы — коллеги, и это накладывает на меня дополнительную ответственность. Известно, что в вашей команде есть и геронты и ювеналы. С кем вы ближе общались, кто вызывает ваше особое уважение?

Ага, не сдается, хочет услышать, что один из их знаменитых геронтов оказал на нее влияние. Может и оказал, но это как-то слишком примитивно.

— У нас в команде три геронта, все мужчины, они ученые с мировым именем, я их всех беспредельно уважаю, но вряд ли именно их пример меня мотивировал.

— Почему вы так в этом уверены?

— Хотя бы потому, что я прекрасно сознаю, что мне никогда не достичь их научного уровня, они просто-напросто талантливее меня. Их жизнь геронтов послужила на благо человечества, а моя жизнь… я не имею таких амбиций.

— Вы, Ребекка, скромный человек?

— Не в этом дело. Просто я — психолог, мои исследования сейчас исключительно актуальны. Я занимаюсь именно возрастными особенностями современных людей и влиянием этих особенностей на жизнь общества. Это важная работа, но то, что делают ученые команды имеет для человечества совершенно другое значение. Я себя с ними даже не сравниваю.

— Я поняла. А теперь я хочу, чтобы вы мне объяснили, почему жизнь ювеналов для вас оказалась непривлекательна?

Вот как она повернула разговор… я покажу, почему я против ювеналов, но за геронтов. Да, не против я ювеналов, я — за, но это просто не для меня. Почему, не для меня? Вот что ей интересно услышать. Ясно, ясно…

— Отвечу просто: быть ювеналом прекрасно… относительно короткая жизнь, полная свершений, во всем блеске своих возможностей и здоровья, смерть без старости и медленного угасания, но для меня тут есть два существенных «но». Во-первых, по складу своего характера мне трудно было бы исповедовать философию Эпикура, земные радости не то, чтобы меня не привлекают, но они не могут заполнить сколько-нибудь серьезно мою жизнь. Я не думаю, что удовольствия здоровой юности стоят того, чтобы рано уйти из жизни. И еще… скажу честно, мне невыносимо жить, сознавая, что придется умереть на пике своих возможностей. Старость готовит к уходу, небытию, а тут не будет никакой подготовки… Натуралы тоже могут скоропостижно скончаться, но они совершенно не ждут такой смерти, а ювеналы знают, что так и будет. Меня это пугает и кажется неприемлемым.

— Ладно. Поговорим о вашем решении. Видели ли вы когда-нибудь геронтов, чья жизнь ничем особенным не заполнена, они просто долго живут, старятся, делаются никому ненужными…

— Да, видела. Но это не мой случай. Мне 25 лет, а у меня за плечами докторская степень. Я уверена, что моих научных интересов и творческих планов хватит на долгую жизнь.

— А почему вы, Ребекка, уверены, что будете работать до глубокой старости, то-есть в вашем случае… до конца. Вам не приходит в голову, что в какой-то момент вас ожидает почетная отставка, назовем ее пенсией, и вам придется чем-то заполнить очень большой кусок жизни. Для людей, привыкших занимать высокий пост, это часто невероятно трудно. У вас есть хобби?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы чем-то серьезным любите заниматься? Коллекционирование, путешествия, кулинария…

— Нет, у меня нет хобби.

— Вот видите.

— Я буду работать, сколько смогу.

— Охотно верю, но жизнь не состоит только из работы. Легко ли складывается у геронтов их личная жизнь? Давайте об этом поговорим. Вы, ведь, не замужем?

— Нет, не замужем, и это хорошо, потому что я, полюбив мужчину, сразу ему скажу, что я геронт, и он решит, стоит ли связывать со мной свою жизнь. Если бы я была замужем, мой муж вынужден был бы принимать решение в обстоятельствах, от него не зависящих, он не был бы до конца свободен.

— Да, вы правы, но тут, как вы понимаете, есть другая опасность: вы уже геронт, а тот, кого вы любите, например, ювенал, или решил быть ювеналом. Вступили бы в такой ситуации в брак? Подумайте об этом сейчас.

Плохой вопрос, он приходил Ребекке в голову много раз. Он молодой и красивый, а она — «старушка-не-спеша», Алекс сейчас такое переживает. Ты делаешься для любившего тебя мужчины, стыдной обузой, совсем не соответствующей ни его образу, жизни, ни его менталитету, ни его юной внешности.

— Может и вступила бы, ведь, когда наступит время возрастного несоответствия, можно развестись.

— Не упрощайте, Ребекка. Вы проживаете с мужем значительную часть жизни, у вас общее прошлое, привычки, традиции, возможно дети… и вдруг начинать все сначала? Это нелегко, для кого-то невозможно.

— А что, разве нет случаев, когда геронты имеют за свою жизнь по две-три полноценных семьи?

— Бывают. Но сейчас не стоит мыслить в категориях статистики, которая вам, как специалисту, без сомнения известна. Подумайте о себе, не обобщайте. Вы видите лично себя во втором, а то и в третьем браке? С определенного возраста приспособление к другому человеку протекает все труднее. Это не секрет.

— Не думаю, что мне бы захотелось вновь выходить замуж, если бы мой муж оказался ювенал, и нам бы пришлось расстаться.

— Хорошо, что вам понятно значение этой проблемы. Рассмотрим вариант, когда ваши близкие по каким-то своим причинам отказываются становиться геронтами. Понимаете ли вы, что постепенно остаетесь в вакууме: вокруг вас умирают любимые вами люди: родителей хоронить, как бы жестоко это не звучало, естественно. Но геронту приходится хоронить мужа, или мужей, детей, друзей, коллег. В какой-то момент человек сознает, что он — один. Он для себя единственная компания, потому что… те, кто его окружает — уже люди более современные, другого поколения. Геронту часто очень некомфортно жить. Теряется связь поколений, потому что они отстоят друг от друга слишком далеко. Я прошу вас об этом задуматься.

— Я думала.

— Хорошо. Приведите мне три примера, когда пропасть между вами и другими людьми делается очень широкой. Для каждого случая постарайтесь объяснить, что вы будете делать. К этому надо быть готовой.

— Ладно. Мои правнуки меня мало знают и плохо понимают, а главное, я им почти безразлична, воспринимаюсь как чужой человек. Тогда… я стараюсь изучить их интересы, а если это не поможет… я пойму и устранюсь из их жизни.

Другой пример: мой муж — ювенал, а я — геронт, тогда, если он захочет, я его отпущу… даже, если мне это будет тяжело. Ну, и наконец… я работаю с натуралами и ювеналами… у нас так в команде. Что я могу сказать? Дружба наверное невозможна, но сотрудничество получается плодотворное, разница в возрасте не мешает, ну, или почти не мешает работе.

— Звучит правильно, но, понимаете ли вы, Ребекка, что вам сейчас 25 лет, есть ли у вас действительно ясное представление, как вы себя будете ощущать в 125? Надо делать поправки.

— Ну, а как я могу прогнозировать свое поведение? Мне кажется, что я буду вести себя так, как я сказала, но на самом деле все может происходить по-другому. Это просто предположение, сделанное на основе моего сегодняшнего опыта. Точнее предсказать не получится.

— Не получится, я просто хочу, чтобы вы себе представляли, насколько это непросто, какие могут быть трудности, некоторые из которых вообще не удастся разрешить.

— Вы хотите сказать, что я буду жить в клубке неразрешимых проблем?

— Поймите, Ребекка, жизнь после вакцинации настолько удлиняется, что смещаются все значимые в ней акценты. Например, пресловутый кризис среднего возраста наступает возможно только после 60-ти, человек замедляется в принятии важных, ведущих к переменам, решений, только потому, что ему некуда спешить. Неспешность приводит к притуплению амбиций: зачем соревноваться и побеждать, если большинство соперников и так отпадут. Просто надо задумываться о том, что многие аспекты жизни геронтов еще очень мало изучены.

— Во времена первых вакцинаций все было изучено еще меньше, если не сказать, совсем не изучено. И люди принимали эту неизвестность.

— В том-то и дело. Они не знали и соглашались, как бы с закрытыми глазами, а мы кое-что знаем. Знаем то, что жизнь геронта состоит из проблем, и они остаются с человеком до конца жизни.

— У всех есть проблемы.

— Да, но у геронтов они специфические, еще мало, я повторяю, изученные.

— Правильно. По мере развития возрастной психологии, их будут изучать все глубже, но так или иначе у каждого геронта будут свои, нетипичные проблемы.

— Не будем говорить, Ребекка, о нетипичных, поговорим и том, что уже описано. Например, усталость. Геронт — очень долго пожилой, потом старый, и наконец совсем дряхлый человек. Как бы медленно не деградировало здоровье, оно все-таки ухудшается, многие болезни переходят в хронические, почти не поддающиеся лечению. Они мешают жить, человек мирится с ними, борется, но это борьба делается все более утомительной. К боли привыкают, но это смотря, о какой боли речь. А вдруг она делается невыносимой? А жизнь все длится, даже тогда, когда ее качество уже ниже разумного предела.

— С геронтами это происходит редко. Вакцинация дает возможность жить в относительном здоровье.

— Правильно, редко, но происходит. Вы никогда не спрашивали геронтов команды, как они себя чувствуют, какие у них недомогания?

— О таком не спрашивают. Я же не их врач.

— Да, вас скорее волнует их профессиональная продуктивность. Они продуктивны, но какой ценой это дается? Поверьте, геронтов мучает бессонница, боли в суставах, несварение желудка, головные боли, плохой слух и зрение. С этим можно мириться, но как же эти обычные, свойственные возрасту, недомогания выматывают. Лекарства не помогают, тем более, что геронты слишком хрупкие, чтобы их организм выдерживал медикаменты. Большие дозы для них — яд, а маленькие ничего не дают. Я вам это говорю, потому что хочу, чтобы вы знали правду.

Ребекка молчала. Начались… «пугалки». А, действительно, скольких действительно дряхлых геронтов она знает лично? Только Роберта. Он, что, себя плохо чувствует? Да, вроде, ничего такого у него нет. Трудоспособен, еще о-го-то. Но так ли это? Наверное Роберт плохо спит ночью, потому что днем частенько засыпает. Больно на него смотреть. Вдруг она тоже такая будет? Старушонка, посапывающая на собраниях. Ужас. Ничего не «ужас». Подумаешь! Зато, когда Роберт не спит, он всем показывает, как у него голова работает. На зависть прекрасно, позавидовать можно. Поскольку Ребекка все еще молчала, то психолог готовилась продолжить. А как же, начнет про моральную усталость. Без этого никак. Ребекка была почти уверена, что эти очередные страшилки будут финальным аккордом интервью. В общем-то все пункты, на которые тут обратили ее внимание, были предсказуемы. Надо просто еще немного потерпеть.

— Думали ли вы, Ребекка, о том, что люди просто-напросто устают жить. Наступает не только физическая, но и моральная усталость (ну да, так она и думала, вот она «моральная усталость»), которая может быть во много раз серьезнее физической. Человек устает от каждодневной рутины, а ее в жизни более 90 %, ведь так?

Риторический вопрос, Ребекка и не подумала отвечать. Как же иной раз неприятно ощущать себя в роли клиента психолога. Все эти открытые вопросы… как, почему, зачем… нужен развернутый ответ. А вот риторических вопросов надо как раз избегать. Мы же хотим, чтобы отвечать хотелось, а сейчас… «ведь так?»… к чему это она такую глупость говорит? Устала? Наверное. Нелегко с коллегой-то. И вообще, Ребекке не нравилась эта женщина чисто профессионально. В ее вопросах таилось скрытое осуждение: «ага, ты об этом не думала, а зря…». Она сама ни за что бы так не вела интервью. Действительно открытых вопросов было мало, тетка больше сама говорила, а должно быть наоборот. А может их как раз так и тренируют… никто кандидата на вакцинацию слушать особо не собирается. Их дело предупредить… предупредили? Предупредили… а там, поступайте, как хотите и черт с вами. Зачем отговаривать? Ребекка и сама не знала, что ей так сейчас действовало на нервы. Женщина честно старалась склонить ее не к отказу от своего намерения, а к раздумьям. Как еще это было сделать? Психолог что-то ей говорила, и Ребекка сидела с таким внимательным лицом, что той и в голову не могло прийти, что собеседница все пропускает мимо ушей.

— … вы же понимаете, что в какой-то момент наступает пресыщенность. Человек совершает одни и те же жесты, радуется и огорчается по одному и тому же поводу, все настолько повторяется, что делается неинтересным, происходит нескончаемое déja vu, утомительное, ненужное, унылое. Делается скучно, человек впадает в неизбывную тоску, то, что раньше доставляло радость — делается пресным, то, что волновало — безразличным, то, что злило — оставляет равнодушным, даже любимая работа приедается.

— Работа не приедается.

— Приедается, Ребекка, не обманывайте себя. Может, если речь идет о творческих людях вашего типа, это наступает в последнюю очередь, но наступает. Мне ли вам говорить, что среди геронтов нередки случаи самоубийств.

— Ну, не все ли равно, как уйти из жизни?

— Нет, не все равно. Можете ли вы себе представить, через что проходит человек, решившийся на самоубийство. Люди уходят из жизни, потому что им скучно, желание длить свое надоевшее существование становится императивным… вряд ли вам стоит представлять подобный конец. Просто подумайте о том, о чем мы с вами беседовали. Обещайте мне подумать.

Ребекка поняла, что интервью закончено. Она поблагодарила и вышла в коридор. Порядок процесса вакцинации был ей известен: сейчас ей назначат число, это будет недели через две. Непосредственно перед введением вакцины, с ней еще раз поговорят. Последний разговор, в результате беседы еще можно передумать, так, хоть и редко, но бывало.

Она вышла на улицу и медленно пошла к машине. Интервью ее расстроило. Тетка все правильно говорила. Конечно, она ничего нового не услышала, те же самые соображения ей и самой в голову приходили, но, представленные другим человеком, аргументы «против», казались Ребекке более весомыми, серьезными, авторитетными, существенными. Ею овладела тяжелая неотступная тревога: правильно ли она поступает, будет ли счастлива. А вдруг она делала глупость? Вдруг спокойную, полную творческих побед, жизнь геронта без страха смерти и длинного пути наверх к исполнению всех планов, она представляла себе слишком наивно. Хорошо натуралам, им ничего не надо решать! Но в том-то и дело, что Ребекка не мыслила своей жизни без серьезных решений. Решит она… решит, может просто не сегодня. Сейчас, как никогда за последнее время, Ребекка не была уверена, что действительно хочет быть геронтом.

Наталья Грекова, ювеналка 68 лет.

… Полная энергии и сил женщина на пике своего профессионального потенциала. Скрытна, что касается личной жизни, на работе коммуникабельна, легко идет на контакт с коллегами, хотя эти контакты никогда не идут дальше чисто профессиональных тем. Будучи врачом-клиницистом дистанцируется от ученых, однако считает своей вклад в общее дело исключительно значимым и ревностно относится к признанию своей деятельности, которую временами склонна считать недооцененной. С геронтами программы имеет ровные уважительные отношения, с ювеналами держится несколько настороженно, возможно подсознательно сравнивая себя с ними: для нее доктор Люк Дорье — чистый ученый, а Алекс Покровский — практикующий хирург. Проблема в том, что компетенция доктора Грековой находится посередине, то-есть ее возможности не идут в сравнение ни с научным потенциалом Дорье, ни с квалификацией Покровского, она им уступает, хотя является прекрасным координатором научной и клинической составляющих программы. Есть большая вероятность, что Грекова рассматривает упомянутых ювеналов программы как соперников и соревнуется с ними. Соревнование это бесплодно и поэтому морально изнуряет доктора Грекову, делая ее несколько завистливой и не вполне доброжелательной. К тому же личные отношения с остальными ювеналами программы, Дорсье и Покровским никак работе не мешают, но создают нежелательную атмосферу в команде, которая при внимательном наблюдении становится очевидной. Наталья Грекова — человек исключительно амбициозный, она, не переставая, оценивает себя, и ее оценки могут быть не совсем адекватны: то она к себе слишком строга, то, наоборот, несколько завышает свой вклад в программу. Доктор Грекова может демонстрировать нестабильность, излишнюю мнительность и избыточную недоверчивость к коллегам. У доктора Дорсье родился ребенок и возможно это событие, воспринятое всеми как положительное, для доктора Грековой послужило источником фрустрации, вылившуюся в состояние тревожности и подавленности. Возможно доктор Дорсье, бывший для Натальи Грековой «партнером в преступлении», единомышленником, в чем-то ее разочаровал. В настоящее время доктор Грекова находится в кризисе, из которого она ищет выхода.

Люк Дорсье, ювенал, 59 лет.

Ученый с мировым именем, уверенный в своих силах. Прекрасно сознает свой статус в мировом ученом сообществе в целом и в команде в частности. Полон творческих идей и планов, один из немногих, умеющих прекрасно сочетать профессиональную деятельность с личной жизнью, не делая явного скоса ни в одну, ни в другую сторону. В состоянии пожертвовать работой ради запланированного удовольствия и наоборот, может отказаться от любого удовольствия, если работа этого потребует. Умеет быть ответственным и беззаботным, в зависимости от обстоятельств, то-есть ни в коем случае, не сводя свою жизнь к работе, никогда не удовлетворяется пустым времяпрепровождением. В прекрасной физической форме… независимый ум, самостоятельный в суждениях… превыше всего ценит личную свободу… человеческое обаяние, блеск, легкость в общении… Отношения в личной жизни в команде не афиширует. Недавно стал отцом. Его истинная позиция по поводу изменений в статусе неизвестна. На работе в последнии дни не показывается, его присутствие в лаборатории в последние два дня необязательно, но есть уверенность, что в случае необходимости, ради профессионального долга доктор Дорсье с легкостью оставит свои личные дела.

Отчет о Люке Ребекку не удовлетворял, он в последнее время от нее ускользал, было что-то недосказанное, непонятное в его поведении, но как это выразить она не знала и перешла к Алексу.

Алекс Покровский, ювенал, 71 год.

Ребекка вздохнула: про геронтов ей было интересно писать, про Наталью меньше, про Люка было интересно, но как-то не получалось, а вот про Алекса… и писать-то нечего. Ничего в нем особенного. Старый геронт. Опытный, признанный в своей области хирург… большая семья, не особенно хорошие отношения с женой, о чем она уже сто раз писала: он — ювенал, жена — геронт… любовь давным-давно прошла, осталось непонимание и взаимная неприязнь… банально. Сейчас она об этом писать конечно не будет, ничего, ведь, не изменилось. А что у него на работе… Ребекка подавила зевок и начала писать о докторе Покровском, заранее решив ограничиться несколькими строчками. Чего-то более пространного он был недостоин.

… профессионал, сознающий свои возможности и давно привыкший к уважению коллег. Понимает, что кроме чисто профессиональной квалификации, ничем иным особенным не обладает. Лидерские качества налицо, самооценка высокая, но ограничивается только признанием своих заслуг в трансплантационной хирургии. Мало эрудирован, интеллект выше среднего, но ниже, чем у других членов команды. Не принимает участия в научных дискуссиях, пасует перед мнением доктора Грековой, хотя знает, что за ним могло бы быть последнее слово. Уступает ей лидерство в команде, считает ее способнее и ярче себя. Возможно Наталья Грекова привлекает его как женщина, но была ли между ними связь в прошлом неизвестно. Такая вероятность есть. Геронтов сторонится, дружен с Люком, но они разные. Возможно доктор Дорсье для Алекса является роль-моделью, привлекает его яркостью своего дарования и обаянием своей личности. Покровский давно смирился с тем, что в соревновании с Люком ему не выиграть. Своей с ним дружбой гордится, дорожит ею. Покровский понимает, что его пребывание в команде временное и через какое-то время он вернется к своей основной работе. Завтрашняя операция для доктора Покровского рутинна, но он относится к ней очень ответственно, знает, сколь много от его умений зависит для всей команды. Волнения, даже, если он его испытывает, не показывает, так как считает, что хирург не может показывать своих сомнений другим, от него должна исходить уверенность в благополучном исходе. Алекс Покровский — профессионал и очень полезен команде.

Ребекка почти закончила свой отчет. Часы показывали половину одиннадцатого. Остался один Майкл. Вот уж о ком неприятно писать. А ничего, что неприятно, она все напишет как есть.

Майкл Спарк, 28 лет, натурал.

Майкла Ребекка наблюдала гораздо ближе, чем остальных членов команды, они иногда встречались помимо работы, ей было гораздо легче понять человека близкому ей по возрасту. Майкл был Ребекке понятен на уровне мотиваций и причинно-следственных связей своего поведения, но это понимание не могло ее примирить с ним. Майкл вызывал в Ребекке острую неприязнь. Какая разница почему он такой неприятный? Противный гнусный малый, раздражающий ее даже внешне. Хотя при чем тут ее личное к Майклу отношение… Это было настолько непрофессионально, что Ребекке даже стало за себя стыдно. В отчете надо писать про Майкла в связи с командой, а она в своих мыслях видела его рыхлым, грузным, со вторым подбородком и толстыми короткими пальцами. Черт, надо взять себя в руки, так нельзя:

… высокий интеллект, смелые идеи, воля к победе, не боится риска, ответственности за свою работу. Не уверен по-поводу своего статуса в команде, убежден, что его недооценивают, не считают ровней, пасует перед остальными членами команды, считает, что с нему относятся свысока ввиду его возраста. Не любит вакцинированных, эта нелюбовь от простой неприязни и недоверия легко может перерасти в открытую ненависть. В настоящее время доктор Спарк свои негативные чувства скрывает, но они все равно проявляются в дистанцировании, нежелании поддерживать общий разговор, принимать участие в обсуждениях в том числе и профессиональных. Состоит в организации протеста натуралов против вакцинированных, считает себя обойденным, несправедливо обиженным. Претендует на роль лидера организации, морального руководителя, идеолога. Активная роль в организации не обусловлена, в случае с доктором Спарком, ни его уровнем образования, ни профессиональной деятельностью, ни социальным статусом, ни интеллектом, ни жизненными планами, связанными с наукой. Есть большая вероятность, что желание быть лидером натуралов основано на комплексах неполноценности, связанных с явным недовольством своей внешностью, завистью к остальным членам команды, с непризнанием товарищей, надеждой утвердиться за счет мало образованной толпы и выделиться на ее фоне. Талантливый ученый, Майкл не может удовлетвориться только научной деятельностью, свести к работе всю свою жизнь, он мечтает о признании, дружбе, любви и надеется с помощью движения натуралов найти более достойное место в жизни. Истинных мотивов возглавить движение натуралов не имеет и есть вероятность, что он и сам считает свою борьбу внутри организации ошибочной и вредной. Майкл не готов ни к агрессии, ни к полному отрицанию вакцинации. Находится в глубоком кризисе, ищет выход из него. В работе это пока не сказывается, но может сказаться в будущем, если доктор Спарк не определит для себя своего жизненного пути.

Ребекка несколько раз перечитала свой отчет, сделала исправления и послала его куратору. Теперь можно было заниматься собой. В лаборатории, она была уверена, ее никто не хватится.


В машине на пути к Национальному Центру здравоохранения Ребекке пришло в голову, что вот она про всех написала, а про себя, конечно, нет… А про нее тоже можно было бы много интересного написать. Любопытно, сумела ли бы она сама про себя написать отчет… Ребекка Гудман, натуралка, 25 лет… Наверное, сумела бы, но так не принято. Кто знает, может где-то другой психолог писал отчет о ней… Ребекка его с удовольствием прочитала бы. Подъезжая к зданию Центра, она полностью сосредоточилась на интервью, которое изменит жизнь. На душе у Ребекки было тревожно, предстоящее событие казалось ей жутковатым, но все равно желанным.

В Центре Ребекка сразу оказалась в небольшой приемной, куда выходили двери кабинетов. За одной из дверей ее ждал психолог, доктор М. Крюгер. Интересно, это женщина или мужчина. Ребекка знала очень многих в своей профессии, но не всех. С этим человеком она знакома не была. Знакомый подобное интервью проводить бы отказался. Дверь открылась и милая женщина небольшого роста, средних лет стояла на пороге с приглашающей улыбкой. «Ребекка Гудман? Проходите пожалуйста». Обыденные слова, ничем, казалось бы не примечательная сессия, но сердце у Ребекки сжалось, учащенно забилось, ее даже немного затошнило.

— Ребекка, вы заполнили документы на вакцинацию, хотите стать геронтом.

Психолог прекрасно знала, что так оно и было, но утверждение звучало как вопрос. Ей надо было подтвердить свое намерение, а терапевт по ее ответу будет судить, насколько твердо ее решение. Ребекка знала все эти номера, сама умела так делать.

— Да, я решила стать геронтом.

Коротко и веско, без лишних слов и объяснений, которые можно было бы расценить как колебания.

— Отлично. Что повлияло на ваше решение? Пример других людей, события в вашей жизни.

Дурацкий вопрос, хотя… так она старается понять, насколько Ребекка независима в своих суждениях, внушаема ли, подвержена влияниям, эмоционально возбудима. Как ответить? Повлияло ли что-нибудь на ее решение? Наверное, но что или кто? Или ничего не повлияло? Непонятно, вопрос не такой уж дурацкий, если задуматься. Нельзя молчать, это выдает неуверенность.

— Я думаю, что приняла это решение сама по себе, независимо от каких-либо факторов.

— Вы, ведь, Ребекка, работаете в специальной пилотной медико-биологической программе. Мы — коллеги, и это накладывает на меня дополнительную ответственность. Известно, что в вашей команде есть и геронты и ювеналы. С кем вы ближе общались, кто вызывает ваше особое уважение?

Ага, не сдается, хочет услышать, что один из их знаменитых геронтов оказал на нее влияние. Может и оказал, но это как-то слишком примитивно.

— У нас в команде три геронта, все мужчины, они ученые с мировым именем, я их всех беспредельно уважаю, но вряд ли именно их пример меня мотивировал.

— Почему вы так в этом уверены?

— Хотя бы потому, что я прекрасно сознаю, что мне никогда не достичь их научного уровня, они просто-напросто талантливее меня. Их жизнь геронтов послужила на благо человечества, а моя жизнь… я не имею таких амбиций.

— Вы, Ребекка, скромный человек?

— Не в этом дело. Просто я — психолог, мои исследования сейчас исключительно актуальны. Я занимаюсь именно возрастными особенностями современных людей и влиянием этих особенностей на жизнь общества. Это важная работа, но то, что делают ученые команды имеет для человечества совершенно другое значение. Я себя с ними даже не сравниваю.

— Я поняла. А теперь я хочу, чтобы вы мне объяснили, почему жизнь ювеналов для вас оказалась непривлекательна?

Вот как она повернула разговор… я покажу, почему я против ювеналов, но за геронтов. Да, не против я ювеналов, я — за, но это просто не для меня. Почему, не для меня? Вот что ей интересно услышать. Ясно, ясно…

— Отвечу просто: быть ювеналом прекрасно… относительно короткая жизнь, полная свершений, во всем блеске своих возможностей и здоровья, смерть без старости и медленного угасания, но для меня тут есть два существенных «но». Во-первых, по складу своего характера мне трудно было бы исповедовать философию Эпикура, земные радости не то, чтобы меня не привлекают, но они не могут заполнить сколько-нибудь серьезно мою жизнь. Я не думаю, что удовольствия здоровой юности стоят того, чтобы рано уйти из жизни. И еще… скажу честно, мне невыносимо жить, сознавая, что придется умереть на пике своих возможностей. Старость готовит к уходу, небытию, а тут не будет никакой подготовки… Натуралы тоже могут скоропостижно скончаться, но они совершенно не ждут такой смерти, а ювеналы знают, что так и будет. Меня это пугает и кажется неприемлемым.

— Ладно. Поговорим о вашем решении. Видели ли вы когда-нибудь геронтов, чья жизнь ничем особенным не заполнена, они просто долго живут, старятся, делаются никому ненужными…

— Да, видела. Но это не мой случай. Мне 25 лет, а у меня за плечами докторская степень. Я уверена, что моих научных интересов и творческих планов хватит на долгую жизнь.

— А почему вы, Ребекка, уверены, что будете работать до глубокой старости, то-есть в вашем случае… до конца. Вам не приходит в голову, что в какой-то момент вас ожидает почетная отставка, назовем ее пенсией, и вам придется чем-то заполнить очень большой кусок жизни. Для людей, привыкших занимать высокий пост, это часто невероятно трудно. У вас есть хобби?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы чем-то серьезным любите заниматься? Коллекционирование, путешествия, кулинария…

— Нет, у меня нет хобби.

— Вот видите.

— Я буду работать, сколько смогу.

— Охотно верю, но жизнь не состоит только из работы. Легко ли складывается у геронтов их личная жизнь? Давайте об этом поговорим. Вы, ведь, не замужем?

— Нет, не замужем, и это хорошо, потому что я, полюбив мужчину, сразу ему скажу, что я геронт, и он решит, стоит ли связывать со мной свою жизнь. Если бы я была замужем, мой муж вынужден был бы принимать решение в обстоятельствах, от него не зависящих, он не был бы до конца свободен.

— Да, вы правы, но тут, как вы понимаете, есть другая опасность: вы уже геронт, а тот, кого вы любите, например, ювенал, или решил быть ювеналом. Вступили бы в такой ситуации в брак? Подумайте об этом сейчас.

Плохой вопрос, он приходил Ребекке в голову много раз. Он молодой и красивый, а она — «старушка-не-спеша», Алекс сейчас такое переживает. Ты делаешься для любившего тебя мужчины, стыдной обузой, совсем не соответствующей ни его образу, жизни, ни его менталитету, ни его юной внешности.

— Может и вступила бы, ведь, когда наступит время возрастного несоответствия, можно развестись.

— Не упрощайте, Ребекка. Вы проживаете с мужем значительную часть жизни, у вас общее прошлое, привычки, традиции, возможно дети… и вдруг начинать все сначала? Это нелегко, для кого-то невозможно.

— А что, разве нет случаев, когда геронты имеют за свою жизнь по две-три полноценных семьи?

— Бывают. Но сейчас не стоит мыслить в категориях статистики, которая вам, как специалисту, без сомнения известна. Подумайте о себе, не обобщайте. Вы видите лично себя во втором, а то и в третьем браке? С определенного возраста приспособление к другому человеку протекает все труднее. Это не секрет.

— Не думаю, что мне бы захотелось вновь выходить замуж, если бы мой муж оказался ювенал, и нам бы пришлось расстаться.

— Хорошо, что вам понятно значение этой проблемы. Рассмотрим вариант, когда ваши близкие по каким-то своим причинам отказываются становиться геронтами. Понимаете ли вы, что постепенно остаетесь в вакууме: вокруг вас умирают любимые вами люди: родителей хоронить, как бы жестоко это не звучало, естественно. Но геронту приходится хоронить мужа, или мужей, детей, друзей, коллег. В какой-то момент человек сознает, что он — один. Он для себя единственная компания, потому что… те, кто его окружает — уже люди более современные, другого поколения. Геронту часто очень некомфортно жить. Теряется связь поколений, потому что они отстоят друг от друга слишком далеко. Я прошу вас об этом задуматься.

— Я думала.

— Хорошо. Приведите мне три примера, когда пропасть между вами и другими людьми делается очень широкой. Для каждого случая постарайтесь объяснить, что вы будете делать. К этому надо быть готовой.

— Ладно. Мои правнуки меня мало знают и плохо понимают, а главное, я им почти безразлична, воспринимаюсь как чужой человек. Тогда… я стараюсь изучить их интересы, а если это не поможет… я пойму и устранюсь из их жизни.

Другой пример: мой муж — ювенал, а я — геронт, тогда, если он захочет, я его отпущу… даже, если мне это будет тяжело. Ну, и наконец… я работаю с натуралами и ювеналами… у нас так в команде. Что я могу сказать? Дружба наверное невозможна, но сотрудничество получается плодотворное, разница в возрасте не мешает, ну, или почти не мешает работе.

— Звучит правильно, но, понимаете ли вы, Ребекка, что вам сейчас 25 лет, есть ли у вас действительно ясное представление, как вы себя будете ощущать в 125? Надо делать поправки.

— Ну, а как я могу прогнозировать свое поведение? Мне кажется, что я буду вести себя так, как я сказала, но на самом деле все может происходить по-другому. Это просто предположение, сделанное на основе моего сегодняшнего опыта. Точнее предсказать не получится.

— Не получится, я просто хочу, чтобы вы себе представляли, насколько это непросто, какие могут быть трудности, некоторые из которых вообще не удастся разрешить.

— Вы хотите сказать, что я буду жить в клубке неразрешимых проблем?

— Поймите, Ребекка, жизнь после вакцинации настолько удлиняется, что смещаются все значимые в ней акценты. Например, пресловутый кризис среднего возраста наступает возможно только после 60-ти, человек замедляется в принятии важных, ведущих к переменам, решений, только потому, что ему некуда спешить. Неспешность приводит к притуплению амбиций: зачем соревноваться и побеждать, если большинство соперников и так отпадут. Просто надо задумываться о том, что многие аспекты жизни геронтов еще очень мало изучены.

— Во времена первых вакцинаций все было изучено еще меньше, если не сказать, совсем не изучено. И люди принимали эту неизвестность.

— В том-то и дело. Они не знали и соглашались, как бы с закрытыми глазами, а мы кое-что знаем. Знаем то, что жизнь геронта состоит из проблем, и они остаются с человеком до конца жизни.

— У всех есть проблемы.

— Да, но у геронтов они специфические, еще мало, я повторяю, изученные.

— Правильно. По мере развития возрастной психологии, их будут изучать все глубже, но так или иначе у каждого геронта будут свои, нетипичные проблемы.

— Не будем говорить, Ребекка, о нетипичных, поговорим и том, что уже описано. Например, усталость. Геронт — очень долго пожилой, потом старый, и наконец совсем дряхлый человек. Как бы медленно не деградировало здоровье, оно все-таки ухудшается, многие болезни переходят в хронические, почти не поддающиеся лечению. Они мешают жить, человек мирится с ними, борется, но это борьба делается все более утомительной. К боли привыкают, но это смотря, о какой боли речь. А вдруг она делается невыносимой? А жизнь все длится, даже тогда, когда ее качество уже ниже разумного предела.

— С геронтами это происходит редко. Вакцинация дает возможность жить в относительном здоровье.

— Правильно, редко, но происходит. Вы никогда не спрашивали геронтов команды, как они себя чувствуют, какие у них недомогания?

— О таком не спрашивают. Я же не их врач.

— Да, вас скорее волнует их профессиональная продуктивность. Они продуктивны, но какой ценой это дается? Поверьте, геронтов мучает бессонница, боли в суставах, несварение желудка, головные боли, плохой слух и зрение. С этим можно мириться, но как же эти обычные, свойственные возрасту, недомогания выматывают. Лекарства не помогают, тем более, что геронты слишком хрупкие, чтобы их организм выдерживал медикаменты. Большие дозы для них — яд, а маленькие ничего не дают. Я вам это говорю, потому что хочу, чтобы вы знали правду.

Ребекка молчала. Начались… «пугалки». А, действительно, скольких действительно дряхлых геронтов она знает лично? Только Роберта. Он, что, себя плохо чувствует? Да, вроде, ничего такого у него нет. Трудоспособен, еще о-го-то. Но так ли это? Наверное Роберт плохо спит ночью, потому что днем частенько засыпает. Больно на него смотреть. Вдруг она тоже такая будет? Старушонка, посапывающая на собраниях. Ужас. Ничего не «ужас». Подумаешь! Зато, когда Роберт не спит, он всем показывает, как у него голова работает. На зависть прекрасно, позавидовать можно. Поскольку Ребекка все еще молчала, то психолог готовилась продолжить. А как же, начнет про моральную усталость. Без этого никак. Ребекка была почти уверена, что эти очередные страшилки будут финальным аккордом интервью. В общем-то все пункты, на которые тут обратили ее внимание, были предсказуемы. Надо просто еще немного потерпеть.

— Думали ли вы, Ребекка, о том, что люди просто-напросто устают жить. Наступает не только физическая, но и моральная усталость (ну да, так она и думала, вот она «моральная усталость»), которая может быть во много раз серьезнее физической. Человек устает от каждодневной рутины, а ее в жизни более 90 %, ведь так?

Риторический вопрос, Ребекка и не подумала отвечать. Как же иной раз неприятно ощущать себя в роли клиента психолога. Все эти открытые вопросы… как, почему, зачем… нужен развернутый ответ. А вот риторических вопросов надо как раз избегать. Мы же хотим, чтобы отвечать хотелось, а сейчас… «ведь так?»… к чему это она такую глупость говорит? Устала? Наверное. Нелегко с коллегой-то. И вообще, Ребекке не нравилась эта женщина чисто профессионально. В ее вопросах таилось скрытое осуждение: «ага, ты об этом не думала, а зря…». Она сама ни за что бы так не вела интервью. Действительно открытых вопросов было мало, тетка больше сама говорила, а должно быть наоборот. А может их как раз так и тренируют… никто кандидата на вакцинацию слушать особо не собирается. Их дело предупредить… предупредили? Предупредили… а там, поступайте, как хотите и черт с вами. Зачем отговаривать? Ребекка и сама не знала, что ей так сейчас действовало на нервы. Женщина честно старалась склонить ее не к отказу от своего намерения, а к раздумьям. Как еще это было сделать? Психолог что-то ей говорила, и Ребекка сидела с таким внимательным лицом, что той и в голову не могло прийти, что собеседница все пропускает мимо ушей.

— … вы же понимаете, что в какой-то момент наступает пресыщенность. Человек совершает одни и те же жесты, радуется и огорчается по одному и тому же поводу, все настолько повторяется, что делается неинтересным, происходит нескончаемое déja vu, утомительное, ненужное, унылое. Делается скучно, человек впадает в неизбывную тоску, то, что раньше доставляло радость — делается пресным, то, что волновало — безразличным, то, что злило — оставляет равнодушным, даже любимая работа приедается.

— Работа не приедается.

— Приедается, Ребекка, не обманывайте себя. Может, если речь идет о творческих людях вашего типа, это наступает в последнюю очередь, но наступает. Мне ли вам говорить, что среди геронтов нередки случаи самоубийств.

— Ну, не все ли равно, как уйти из жизни?

— Нет, не все равно. Можете ли вы себе представить, через что проходит человек, решившийся на самоубийство. Люди уходят из жизни, потому что им скучно, желание длить свое надоевшее существование становится императивным… вряд ли вам стоит представлять подобный конец. Просто подумайте о том, о чем мы с вами беседовали. Обещайте мне подумать.

Ребекка поняла, что интервью закончено. Она поблагодарила и вышла в коридор. Порядок процесса вакцинации был ей известен: сейчас ей назначат число, это будет недели через две. Непосредственно перед введением вакцины, с ней еще раз поговорят. Последний разговор, в результате беседы еще можно передумать, так, хоть и редко, но бывало.

Она вышла на улицу и медленно пошла к машине. Интервью ее расстроило. Тетка все правильно говорила. Конечно, она ничего нового не услышала, те же самые соображения ей и самой в голову приходили, но, представленные другим человеком, аргументы «против», казались Ребекке более весомыми, серьезными, авторитетными, существенными. Ею овладела тяжелая неотступная тревога: правильно ли она поступает, будет ли счастлива. А вдруг она делала глупость? Вдруг спокойную, полную творческих побед, жизнь геронта без страха смерти и длинного пути наверх к исполнению всех планов, она представляла себе слишком наивно. Хорошо натуралам, им ничего не надо решать! Но в том-то и дело, что Ребекка не мыслила своей жизни без серьезных решений. Решит она… решит, может просто не сегодня. Сейчас, как никогда за последнее время, Ребекка не была уверена, что действительно хочет быть геронтом.


Алекс

Из кухни доносился запах кофе и поджаренного хлеба. Предстоял завтрак с Мегги. Алекс с мокрыми волосами в халате вышел из душа и направился к небольшому столику на веранде. Мегги улыбнулась ему и заговорила, но Алекс не услышал ни слова: проклятый сосед снова ездил на неповоротливой автоматической газонокосилке по своей отутюженной лужайке. Что за идиотская идея с утра пораньше заниматься травой. Сначала трава, потом кусты, деревья, цветы, дорожки. Этот урод был буквально помешан на работе в саду. То он с тачкой, то с тяпкой, то с граблями… тачку везет, а там очередная вонючая дрянь. И это все при том, что каждую неделю к соседу приходила бригада садовников. Бесконечная муравьиная возня с газонами Алекса буквально бесила, а еще на дорожке перед соседским гаражом вечно стояла одна из двух соседских машин и дядька всегда с ней что-то делал: тер, полировал, протирал, подливал жидкости или ходил вокруг машины, стуча ногой по колесам.

Когда-то этот человек работал, был, как он объяснял «молочник», имел небольшую фирму по скупке у фермеров молока для переработки. Было это в незапамятные времена. Всем было известно, что они ровесники, но сосед выглядел совершеннейшим старикашкой. Натурал, такие люди ходят каждое воскресенье в церковь и конечно не вакцинируются. Алекс выглянул наружу, постаравшись согнать с лица угрюмо-озлобленное выражение. Сосед приветливо махнул ему рукой: привет! «Привет! Как ты?» — Алекс усилием воли заставил себя быть приветливым и крикнул «Замечательно! А ты как?» «Поговорили… да, чтоб тебя черт побрал, кретин» — в душе у Алекса клокотала беспомощная ярость, не имеющая никакого выхода. Мэгги ждала его завтракать.

— Невозможно терпеть этот грохот. Сказать ему что ли, чтобы раньше, чем я на работу не уйду, не начинать…

— Ну как можно ему это сказать! Он имеет право. Нечего заводиться по пустякам.

— Это не пустяки. Чувствуешь чад? Бензиновые выхлопы. Давай зайдем в столовую.

Мэгги переставила чашки в столовую и закрыла застекленную дверь. Теперь шум мощного двигателя доносился гораздо глуше.

— Ездит на своем тракторе, как дурак.

— Почему это он дурак? Не всем же хирургами быть!

Вот зачем она это сказала? Откуда эта злобная недоброжелательность, а, ведь, когда-то радовалась, что он учится на врача, тем более на хирурга. Теперь, кстати, Алексу было непонятно, то ли Мегги разделяла его амбиции, то ли просто тупо думала о деньгах, которые он скоро будет зарабатывать. Прожила с ним безбедную праздную жизнь, вряд ли понимая, насколько престижна его работа, сколького ему удалось достичь и почему это, черт возьми, все для него серьезно. Идиотка… Мегги эта… Алекс сам на себя за свои злобные мысли о жене разозлился. Сколько можно пережевывать одно и то же. Делать ему что ли больше нечего!

По дороге в отделение Алекс настроился на деловой лад: сейчас он всех еще раз, теперь уже последний, посмотрит, встретится с анестезиологом, нет ли в его плане каких-то изменений. Не должно, но он привык заранее знать даже о мельчайших подробностях своей операции. Наталью не увидит, она, наверное, была там с утра, а теперь ушла. Вчера он не хотел с ней встречаться, но сейчас понял, что не отказался бы ее увидеть. Хватит уже бегать от этой женщины, как безнадежно влюбленный мальчишка! Стыдно это, недостойно его.

В отделении за ночь ничего нового, к счастью, не произошло. Алекс справился у сестры по-поводу наличия крови для переливания. Лучше сто раз проверить… Все Натальины подписи уже стояли, анализы готовы… Алекс посмотрел последнюю ЭКГ… в норме. Нечего удивляться… мужик еще не старый. Так, так… антациды назначены, бета-блокаторы… завтра ранним утром введут М-холинолитик, антигистамины… Алекс подошел к больному.

— Здравствуйте. Сколько мы об операции с вами разговаривали, а она уже завтра. Готовы?

— Конечно.

— Вот и хорошо. У вас есть ко мне вопросы?

— Ко мне пустят жену и родителей?

— Формально это не возбраняется, но я бы вам не советовал. Вы сейчас особенно чувствительны к инфекции, а при контакте с людьми опасность заражения резко повышается.

— А вдруг я их больше не увижу?

Ну, что же… мужик отчасти прав. Такая вероятность всегда есть. Только этого им завтра не хватало. Но… мало ли… он на его месте тоже хотел бы видеть близких.

— Ну, это вы зря так. Увидите всех, может уже завтра к вечеру. Но, если встреча с семьей поможет вам морально подготовиться, конечно, пусть придут… только ненадолго.

Больной благодарно кивнул и откинулся на подушки. Было видно, что настроение у него вовсе не подавленное, несмотря на «последнее прости» с родственниками. Парень явно надеется на благополучный исход, но все равно тревожится. Кто бы не тревожился. Если бы он знал все камни преткновения в ходе операции, он бы вообще с ума сходил… хорошо, что не знает. Завтра с утра он увидит больного только мельком. Пока будет работать анестезиолог, ему делать будет особо нечего.

Алекс довольно бегло посмотрел остальных и вышел в холл, где находился его временный кабинет. Он включил компьютер, посмотрел еще раз все истории и принялся мысленно прогонять в мозгу ход завтрашней операции: гепатэктомия… удаляем старую печень. Потом реваскуляризация трансплантата — новую печень прицепляем… и последний этап — реконструкция желчеотделения. Звучит как «проще пареной репы», но в том-то и дело, что есть нюансы. Там у мужика пять карцином, печень малоподвижна, трудно ее будет двигать, и потом… не стоит исключать портальную гипертензию: сращения и венозные коллатерали… начнет кровить. Время уйдет на остановку кровотечения, возмещение кровопотери. А у него на этот этап три-четыре часа, самое большее — пять. Зайдем из билатерального субкостального разреза передней брюшной стенки, можно еще один маленький вертикальный разрез сделать в проекции белой линии до мечевидного отростка.

Алекс не замечал, что разговаривает с собой вслух и даже немного двигает пальцами. Он сидел, уставившись в экран компьютера, где высвечивался схематичный рисунок-слайд операционного доступа. Губы его шевелились, хотя сами слова никто бы, кроме самых узких специалистов, не разобрал. Вот Наталья бы его прекрасно понимала…

… рассекаем круглую серповидную, левую коронарную и треугольную связку… перевязываю элементы малого сальника… там посмотрим… будем нижнюю полую вену сохранять или нет… если сохраню, то важно удачно аккуратненько обнажить ее позадипеченочный отдел… Алекс говорил то «я», то «мы», мысленно представляя около стола свою бригаду… сразу выделю его со всех сторон до устьев почечных вен… а то, хрен потом трансплант посадишь… и там надо очень аккуратненько легировать… не сделать лимфорею. Потом будем возиться с печеночно-двенадцатиперстной связкой. С артериями еще труднее… вдруг у него обнаружится, хотя на скане я этого не видел… ну, а вдруг… найдем артериальную ветвь от верхней брыжеечной артерии… пузырный проток пересеку, оба его конца свяжу… вот почти и все… начнется подпеченочный период… орган их хваленый уже конечно принесут. Тут волноваться не надо. Он уже там у них готовенький. Тут можно было бы Наталью пригласить, пусть поработает, я же знаю, ей хочется. Нет, никаких Наталий, только мои люди. Это не игрушки. Наталья хирург, но я никогда ее в работе не видел. Может и смогла бы, но рисковать я не собираюсь.

… Кровотока по нижней полой вене не будет… проведем шунтирование… ребята мои на насосе… вольем кровь в верхнюю полую вену через левую аксиллярная…

Алекс щелкнул мышкой и принялся рассматривать слайд порто-бедренно-аксиллярного шунтирования в беспеченочном периоде.

Господи, я уже к тому времени устану, а там еще начать и кончить… конь не валялся. Алекс не отказался бы сейчас от чашки крепкого кофе, но выходить в кафетерий ему не хотелось, хотелось мысленно довести операцию ко конца, не отвлекаясь. Он прокручивал в своем сознании завтрашнюю пересадку и чувствовал, как все больше и больше утомляется. К концу операции, а это 10–12 часов, не меньше, он будет, как выжатый лимон. Вся бригада дико устанет, а он больше всех. Наталья будет смотреть все на мониторе, вся бригада за ним станет наблюдать, он просто не может им в этом отказать. Но одно дело на мониторе, а другое дело у стола. Что тут сравнивать! Если все пройдет хорошо, можно что-нибудь придумать вечером.

Впрочем будут ли у него силы на это «что-нибудь»? Сегодня надо как следует выспаться. Сейчас он поедет домой и начнет отдыхать. Хоть бы соседский газон уже был подстрижен! Почему так устроена жизнь: у него завтра 10–12 часов непрерывного тяжелейшего труда на ногах, а не повезет, так и все 15-ть, а у соседа… газон его тупой. Каждому свое! Алекс устало улыбнулся и поехал домой, прекрасно понимая, что усталость после операции, проведенной мысленно, не идет ни в какое сравнение с тем, как он будет себя чувствовать завтра вечером, когда больному закроют брюшную полость, поставят дренажи и отвезут в послеоперационный зал.

Наталья позвонила ему, когда он был за рулем. Долгожданный звонок, на который он давно уже не смел надеяться. Она хочет его видеть. Почему? Так… соскучилась, устала, имеют же они право перед завтрашним днем расслабится. Сколько раз Алекс мечтал об этом, но сейчас у него было смешанное чувство: радость, почти эйфория, и вместе с тем тревога, смешанная с раздражением… встреча с Натальей не даст ему как следует отдохнуть, он будет не в форме, слишком устанет и начнет делать ошибки… почему именно сегодня вечером, когда он через пару часов пообещал себе пойти спать… почему не потом, когда все было бы сзади. Неужели Наталья не понимает, чего ему завтрашняя операция будет стоить? Понимает, да только ей, как обычно, все равно. Она хочет его, Люка наверное еще больше хочет, но Люку сейчас не до нее, а он… всегда готов и она это знает. Ей-то хорошо говорить, не она завтра простоит за столом в лучшем случае 12 часов… Что ей сказать? Отказаться? Объяснить, что он был бы счастлив, но только не сегодня…? Эти мысли пронеслись в голове Алекса за долю секунды. «Да, Наталья, конечно. Где? У тебя? Сейчас?» — другого ответа она и не ждала. «Позвонить что ли Мегги, сказать, чтобы не ждала к ужину?… Да ну ее… обойдется» — Алекс на первом же перекрестке развернулся и направился к Натальиному дому.

Наталья открыла ему и было видно, что она сама только что откуда-то вернулась. Оживленная, веселая, шумная:

— Ну что, ты готов?

— Да, что мне готовиться? Сама знаешь, сколько я таких операций провел.

Вот зачем он хвастается, пытается скрыть свое напряжение? Он ведь на самом деле готовился, просматривал слайды, мысленно проходился по всем этапам операции, мучился, стараясь увидеть все возможные риски, терзался вполне обоснованными страхами. Наталья бы его, как никто поняла, ей ли не знать, где могут быть проколы… вдруг это случится… вдруг то… Но, нет, хорохорится, показывает, что ему все нипочем, что он… «одной левой»… Многолетняя привычка скрывать перед операцией свои страхи, опасения, что что-то пойдет не так, и он не сможет все выправить, совершит ошибку, которая станет началом конца. Нельзя никому этого показывать. Никому? Перед Натальей-то зачем выпендриваться, она же «своя». Пристрастился играть «героя». Это неистребимо.

— Я рада, что ты в порядке. Давай сегодня не будет больше о работе говорить.

Что значит «больше»? Они и не говорили о работе, хотя что могло бы быть естественней. Наталья почему-то на взводе. Боже, неужели из-за него? Ну, да, из-за кого же еще. Алекс рывком стянул с себя одежду и теперь стоял совершенно раздетый в Натальиной гостиной и знал, что она на него смотрит и видит во всем блеске: ни грамма лишнего жира, разгоряченное сильное тело, широк в плечах, развитые мышцы груди и шеи, значительное правильное лицо, русые прямые волосы. Алекс знает, что в его внешности ничего нет от мальчишки, лицо которого лучилось бы беззаботностью. Он давно не мальчишка, а один из ведущих хирургов мира, и ему 71 год. Может он сейчас и хотел бы выглядеть беспечным, но это все равно не выйдет, его молодое лицо с гладкой загорелой кожей, все равно выдает возраст и груз каждодневной ответственности, а в глазах читается всю предыдущая жизнь. Ну, и ладно… Алекс не верит, что Наталья повелась бы на подростка.

Они вместе встали под душ и все произошло настолько торопливо, что Алексу стало понятно, что это не более, чем затравка, начало игры, в которой Наталья всегда была лидером. «Сейчас еще пару раз и я поеду домой… а завтра вернусь» — э, нет, нечего себя обманывать, никуда он завтра не вернется, Алекс прекрасно понимал, что сегодня вечером он просто подвернулся ей под руку. То ли Наталья отмечала событие, о котором не хотела ему рассказывать, то ли вознаграждала себя за что-то… Это не было связано с работой. Она хотела от него секса, а не ласки. Ну, что ж… Алекс собирался быть неторопливым и нежным, но раздумал… он сейчас не любил ее, он ее просто имел, в этом не было ничего изысканного и утонченного: ни эстетики, ни стиля, ни даже просто умения и опыта. Грубая сила, натиск, напор, нетерпенье. И ладно, ей того и надо. Наталья тяжело дышала, он ее все-таки утомил.

— Может сходим куда-нибудь поесть. У меня ничего нет, а я голодная.

— Нет, мне пора домой. Завтра рано вставать.

Алексу немного хотелось, чтобы Наталья начала уговаривать его остаться, но она промолчала. «Какая же она все-таки стерва» — горько подумал Алекс, сам себе удивляясь, что так привязан к этой эгоистичной одинокой волчице, опасной холодной суке, равнодушной и бесстрастной дряни… как же в ней мало человеческого. Как и всегда после встречи с Натальей, у Алекса было ощущение, что его обманули.

Дома он торопливо поел и лег спать. Заснул сразу. Бурный, неистовый, сумасшедший, грубый секс его тоже измучил: изнурил тело и вымотал душу.


Пятница

Без пятнадцати минут шесть, за широкими стеклами неоткрывающихся больничных окон уже светло, но солнце пока нежаркое и на улице прохладно. Легкий ветерок колышет верхушки деревьев, чирикают воробьи, высокие перистые облака постепенно рассеиваются. Пахнет свежеполитой зеленью, скучный шум города сюда почти не доносится. В тамбуре операционного блока уже полно народу. Команда в сборе, Алекс мельком скользит взглядом по лицам и приветствует всех кивком. Он видит Наталью уже в операционной робе, но поговорить с ней не останавливается. Люди хлопают дверцами шкафчиков, переодеваются. Таков порядок, в операционном блоке иначе нельзя, тут стерильная зона, хотя все понимают, что все эти переодевания не более, чем формальность, за «красную» черту, где операционная бригада будет «мыться» никто из посторонней публики не пройдет, а команда все-таки «посторонняя публика»… извините, ребята. Только их в зале не хватало. Достаточно и того, что любой его жест будет фиксироваться камерами и команда все увидит.

Поначалу никто не отойдет, а потом устанут и начнут ходить: в туалет, в столовую, позвонить… Только он и члены его бригады никуда не выйдут. Долгие годы Алекс вырабатывал для операционных дней свое утреннее меню: что бы выпить и съесть на завтрак, чтобы от голода не кружилась голова, но и не хотелось в туалет. Каша с орехами, яичница с беконом и небольшая чашка чаю. Маленькая кружечка с видом Эйфелевой башни, «специальная»,… больше пить он не имеет права. Кружечка из Парижа — это еще и талисман удачи, хотя Алекс никогда бы не признался, что верит в талисманы.

Больной уже в наркозной. Алекс издали, через поминутно открывающуюся дверь, видит прикрытое простыней тело больного на каталке. Геронты… надо поздороваться с ними за руку, а то… нехорошо… и с Майклом заодно. Наталья выходит от больного, подходила к нему, понятное дело, Алекс ей улыбается. А где Люк? Что-то его не видно. Опаздывает… Сейчас Алексу Люк совершенно безразличен. Хоть бы и вовсе не пришел…

Многие врачи уже прошли в моечную, анестезиолог давно с больным. Надо бы к ним подойти, но пока рано. И «мыться» рано, еще успеет… Алекс идет в душ и медленно одевается в робу. Все! В этой одежде ему уже наружу не выйти. Ладно, что тянуть, пора идти к своим: два сосудистых хирурга, основной хирург второй бригады, которая займется собственно пересадкой трансплантата, шестеро хирургов-ассистентов, реаниматор… 22 человека. Каждому из них Алекс доверяет как себе. Он начнет операцию, уберет печень больного, это по крайней мере часов пять. Пока ассистенты будут работать насосом, он чуть отдохнет. Отойдет от стола, сядет на табуретку, прикроет глаза и постарается отключится на 2–3 минуты. Если получится, не стоит загадывать.

Потом начнется вторая часть операции, все под его руководством, но с другой бригадой. Там самое главное сшить все сосуды, чтобы полностью восстановить кровоток, это дело сосудистых хирургов. Опять крохотная возможность отдохнуть, так сшить сосуды как они, он все равно не сумеет. Потом на заключительном этапе он сам сформирует анастомоз желчного пузыря, дренирует его и выведет наружу. Вот и все… дожить бы до вечера, до этого самого «все». Недавно кто-то из врачей показывал ему фото в интернете: после долгой операции китайские врачи в изнеможении лежат на полу операционной и спят. Ну, на пол он еще никогда не валился, но как же он тех китайцев понимал: ноги подгибаются, спина отваливается, голова тяжелая, а самое главное закрываются глаза. Мощное желание спать, немедленно лечь и отключиться…

Алекс моется, нажимая локтем на кран и машинально считая свою бригаду по головам. Все здесь. Молчат, атмосфера деловая, люди сосредотачиваются на том, что им предстоит. Алекс по опыту знает, что, даже, если у врачей есть собственные неурядицы, здесь они о них забывают. Работа вытеснит побочные помыслы. Алекс чувствует, что на него смотрят, как наверное рядовые оркестранты смотрят на дирижера перед концертом.

Уже помытый в перчатках и маске, Алекс выходит в операционный зал. Больной на столе: желтушного оттенка кожа, синюшные губы, глаза полузакрыты, во рту трубка, по которой в легкие поступает дыхательная смесь. Он уже под наркозом. Обещал парню подойти к нему до операции и не подошел. Непростительная невнимательность. Хотя какая разница. Анестезиолог непрерывно вливает больному через вену руки плазму. Алекс оглядывается… привычная атмосфера: аппараты, трубопроводы, провода, блеск инструментов, дисплеи. Наверное похоже на космический корабль. Надо же о чем он сейчас подумал. Ладно… поехали. Алекс посмотрел на яркие светящиеся стрелки часов на стене: 7:02. Пора… над столом включилась бестеневая лампа. Алекс знал, что одновременно с ней начали работать видеокамеры, ведущие запись всех этапов операции. Команда в тамбуре начала смотреть «кино» с ним в главной роли. В операционной слышался постоянный шум, нагнетаемого в зал стерильного воздуха с ламинарным потоком, идущий через бактериальный фильтр. Очищаемый воздух смешивался с жужжанием анестезиологической аппаратуры, с легким гудением линий подачи кислорода и закиси азота. Работал вакуум-насос. «Черт, да тут у нас шумно» — это было последней посторонней мыслью Алекса до того, как он сделал первый разрез.


Стив, Роберт и Риоджи приехали в операционный блок с разрывом в 5-10 минут. Они были оживлены, тихонько переговаривались и оглядывались в непривычной для всех обстановке. Орган для пересадки был пока в лаборатории в био-контейнере и вынимать его оттуда на первом этапе операции казалось нецелесообразным. Привезут часа через четыре. Стив уже побывал в лаборатории, успел протестировать трансплант в последний раз и сообщил коллегам, что все показатели в норме. Ход операции каждый из них прекрасно представлял и команда была настроена оптимистически. Конечно что-то могло пойти не так, но Алекс такой опытный специалист, что даже, если в ходе операции и возникнет нештатная ситуация, он сможет все исправить.

Геронты приехали раньше всех и видели, как операционный блок начал наполняться людьми из бригады Алекса. Сам он появился одним из последних, поздоровался, но никто из бригады не стал с ним разговаривать, прекрасно понимая, что Алексу сейчас не до них. Пришлось переодеваться в робы, хорошо хоть масок не требовалось надевать. Наталья ходила к больному, о чем-то беседовала с анестезиологом. Все начали устраиваться у мониторов, которые еще не включились. В помещение заходили резиденты, тоже желающие наблюдать операцию. Конечно, они бы хотели пройти в операционный зал, но Алекс категорически отказался их пускать… «там и так орава, как на салюте 4 июля»… к тому же, это даже не было его решением. На операциях в рамках программы присутствие студентов и резидентов не разрешалось. Резиденты тоже занимали места перед экранами. Набралась небольшая толпа, где выделялись геронты: слишком дряхлые, и потому казавшиеся здесь неуместными. Оперирующих хирургов среди старых геронтов не было.

Наталья скорее всего могла бы добиться разрешения присутствовать на операции, тем более, что Алекс ей вряд ли бы в этом отказал, но стоять у стола в сторонке, ни к чему не прикасаясь, нет, это было бы просто унизительно. В который раз она сама себя спрашивала: а могла бы я ассистировать? Конечно могла бы. Наталья в своих навыках не сомневалась, но здесь был все-таки другой случай. С Алексом она никогда не работала, а он формировал свою команду только из «своих». Что ж, тут Наталья его понимала. Она бы тоже так поступала. Откуда он знает, чего она стоит как хирург.

Операция еще не началась, и члены команды тихонько переговаривались. Операция от них не зависела, а вот что будет потом, как себя их орган поведет? Тут уж Алекс будет ни при чем, а они как раз очень даже «при чем»… Наступят самые тревожные дни. Слишком много рисков. Самый страшный кошмар — бездействие трансплантата, то-есть их орган просто не заведется. И тогда нужна будет повторная операция, в успех которой никто из команды не верил. Начнутся ли иммунологические проблемы? Нет, это вряд ли, новая печень все-таки «своя». Не дай бог, откроется кровотечение… даже у таких хирургов как Алекс это, хоть и маловероятно, но бывает. А вот стеноз печеночной артерии, тромбоз, синдром обкладывания… еще как могут быть. Это уже точно будет по вине хирургов, но команде было бы не легче от того, что их орган погибает по чужой вине. Лишь бы все было нормально с воротной веной, чтобы не было никакого тромбоза. Что можно реально ожидать, так это проблемы с желчеистечением. Надо к этому готовиться. Инфицирование мало все-таки вероятно.


Майкл обо всех этих неприятностях не думал, плохо себе все послеоперационные процессы представлял, но кое-что почитал. Пять небольших карцином, без видимых метастаз. Операция должна дать хорошие результаты. Майклу очень хотелось позвонить Анне, девушке, с которой он познакомился вчера, и он совсем уж было собрался это сделать, но вовремя опомнился: еще только 6:50 утра. Девчонка спит. Он ей позже позвонит, часов в десять. Это уже приличное время. Сейчас Майклу было немного жаль, что он не хирург, если бы он сам оперировал, было бы о чем рассказать Анне. А так собственное участие в проекте… как его описать? Какие-то матрицы будущих органов в 3Д, Анне трудно будет себе такое представить, она не впечатлится его достижениями. Как сделать, чтобы впечатлилась? Пусть он не красавец, пусть не спортсмен, но зато он ученый и кое-что в своей области стоит. Надо, чтобы Анна это понимала. Операция началась, и Майкл не отрывался от экрана. Операционное поле: желудок, брыжеечная часть тонкой кишки и часть поперечной ободочной отодвинуты… печень поднята пока кверху, желчный пузырь, правая доля с карциномами… Майкл смотрел на открытый живот без ужаса и отвращения. Так вот какие они, гепатокарциномы: маленькие пенистые, более светлые язвочки, немного похожие на жирную салями или печенье с чипсами.


Наталья мысленно отметила отсутствие Люка и удивилась, что Стив ничего по-этому поводу не сказал. Если бы она была директором программы, она бы обязательно высказалась. Да, у сотрудника родился ребенок, и… что? Ребекки тоже не было в тамбуре, но Ребекка — другое дело. Зачем ей следить за операцией, что она в этом понимает. Смотрела бы, как картинки. Вечером, когда операция закончится, Ребекка появится, или по крайней мере позвонит. Да, и Люк конечно позвонит, в этом сомневаться не приходилось. Операция уже шла своим чередом и пока… тьфу-тьфу, не сглазить, все шло нормально. Впрочем, рано еще делать выводы, все неприятное и опасное впереди. Геронты рядом с ней тоже, не отрываясь, смотрели на экраны. Этот первый этап прямого касательства к ним не имел, вот второй и третий этап — вот что их по-настоящему интересовало. Как себя поведет их трансплант, как заведется, как начнет работать сегодня вечером, завтра утром… Если хоть сутки пройдут без осложнений, можно будет немного успокоиться. Как они все внимательно смотрят! Но понимают ли по-настоящему, что происходит в данный конкретный момент? Понимают, но не так, как она. Она и в операционной была бы на месте, но ее не позвали. «Координатор программы», — звучит весомо, но тускло. «Член команды либо хирург, либо ученый, а я…» — Наталья опять почувствовала себя загнанной в странную ситуацию посредничества, которая не приносила удовлетворения. Старые горькие мысли: не она сделала трансплантат из «ничего», как остальные, не она его пересадила на место больного органа, как Алекс… а что она? А она «мастер на все руки», а это значит ни то, ни се. Если бы она занимала в команде место Люка, она бы конечно наблюдала вместе со всеми остальными за процессом. Не потому даже, что сам процесс долгой операции такой уж интересный, а потому что только с командой можно разделить радость своего свершения, общей творческой победы. Странный он, оказывается, малый, этот Люк! Вместо тревожного и радостного единения со своими, он торчит в больнице, суетится насчет выписки своей так называемой семьи… или что он там еще делает? Такого от Люка она не ожидала.


Алекс не особенно заморачивался, кто из команды на месте, а кто еще нет, а вот Стив прекрасно видел, что Люк все не появлялся, хотя было уже почти семь часов. Неужели он мог так опаздывать. Понятно, ребенок, все такое, но чтобы не прийти на операцию? Это не лезло ни в какие ворота. Тем более, что он говорил, что обязательно придет. Может Люк вчера поздно вечером Алексу звонил, предупредил, что задержится? Спросить бы у него, но Алекс показался ему совершенно уже отрешенным от повседневных дел. Напряженный, сжавшийся как пружина, сосредоточенный на операции. Стив встретил этот его пристальный, отчужденный, устремленный вглубь себя взгляд. Алекс был с ними, но вместе с тем, его уже с ними не было… Стив просто не решился к нему лезть, тем более, что опоздание Люка не операцию можно было объяснить его обычным разгильдяйством, пофигизмом, укоренившейся недисциплинированностью, которую Дорсье себе умышленно позволял, показывая остальным, чего он стоит, утверждая свой статус в команде. Никто так себе не потворствовал, а ему было можно. Люк нарочно так себя поставил. Да, что толку злиться и негодовать? Не было у Стива такого права. К Люку формально было не за что придраться. Захотел — пришел на операцию, не захотел — не пришел. В данном случае не захотел, у него были другие проблемы, другие заботы… что, разве нельзя просто вечером позвонить и узнать результат? Можно. Стив наклонился к Роберту:

— Тебе Люк не звонил? Странно, что его нет.

— Да ладно, ты же его знаешь. Может всю ночь в больнице провел, не спал, решил отоспаться. Придет, куда денется. Ты, что, волнуешься?

— Не знаю. Не волнуюсь, но согласись, что это странно. Он наверное Алексу звонил, они же приятели.

— Ну, сейчас же у Алекса не спросишь. А, что ты раньше не спросил?

— Не хотел к нему лезть. К тому же я надеялся, что Дорсье придет.

— Он и придет. Надо бы ему позвонить. Иди позвони. Отсюда нельзя.

Стив вышел и буквально через несколько минут вернулся.

— Никто не отвечает.

— Ну, и что. Он где угодно может быть: в больнице, в банке, в спортклубе.

— А что, в больнице нельзя трубку взять?

— В некоторых больницах не так уж хорошо с рецепцией. Мы же не знаем, где он.

— Он мне вчера обещал быть здесь.

— Обещал — значит придет. Он же не обещал тебе не опаздывать. Операция многочасовая, успеет он еще насмотреться. А может в больницу его девушке позвонить?

— Как позвонить? Мы даже имени ее не знаем. Когда, он говорил, их выписывают? Может сейчас?

— Не помню. То ли сейчас, то ли завтра утром. Алекс знает.

Стив почувствовал, что им овладевает беспокойство, тревога, которую, как бы он себя не успокаивал, какие бы логичные доводы сам себе не приводил, не проходила. Мандраж, лихорадочное возбуждение, которое с каждой минутой только усиливалось, становилось бесконтрольным. Стив просто не мог взять себя в руки. Смятение не желало его отпускать: что-то случилось! Что-то плохое. Десять часов, Майкл выходил в коридор и отсутствовал довольно долго. Все, больше Стив ждать не мог, ему просто необходимо было узнать, что там с Люком происходит. Если он в бассейне… хорошо, черт с ним. Лишь бы все было в порядке. Майкл не успел усесться на свой стул перед большим, висящем на стене монитором, как Стив тронул его за плечо и сделал знак, что им вдвоем надо выйти. «Боже, что он от меня хочет? Ну, выходил я на какое-то время, это мое дело! Все-то Уолтеру надо контролировать. Лучше бы за Дорсье следил. Я-то здесь уже с пол-седьмого утра. Но Дорсье он конечно и слова не скажет… Дорсье у нас неприкасаемый…» — Майкл знал, что ничего этого он Стиву не выскажет и молча вышел вслед за ним в коридор:

— Майкл, ты сегодня сюда на машине или на скутере приехал?

— На скутере. А что?

— Вот и хорошо. Быстрее будет. Тебе надо будет съездить в одно место.

— Какое место? Я хочу операцию наблюдать.

— Майкл, доктора Дорсье до сих пор нет. Я очень волнуюсь. Мы все волнуемся. Ты заметил, что его нет?

— Ну, нет. Его и на работе два последних дня не было. Мало ли чем он занят.

— Нет, Майкл. Он обещал мне сюда приехать, но не приехал.

— Вы ему звонили?

— Звонил. Телефон молчит, включается машина.

— Он просто трубку не берет, пошлите ему текст. Текст он прочтет.

— Уже посылал. Ничего… ты сейчас к нему поедешь домой и все узнаешь. Я не хочу этого обсуждать. Надо ехать!

— Почему я?

— А кто? Мне доктора Найори послать? Или самому сбегать? Что за дикий вопрос!

— Давайте подождем.

— Нет, я больше ждать не буду. Езжай сейчас же. Это много времени не займет. Оттуда мне позвонишь. Вот его адрес.

Категорично, как всегда. И спорить бесполезно. Майкл молча кивнул и пошел в раздевалку. Доставая из шкафчика свою одежду и шлем, он и сам начал волноваться. Даже для Люка это было слишком. Он бы так или иначе позвонил Стиву и предупредил. Майкл уселся в седло, выехал на шоссе и пригнувшись к рулю, сильно превышая скорость, лавируя между машинами, помчался по адресу. Спина обтянутая черной кожей, черный наглухо закрытый шлем. Таким Майкл себя любил: не человек, а мощная сокрушительная машина, летящий в пространстве болид. Люк жил в Таусоне.

Стив пытался сосредоточится на действиях Алекса. Ближе к полудню первый этап операции завершился, из лаборатории доставили орган и сейчас вторая бригада готовилась начать его трансплантировать. Самое для них для всех главное… но Стива настолько заклинило на мыслях о Люке, что он почти не видел, что происходит в операционной. Украдкой поглядывая на Роберта и Риоджи он понимал, что их тревога тоже была почти осязаемой. Лицо Натальи оставалось бесстрастным. Если она и беспокоилась о Люке, то никак не давала им этого понять. «Как же хорошо она собой владеет. Я так не умею и учиться не хочу» — Стив ждал звонка Майкла, но тот почему-то не звонил. А может и звонил. В тамбуре они все без телефонов.

— Иди, Стив, сам Майклу позвони, уже больше часа прошло. Вообще, выйди в коридор. Нечего тут сидеть. Иди. — Роберт гнал его наружу.

Стив встал и поймал полный презрения взгляд Натальи, как бы говорящий «да, плюньте вы все на этого Люка, много ему чести…». Стив вышел в холл, проверил свой телефон: ни одного пропущенного звонка. Где же этот чертов Майкл! В конце коридора был небольшой кафетерий и Стив решил подождать там. Звонок! Наконец-то! Стив нажал на кнопку приема. Заготовленная фраза «что ты так долго не звонил…» застыла у него на губах.

— Доктор Уолтер! Я звонил Люку в дверь, никто мне не открыл. У них в доме консьержка, представляете… она сказала, что доктор Дорсье вчера пришел довольно поздно, но еще никуда не выходил. Понимаете?

— Ну? Может она не заметила?

— Она не могла не заметить. Все жильцы проходят мимо нее. В общем…

— Постой, а с какого часа эта женщина на работе. Может Люк очень рано вышел из дома.

Стив нарочно перебивал Майкла, отдаляя от себя то, что ему предстояло услышать. Но больше ждать было нельзя:

— Ну? Говори. Что там?

— Я вызвал полицию и в присутствии офицера консьержка открыла дверь. В общем… доктор Дорсье умер.

Стив молчал. Он ждал чего-то такого, но теперь растерялся. Майкл, не в силах выносить эту повисшую паузу, заспешил с подробностями, которые в сущности уже не имели никакого значения:

— Он, видимо, умер во сне. Лежал раздетый на кровати. Офицер вызвал следственную бригаду. Мне здесь находиться?… Ждать?… Я, получается, обнаружил тело. Что мне потом делать?

Стив опомнился.

— Да, побудь там, пока ты им нужен, а потом приезжай сюда. Мы вместе решим, что делать.

Интересно, что это они решат… что сейчас можно решить? Ага, формальности, похороны, оповещения, надо сообщить его девушке. Связаться с полицией, с руководством программой в правительстве, федеральном бюро, Центром здравоохранения. Все конечно будет официально, с сообщениями в прессе, международным резонансом… Вот еще что… надо всем сказать, сказать команде. Как это он скажет? Люк Дорсье, мол, умер, скончался во сне. А может и не во сне. В общем, нет с нами больше Люка, вот так, ребята.

Операция шла своим чередом, никакой возможности сообщить о случившемся Алексу не было, да они ему все равно бы ничего не сказали, совесть надо было иметь, человек и так напряжен сверх всякой меры. Узнает вечером. Сейчас все члены команды, наблюдающие за операцией, уже знали новость.

Второй этап операции проходил не так гладко, как первый: Алекс отвел трансплантат влево, тщательно перевязал вены надпочечника, впадающие в нижнюю полую вену, но когда она уже была выведена почти на всем протяжении от диафрагмы до поперечных вен, и Алекс свободно проводил пальцем позади нее, одна из вен надпочечника сильно закровила. Кровь отасасывали, микрохирург снова сшивал, даже в тамбур вылилось страшное напряжение, которое царило в операционной. На экране, показывающем лица хирургов, — на него никто особо и не смотрел, — все увидели, как по лбу Алекса катились капельки пота. Он стоял у стола уже 6-ой час.

И все-таки каждый из членов команды время от времени вспоминал о Люке. Он не пришел на операцию, он умер и никогда не узнает, как все проходило, и если все-таки операция будет успешной, и их трансплант заменит все функции удаленной печени, Люк не порадуется победе. Почему сегодня ночью, лучше бы завтра… тогда бы он успел насладиться достижением, он бы участвовал в триумфе, он как никто умел праздновать. Праздники были его стихией, его особым умением.

Когда без десяти семь вечера Алекс в изнеможении, с серым от усталости лицом, вышел из операционной, ожидая поздравлений, ему никто не пожал руки… Люди прятали от него глаза и глухо молчали. «Что это с ними? Все же нормально… неужели им нечего сказать? С ума что ли все сошли?» — Алекс вопросительно посмотрел на Наталью. «Алекс, Люк сегодня ночью умер.» — короткая, лишенная эмоций фраза, произнесенная Стивом, прозвучала сухо и невозмутимо, и от этого показалось особенно страшной. Алекс сел на ближайший стул и опустил голову на руки. Ни единого вопроса, Алекс вообще ничего не сказал. Может у него просто не было сил ни на что реагировать.

Стив ловил себя на том, что составляет в уме пресс-релиз и перебирает в уме кандидатуры для замены Люка, у них же теперь вакансия. Они не будут о ней официально объявлять, просто подберут несколько кандидатур и предложат им этот пост, а потом кандидаты пройдут через систему интервью. В понедельник и начнут. Почему он сейчас об этом думает? А черт его знает, почему… думает вот…, и даже уже знает, кому позвонит. Стив понимал, что в торопливости, с которой он подбирал замену Люку, было что-то страшно неприличное, но оправдывал себя тем, что программа должна функционировать, жизнь, мол, продолжается. Представлять Люка в морге было слишком невыносимо, Стив предпочитал думать о жизни. Майкл вернулся часа через три. Свидания с Анной он не отменил.

Роберт был убит ужасной новостью. Люку было 59 лет, совсем еще молодой мужчина, выглядел на 25. Как такой человек мог умереть? Мог конечно, потому что все ювеналы примерно так и умирают. Скоро им всем будет известны результаты вскрытия, но и так понятно: острая коронарная недостаточность. Развивается гипертрофическая кардиомиопатия. Проходит совершенно бессимптомно. Где-то мог оторваться тромб, хотя это не так вероятно. Неужели у Люка было кровоизлияние в мозг? И такое могло случиться. Вот, собственно, и все причины. Одна из этих вещей его убила, и они очень скоро узнают, какая именно. Какая, впрочем, разница. Роберт не испытывал особого сочувствия к ювеналам, они сами делали свой выбор, но… Люк. Какая утрата для науки, для команды, для его подруги и маленькой дочери! Ему самому 121 год, а он живет, а Люк… это несправедливо. Интересно, если сегодня вечером он после всех расспросов о том, как прошла операция, скажет Дороти, что у них умер Люк, заставит это ее отменить семейное мероприятие? Роберт знал, что нет… Дороти будет вздыхать, сокрушаться, говорить правильные слова, интересоваться, когда похороны, наверное даже посоветует ему не ходить, потому что это для него «слишком тяжело», но даже не заикнется о том, чтобы отказаться от ежегодного собрания отпрысков, где они с Робертом будут царить. Что ей Люк… ювенал, так, дескать, и должно быть.

Риоджи подумал, что похороны Люка будут для него репетицией своих собственных. Их научные регалии были в общем-то сопоставимы и он увидит, как ученого такого масштаба провожают. И все-таки… надо же: он собирается умирать, но не умирает и бог знает, когда это произойдет, а вот Люк не собирался, а умер… Жизнь такая странная.

Ребекка узнала, ужаснулась. Все ее колебания насчет вакцинации исчезли: что бы они там ей ни говорили, ювеналом она быть не хочет. Только геронтом. Она приняла решение бесповоротно и тихо этому радовалась. Умирать молодой и полной жизни в 59 лет, на пике успеха — это не для нее. Смерть Люка поставила финальную точку в ее решении. Стив поручил ей оповестить всех, кто его знал. Есть у него родные в Европе? Ей надо постараться найти членов его семьи. Здесь его друзей никто не знал. Люк, несмотря на свою популярность и легкий нрав, был одинок. Кто-то заплачет у его гроба? Может и никто. Жаль его, очень жаль, но вряд ли для кого-то его утрата станет трагедией, непереносимым ударом судьбы… а возможно это хорошо, что никто не будет страдать. Разве естественно хотеть, чтобы твой уход из жизни причинил другим страдания? Ребекка по привычке переводила размышления о простых жизненных явлениях в философскую плоскость, проецируя их на себя.

Майкл был в шоке, мертвое тело Люка так и стояло у него перед глазами. Бледный, в неестественной позе, с неплотно прикрытыми веками, с появляющимися синеватыми пятнами на руках. Сразу было понятно, что Люк мертв. Люк, модельный красавец, прекрасный спортсмен, молодой отец, любимец женщин, самый свободный и независимый член команды, яркий талант… и вот его уже нет. Все так быстро кончилось. Стоила ли яркая жизнь Люка такой ранней смерти? Майкл не мог этого для себя решить. Когда они с Анной сидели в ресторане, Майкл ничего ей про Люка не сказал, хотя собирался, как-то не нашлось повода. А еще он думал о том, что Люк теперь не поможет ему делать «сахарную косточку», а один он не справится. Майклу было обидно, что так получилось.

Алекс в эту ночь вообще не поехал домой. Он лег на больничную кровать в пустой палате и пару часов проспал, как провалился в бездонную черную дыру. Проснулся рывком и сразу вспомнил, что Люк умер. Как все плохо! И состояние больного было тяжелым, к утру у него сильно поднялась температура и надо было подождать хотя бы неделю, чтобы убедиться, что все в порядке. Алекс просто обязан был обеспечить этот порядок, ради Люка. Он ему это должен. Где-то там он увидит, что Алекс не испортил трансплант и порадуется. Да, что у него за мысли в стиле дурочки Мегги! Где-то там… увидит… ничего он не увидит, потому что никакого «там» нет. И все равно последний трансплант Люка должен прижиться, он приложит к этому все усилия. К ребятам в субботу он не пошел, слишком усталым и опустошенным себя чувствовал.

Наталья погрузилась в глубочайшую депрессию: не отвечала на звонки, не выходила из дому, не интересовалась делами в отделении. Еще сразу в пятницу ее попросили найти девушку Люка и сообщить ей ужасную новость. Наталья отказалась, и эту обязанность возложили на Ребекку.

Оказалось, что девушку зовут Габи, они с ребенком уже дома. Девушка выслушала Ребекку, но отреагировала довольно сдержанно: «Что ж, сказала она, мне очень жаль, но он, ведь, не собирался с нами жить. Так что я на него не рассчитывала.» — голос Габи звучал разумно, в нем не было никакого надрыва. К тому же новость о смерти Люка была ей уже известна, звонил юрист и просил приехать к нему подписать бумаги: Люк, как и обещал, оставил ей управление довольно значительным денежным трастом, положенным на имя дочери, имени которой он так и не узнал.


Похороны состоялись в среду. На них присутствовали многие ученые, коллеги, представители международных организаций. Родственников из Швейцарии представляла его пожилая сестра с мужем. Им предстояло на какое-то время остаться, чтобы продать квартиру и утрясти дела с наследством. Члены команды явились в полном составе, кроме Натальи. Ей звонили, и она всех заверила, что с ней все в порядке, но ей нужно время, чтобы прийти в себя. Сколько ей понадобится времени, чтобы продолжить жить, никто не спрашивал. Наталья впала в транс, граничащий с безумием: она была уверена, что будет следующей. Это танатофобия, боязнь смерти… Наталья все про себя понимала. Надо было идти к специалисту, но Наталья никуда не шла, а проводила одну бессонную ночь за другой, заснуть ей было страшно, потому что уверенность, что она умрет во сне, как Люк, превратилась в навязчивую идею.

Из многочисленных друзей-ювеналов, с которыми Люк провел так много счастливых часов, на похороны не пришел никто. Для них это было отвратительным мероприятием и пересиливать себя никто не пожелал. Несоблюдение условностей было визитной карточкой ювеналов, и Люк их за это конечно не осудил бы. Он и сам был таким. Члены его компании придумали себе расхожий предлог, чтобы не посещать ничьих похорон: мы хотим запомнить его живым…

В пятницу в городе опять вспыхнули сильные волнения натуралов против вакцинаций. В выходные они переросли в ожесточенные стычки с полицией. Разъяренные толпы заполнили центр, полиция применяла водяные пушки и слезоточивый газ, мэр Балтимора в панике звонил губернатору и просил вызвать национальных гвардейцев. Что с этим делать никто не знал, однако было понятно, что будет только хуже. Майкл смотрел по телевизору новости, уютно свернувшись на диване в обнимку с Анной. На экране пылали машины, молодые парни кидали в полицейских камни, национальные гвардейцы в полной амуниции теснили толпу и волокли людей в наручниках по земле. Выступали комментаторы, представители общественных наук, объясняли, что расслоение между возрастными группами усугубляется, следует проводить разъяснительную работу, бороться с нетерпимостью натуралов… Никто, правда, не говорил, как. Насчет вакцинации они с Анной пока ничего не решили, но склонялись к тому, чтобы вакцинироваться в геронтов. Выступления натуралов Анну ужасали, и Майкл о своем активном участии в движении ей говорить не стал.

На место Люка уже к концу следующей недели был приглашен ученый из Мельбурна, тоже ювенал. Майкл, рассчитывая теперь на австралийца, за судьбу «сахарной косточки» беспокоился меньше. Команде удалось не выбиться из своего расписания. Все шло, как было запланировано, даже смерть Люка Дорсье со временем всем стала казаться предсказуемой, и поэтому легче переносимой. Во всех опубликованных статьях-отчетах о успешных пересадках печени, было упомянуто имя доктора Дорсье. Ученые «старой школы» были в таких вопросах щепетильны.

Наталья на работу не вышла. Ее ждали долго, около месяца, но потом нашли замену. Женщина, действующий хирург-трансплантолог из Германии с ученой степенью по биоинженерингу, должна была вскоре приступить к работе. Сказать, что жизнь команды после смерти Люка, входила в свою колею, было бы неправильно, потому что, потеряв двух своих членов и пополнившись двумя новыми, она из колеи и не выходила. Эта интеллектуальная машина, с самым возможно высоким КПД своего времени, не могла разладиться в результате потери одного из своих блоков. Она вообще не могла разладиться, несмотря на несовершенство мира и временность существований конкретных людей.


Оглавление

  • Понедельник
  •   Стив Уолтер
  •   Люк Дорсье
  •   Риоджи Найори
  •   Роберт Клин
  •   Наталья Грекова
  •   Алекс Покровский
  •   Майкл Спарк
  •   Ребекка Хоффман
  • Вторник
  •   Стив
  •   Люк
  •   Риоджи
  •   Наталья
  •   Роберт
  •   Ребекка
  •   Алекс
  •   Майкл
  • Среда
  •   Стив
  •   Люк
  •   Риоджи
  •   Наталья
  •   Роберт
  •   Майкл
  •   Ребекка
  •   Алекс
  • Четверг
  •   Стив
  •   Люк
  •   Риоджи
  •   Наталья
  •   Роберт
  •   Майкл
  •   Ребекка
  •   Алекс
  • Пятница
  • X